Майские-Гавайские

      — Не поворачивайся, — Какаши тычет носом куда-то ей в спину, и Сакура недовольно куксится, понимая, что сейчас ситуацией владеет он.              Море раздувает мысли в её розовой голове. Миссис Хатаке. Она пробует фамилию Какаши на вкус. Соленая. Как и море. Как и его идеально-тонкие губы, скрытые за привычной маской.              Чертова маска! Сакура брыкается, чувствуя язык мужчины на своей обветренной коже. Какаши издевается. Он всегда издевается, усмехаясь в ответ на её неопытность, но сейчас особенно: нарочно действуя ей на нервы, мужчина стаскивает ткань с наверняка хитрющего лица и нежно дует на влажные из-за брызг и его слюны лопатки. Сакура с досадой чувствует, как кожа покрывается предательскими мурашками, а щеки начинают гореть. Млея под невесомыми прикосновениями, девушка вдруг понимает: будь они сейчас лицом к лицу, он ни за что бы не снял свою «броню».              Пожалуй, единственный плюс — это тот успокаивающий сознание факт, что Какаши не увидит её алеющих щек. Хотя о чем это она? Конечно же, он замечает её смущение, и для этого вовсе не требуется проницательного взгляда.              Какаши просто чувствует. Да, всё настолько просто.              И ей это нравится. Безумно. Внизу живота волнами растекается похабное тепло, и Сакура закусывает губу, боясь, что муж догадается о её единственном за эти долгие минуты желании.              Муж… смешно. Хатаке Какаши совершенно не идет брак. Ему бы и дальше пленять одним своим развращенным видом сногсшибательных девушек, что крутятся вокруг него, но никак не решаются залезть на стол. Вы что, какое «на»? Только «под».              А вот Сакура, наплевав на возможные — да стопроцентные! — пересуды и сплетни, умудрилась залезть. Она была ярой сторонницей того утверждения, что «сверху открывается прекрасный вид». Забавно: член Хатаке Какаши знало огромное количество женщин в округе и за её пределами, но вот губы… губы были настоящим табу.              Впрочем, Сакуре удалось и это.              — Ты напряжена, — недовольно мычит мужчина, притягивая её ближе к себе. Куда еще-то?! Сакура пыхтит, тщетно пытаясь выкарабкаться из загребущих лап Шестого Хокаге.              Бывшего Хокаге, потому что теперь все полномочия благополучно переданы Наруто. Тот буквально переполошил всю деревню, заглядывая в каждое окошко и с гордостью и ликованием в глазах вещая о своей сбывшейся мечте.              Помнится, они с Какаши дружно выдохнули: наконец-то свобода! Относительная — теперь Хатаке мог позволить себе уйти на заслуженную пенсию, но вот она… должна была и дальше пахать на благо деревни.              Если честно, ей нравилось помогать людям. Особенно когда удавалось вовремя распознать болезнь. А уж вытащить почти бездыханного шиноби с того света казалось и вовсе неслыханной удачей.              Конечно, было ужасно тяжело. Она постоянно уставала, и голова болела, из-за чего приходилось глотать таблетки ненормальными дозами. Какаши переживал — Сакура видела искреннее, неподдельное беспокойство в затянутых серой пленкой глазах. Глазах, полных приглушенной боли. В такие моменты он нервно отстукивал пальцами по подлокотнику кресла, жадно изучая её измотанное лицо.              В его власти было уволить её в любую минуту. И Какаши мучился этим выбором без выбора: не делать ничего, продолжая наблюдать за мутно-темными синяками, которые расползались под её глазами в знак очередной бессонной ночи, или же обменять работу в Госпитале, её счастье, на другое — человеческое, семейное.              «Ты напряжена», — Какаши постоянно говорил эту фразу, когда его всерьез тревожило её состояние. И Сакура, чтобы не волновать его почем зря, заставляет себя рассмеяться — заливисто, громко, как можно более искренне.              Это не ложь — она действительно счастлива в эту минуту. Какаши мягко, тепло обнимает её за талию, а море лепечет, взывая к благоразумию. Вода слишком спокойна и даже не бурлит, оставляя в покое два переплетенных человеческих тела, которые липнут друг к другу, сливаясь в солено-влажном поцелуе.              — Кто и напряжен, так это ты, — Сакура довольно хмыкает, чувствуя между ног возбуждение мужчины. Но Хатаке, поняв чересчур прозрачный намек, нисколько не смущается, лишая её исключительной возможности лицезреть его краснеющее лицо. Правда, дрогнувшую нижнюю губу Какаши скрыть не удаётся, и Сакура, облизывая губы и щурясь от слишком яркого Солнца, расплывается в хитрой улыбочке.              — Ты же знаешь, я люблю тебя, — его тихий шепот на её открытой чувствительной шее — и Сакура инстинктивно находит его ладонь, благодарно сжимая. Какаши такой теплый. Такой…              Их отношения до сих пор громко обсуждались в деревне. Она прикрывает глаза, мучительно вспоминая, как рассказывала родителям о Какаши, о том, как он позаботится о ней — он всегда, ВСЕГДА о ней заботился! — но мама всё равно кричала и била посуду, а папа… папа просто молча смотрел. Пронизывающе. Интересно, он тоже подозревал Какаши во всех грехах?              Боже, зачем она вообще пошла тогда к родителям! Знала ведь, что ничего хорошего из этого не выйдет. Мама никогда бы не приняла Какаши. Ей было плевать на то, какой из него хороший человек, плевать, что он поддерживал её дочь, буквально вытягивал её из депрессии, когда Сакура медленно умирала от собственного бессилия и ненависти к себе. Какая разница, что Хатаке Какаши — самый уважаемый человек в Конохе! Гораздо важнее, сколько ему лет.              Да мама быстрее согласилась бы выдать её замуж за Саске, человека, которому она была совершенно безразлична и который бы ушел из деревни сразу же, как они бы поженились. Просто потому, что Учиха — это великий клан, пусть он и запятнан кровью. На его фоне Хатаке выглядит убогой фамилией, которую носил самоубийца.              Просто потому, что Саске — парень её возраста, в отличие от «старика»-Какаши.              О, как же ей хотелось закричать, срывая связки, вцепляясь в мамино лицо, искаженное гримасой презрения и, как ни банально, страха. Страха оказаться объектом деревенских сплетен. Да, миссис Харуно боялась быть осмеянной толпой пьяных ублюдков.              «Успокойся».              Внутренняя не вопит, нет. Она предельно сосредоточена: вот уже больше полугода они вместе разгребают последствия того «семейного» разговора. И если отец посылает им ободрительные улыбки, то мама просто игнорирует.              «Это не моя дочь!» — так ведь сказала Мебуки, узнав, что они с Какаши всё равно собираются пожениться?              Сакура редко видела его в гневе. Правда, Какаши старался не показывать своей злости, но желчь и презрение просто выливались из него, не в силах больше держаться за оплеванные стенки сердца.              А сейчас он обнимал её, нашептывая на ушко слова признательности. И Сакура вдруг серьезно задумалась, почему Какаши вызывает в ней столько трепета, столько… чувств.              Он был её первым настоящим наставником. Другом. Тем небезразличным человеком, который ни за что не бросил бы её одну. Если бы её спросили, кто такой Хатаке Какаши, она бы ответила: «Всё».              Он не был для нее целым миром. Нет. Скорее, целый мир был для них двоих. Она чувствовала его плечо — а он чувствовал её. Они в унисон глотали воздух после слишком долгого поцелуя, одинаково опаздывали и вместе избавлялись от этой дурацкой привычки, обожали мять подушечки Паккуна, одновременно заканчивали чистить зубы, а еще вставали ровно в шесть утра. Конечно, Какаши пробовал возмущаться, но она легонько подпинывала его, и этот тюфяк устремлялся на кухню — посапывать на табуретке, опустив голову на стол.              До недавнего времени Сакура и не знала, что так, оказывается, можно. Ночевала в Госпитале, а если и возвращалась в свою одиночку-квартиру, то только в компании телефона, из которого доносились вопли мамы: «Почему на рынке мне говорят, что ты не бываешь дома?! Я что, должна выслушивать, как моя дочь шляется по ночам где попало?!»              Ей так хотелось ответить: «Нет, мам, ты ничего не должна. Ни своим незнакомым подругам, ни мне», но вместо этого Сакура вставляла ключ в замочную скважину, проворачивая им и дергая на себя дверь, и заваливалась спать. Голодной.              А потом она случайно увидела его.              Это было ближе к ночи — часов в одиннадцать. Она как обычно вышла на темную улицу, балдея от ощущения свободы и ветра в волосах. Рабочий день, по сути, был закончен, но она вновь взяла дополнительную ночную смену, не желая уходить домой. Домой… та необжитая квартира совершенно не пахла домом. У родителей Сакуре было всегда спокойно… безопасно. Уютно. Но туда она уже не вернется: надоело. Слушать эти бесконечные упреки, кивать, затыкать рот каждый раз, когда хочется отпустить язвительный комментарий, — мама шлепнет по губам и не посмотрит, что она уже взрослая девочка.              Сакура бы так и вдыхала холодный воздух, если бы случайно не посмотрела на яркие окошки на втором этаже Резиденции. В одном из них — она даже приоткрыла рот, не поверив увиденному, — вырисовывалась четкая фигура сенсея, который, видимо совсем отчаявшись, открыл скрипучие створки и скинул вниз сплетенную из лоскутков плаща Хокаге веревку.              Что он творил? Сакура подалась вперед, заинтригованная действом, а потом и вовсе, кинув на больницу прощальный взгляд, рванула в сторону главного здания в деревне.              — Вы прямо Рапунцель, сенсей! — она рассмеялась, заметив, как шуганулся Хатаке. Он даже полез наверх, цепляясь руками-ногами за худо связанную веревку. Такой смешной!              — Не бойтесь, я буду держать всё в секрете. Ну же, прыгайте мне на руки! Да не пугайтесь так, я вас поймаю.              В тот момент она была серьезна как никогда. И Какаши, как ни странно, понял это, отцепившись от страшно болтающейся взад-вперед веревки и полетев ей на голову компактным кульком.              Она едва успела поднять руки, схватившись за его сжавшуюся задницу, как за самое лучшее, что только было в её жизни, как они кубарем покатились куда-то в колючие кусты.              Это оказалось слишком волнительно: Какаши — то ли от еще не прошедшего шока, то ли от удивления — не спешил отодвинуться от нее или хоть как-то намекнуть на соблюдение приличной дистанции, а она продолжала часто-часто дышать, понимая, что на его упругих ягодицах останутся ужасные синяки. Отметины, оставленные её впившимися в мягкую плоть пальцами…              А после Какаши рассмеялся — хрипло, взволновав всё её естество, и так естественно, что ей вдруг захотелось словить его смех.              И, черт побери, она это сделала.              Мягким, дразнящим прикосновением к его закрытым маской губам. Руками, что, не выдержав, потянулись к чуть покрасневшим ушам, надеясь стянуть злополучную ткань.              Но ничего не вышло: Какаши, тряхнув головой, избавился от морока, вскочив на ноги. Он даже протянул ей руку, как истинный джентльмен, однако Сакура, оскорбленная и, как ей казалось тогда, униженная, проигнорировала теплый жест, поднявшись с земли сама и отряхнувшись.              — У тебя когда-нибудь был такой момент, когда хотелось сбежать с работы? — сенсей быстро оправился от неловкости, если таковая у него была, и теперь с философским видом глядел вдаль, рассуждая о собственной лени. Ну что за человек!              — С работы — никогда, но вот с остальным ни черта не клеится.              — Не выражайся, Сакура, — он нахмурился, посмотрев на нее с явным укором.              — А то что?              Она слишком поздно заметила, насколько расширились и потемнели его зрачки. Казалось, это сама ночь заявляла на нее свои права.              Неожиданно стало холодно.              — Тебе нельзя простужаться, ты же врач, — Хатаке предпочел проигнорировать её вопрос, вместо этого накрыв её дрожащие плечи привычным джонинским жилетом. Сакура поёжилась.              — Почему вы... это делаете?              Какаши взглянул на нее из-под своих длинных белых ресниц, горько усмехнувшись:              — Потому что больше некому.              А потом она уснула.              

***

      

      Он цеплялся за нее, но она наивно думала, что это он так проявляет свою заботу, обнимая её за такую узкую талию. Сакура вообще казалась ему хрупким цветочком, лепестки которого могли в любой момент опасть, а потом так же легко быть подхваченными спасителем-ветром. А в случае Харуно Сакуры этим дураком-ветром оказался именно он.              Хатаке. Хатаке Сакуры.              Какаши вот уже полгода одергивает себя, с удивлением понимая, что у них фамилия на двоих. Это так… странно — чувствовать, что рядом есть человек, который настолько срастился с тобой духовно, что оторвать его от себя больше не представляется возможным. Если он вообще когда-либо думал об их возможном разрыве…              Если честно, он был твердо уверен в том, что эта милая и — что самое удивительное — уверенная, решительная девушка никогда не посмотрит на него особым взглядом, которым так часто одаривала Учиху-младшего. Но то была её первая и невинная любовь.              Что же изменилось? В её зеленых глазах тогда, в ту ветреную ночь, оказалось слишком много эмоций. И он не смог отвести взгляда от её неравнодушного лица. Не смог — или не захотел.              Господи, она была такой доверчивой. Он не собирался быть очередным придурком, который бы смотрел на нее свысока, а то и вовсе не обращал бы внимания на медленно умирающую девушку, сокровище, которого почему-то никто в упор не замечал.              «Мужчины вообще в массе своей глупые существа», — так однажды сказала Пятая, счастливо икнув. Видимо, алкоголя в тот вечер и правда было достаточно.              Харуно Сакура целовалась неумело, по-детски и слишком боязливо. Да, она боялась — своей неловкости и вспыхнувших чувств, которым Какаши не позволил затухнуть.              Хатаке Сакура, напротив, отдавалась ему полностью. Целиком. О, как она стонала! Он, кстати, тоже. В такие моменты Сакура только сильнее притягивала его к себе, насаживаясь на член с каким-то сумасшедшим рвением.              Как околдованный мужчина, он не понимал, как этой розоволосой девчонке удалось настолько быстро затащить его под венец. Впрочем, нет: Сакура была женщиной. Юркой, хитрой и, несомненно, коварной женщиной, способной обвязать его томно бьющееся сердце тоненькими ниточками слюны.              После того короткого поцелуя они не виделись, наверное, неделю. А потом Сакура сама прибежала к нему, вся растрепанная, с какими-то бумажками, прижатыми к рвано вздымающейся груди, и потребовала немедленной его капитуляции. Он справедливо возмущался: мол, что это такое, вы не можете принудить Хокаге к пожизненному заключению с обручальным кольцом на безымянном пальце, но эта чертовка и слушать не стала: увела куда подальше, пригрозив своим несовершеннолетием.              Да они и не делали ничего такого! И вообще, ей на тот период было все двадцать четыре, а ложь в отношениях — самая страшная вещь, что он, конечно же, и объяснил. Правда, до нотаций не дошло: Сакура, не мешкая, притянула его за воротник нового плаща Хокаге, на этот раз стащив его маску заранее и даже не поколебавшись.              Её губы — чувственные, нетерпеливые, усмехающиеся — целовали его с таким ожесточением, что Какаши усомнился в том, что перед ним именно Сакура. Она всегда корила его за разглядывание порножурналов, а еще была всячески против женщин, которые доминируют. Видимо, у Харуно Сакуры были двойные стандарты…              Он бы схитрил, если бы сказал, что ему не понравилось. О, он старался не задеть её бедро жадным до ласк членом, и приходилось мастерски изворачиваться от её тела, которое слишком бурно реагировало на его аккуратные прикосновения.              — Сакура, дай подышать человеку, — мимо, как назло, прошел хитро улыбающийся Шикамару, которому доставляло явное удовольствие лицезреть еще одного мужчину, позволяющему женщине так над собой властвовать. И пусть Сакура только исследовала его рот, это уже можно было засчитать как поражение Хатаке Какаши.              Помнится, она залилась стыдливым румянцем и убежала на своих убийственных каблуках-шпильках к заждавшимся пациентам. Он даже немного приревновал.              А сейчас она так легко, так… просто льнула к нему, касаясь своей оголенной спиной его груди, успевшей уже порядком загореть под нещадными лучами эгоиста-Солнца. И Какаши позволял себе шептать ей на ушко горячие заверения в своей любви.              Сакура нежилась, время от времени потираясь своей поджарой, аппетитной задницей об его ноющий пенис, больно пощипывая кожу на его разгоряченных — и вовсе не от жары — бедрах.              Их отношения начались сумбурно и были подобны морским волнам: те бурлили, бушевали и, как это ни банально, сметали всё на своем пути. Только пока что сметали их с Сакурой, а не наоборот: мало того что вся деревня была настроена против них (старшее поколение так точно), так еще и родители Сакуры ставили ей ультиматумы. Признаться, Какаши даже думал уйти в закат, только крепкая рука миссис Хатаке не позволила ему покинуть другую половину кровати.              Её длинные волосы сейчас щекочут его лицо, и он усмехается, понимая, что маска оказалась как нельзя кстати. Правда, Сакура возмущалась и даже грозилась оставить его без плавок, которые и без того были единственными, специально не положив их в чемодан, но он успокоил её, горячо заверив, что ей принесет огромное удовольствие снимать эту тряпку с его улыбающегося лица.              И действительно: Какаши видел, как она тянула свои любопытные ручки к его щекам, с азартом в глазах проводя указательным пальцем по виднеющимся через неплотную ткань губам. Что ж, он тоже не оставлял её равнодушной, в свою очередь бережно очерчивая подушечками почти затянувшийся засос.              — Цунаде-сама просила передать, чтобы ты в этот раз постарался и привез ей ребеночка, — Сакура хихикает, подставляя шею для новых ласк, но он намеренно отворачивается, не желая больше оставлять на её коже синяки. Это её желание причиняет ему почти физическую боль. Разве засосы бывают красивыми? Это всегда отметины. Пусть они и принадлежат близкому человеку, это не значит, что надо уродовать свое тело, а потом втайне от чужих глаз любоваться последствиями проведенной ночи. Или дня. Или утра — это всегда происходит как-то стихийно. Какаши же любит стабильность.              Он хмыкает на её заявление, от которого разит такой издевкой, что он невольно отвечает в той же манере:              — А ты сама… хочешь?              Какаши замирает, забывая, как нормально дышать. А Сакура — молчит. Напряженно раздумывает.              — Не сейчас. Но твой возраст дает о себе знать, поэтому… — гадство! Она снова припоминает ему недавно выданное пенсионное удостоверение. Завидует — и намеренно пытается поддеть его такими дешевыми уловками.              Они собирались в отпуск в срочном порядке. К счастью, Шикамару вызвался проконтролировать процесс передачи шляпы Хокаге, ибо Наруто способен испортить даже такую простую ситуацию. Не то чтобы Какаши не верил в своего ученика… Скорее, Наруто просто очень сильно верил в себя.              Сакура же делегировала все свои полномочия Шизуне, но Пятая в очередной раз всех удивила, прилетев в деревню на крыльях любви к своей, как она нередко говорила, дочке. Сакура для нее была просто золотым ребенком, и она уж точно не собиралась отдавать свою драгоценность в руки такого человека, как Хатаке Какаши. Пусть у него и очень заботливые руки.              Хотя он слишком хорошо думал о Цунаде. Только эта взбалмошная женщина узнала о том, что её пуританка-ученица в кои-то веки собралась оторваться и вдоволь натрахаться, как она тут же отдала все свои хреновые сбережения в надежные руки обалдевшей от счастья Сакуры. Хреновые, потому что большую часть денег Пятая как обычно проиграла в карты. Да уж лучше бы долг выплачивала, чем дарила новоиспеченной миссис Хатаке такие суммы.              Конечно же, Сакура потратила их на одежду. Вот за что Какаши невзлюбил Яманаку, так это за её страсть к шопингу, которую она привила и своей подруге. На его справедливый вопрос, зачем им в отпуске вещи, Сакура только покрутила пальцем у виска. Видите ли, если ему так нравится ходить в одних-единственных плавках, то это не значит, что все остальные должны подстраиваться под его «вкусы».              А ведь он намекал почти открытым текстом! ЗАЧЕМ. В ОТПУСКЕ. ОДЕЖДА.              Они ведь будут одни в этом море! Никто их здесь не увидит! Но Сакура была другого мнения на этот соблазнительный счет.              В итоге, она накупила кучу купальников. Разумеется, все они в чемодан не поместились, и тогда она… купила второй чемодан! Сакура всегда решала проблемы по щелчку пальцев.              Но, видимо, пока он злился на нее, она успела отбежать подальше, являя его потемневшему взгляду две сползшие лямочки лифа.              Ей ужасно шел этот купальник — полупрозрачный, он словно насмехался над всеми попытками Хатаке раздеть её одним только взглядом. Однако Какаши быстро приходит в себя, стоит увидеть изящную покачнувшуюся фигурку.              — Сакура… слезай немедленно! — эта… девчонка заливается смехом, балансируя на носу опасно раскачивающейся на волнах яхты, а у самого Какаши сердце ухает куда-то вниз.              Видимо, к её ногам. Весь мир к её длинным загоревшим ногам.              — А ты подойди, давай-давай! — Сакура намеренно встает на пятки, заваливаясь назад. Она же упадет! Дура.              Море шумит, соблазняя. Но супруги Хатаке слишком любят риск, чтобы отказаться погрузиться в пучину целиком. Целиком и — вместе. Только вдвоем. Вот и Какаши не смеет отказаться от навязчивой мысли утащить Сакуру на самое дно, а потом всплыть на поверхность, зачесывая назад мокрые розовые пряди.              Подчиняясь какой-то неведомой морской силе, он разбегается по разгоряченной, обжигающей пятки палубе, срывая на ходу осточертевшую майку, а заодно и прилипающие к бедрам шорты, и, победно улюлюкая, хватает замершую от удивления и шока Сакуру, сгребая её и падая вместе с ней увесистой бомбочкой прямо в воду.              Мокрой и фыркающей она ему больше нравится. Похожа на милую кошечку.              — Хатаке-е, я тебя сейчас утоплю!              Нет, совсем не милую.