Майские-Гавайские

      Их яхта благополучно качается на волнах неподалеку от гостиничного комплекса, и Какаши присвистывает, наблюдая за потерявшей всякий стыд любимой женушкой.              Сакура вконец обнаглела: попрыгав на горячем песочке, она не утерпела и приземлилась прямо на пятую точку, являя себя во всей красе. Со спустившимися бретельками намокшего лифа и такими же влажными прядями розовых ярких волос она была ужасно сексуальна. И, черт бы её побрал, Сакура как никто другой знала об этом — и активно пользовалась его замешательством.              Откровенно говоря, Какаши пускал слюни. Но давать столь замечательный повод для насмешек не собирался, поэтому, демонстративно отвернувшись, пошлепал босиком до их личного домика, который они успели заранее снять.              Гавайи. Спокойный, размеренный шум привычно-теплых волн. Крики птиц — к счастью, не чаек — и безмятежность. В груди разливается забытая прежде нежность, и Какаши поднимает голову кверху, всматриваясь в голубое-голубое небо. Слишком идеально — так ведь не бывает, правда?              Когда они, довольные и мокрые аж по самые макушки (Сакура первая нырнула, он не виноват!), таки достигли желанного берега, на острове царила тишина. Это было настолько непривычно — не слышать болтовни на рынке или застенчивых разговоров смущающихся парочек, — что Какаши резко остановился, вдруг захотев в полной мере прочувствовать это размеренное дыхание природы — и больше ничего. Тишина-а…              А теперь он зачем-то снова бежит к людям, к гомонящей толпе туристов, оставляя позади и покрасневшую от недовольства Сакуру, и прекрасные тихие волны, и собственные сланцы, которые бросил на песок, желая погреть слишком долго обсыхающие ноги.              — Попа-ался! — видимо, добежать до кучки людей уже не получится: кое-кто очень шустрый вцепляется ему коготками в шею, больно царапая, а потом и вовсе опрокидывает на песок, смеясь на ухо.              Он медленно сглатывает, с ужасом понимая, какое громкое у Сакуры дыхание. Совсем как…              Додумать ему не дают, и слава богу. Сакура, ойкнув, решается на сумасшедшую идею, непонятно каким образом родившуюся в её примерной розовой головушке. Ну не сидится этой женщине на месте, что поделать?              — Та-ак… раскинь руки в стороны… хм… ноги! Ноги раздвинь! — её команды — просто нечто, особенно последняя, и Какаши до последнего сопротивляется, не понимая, к чему всё идет. Если к очередному сексу, то он не готов… Не готов! Сакура слишком напориста.              «Не готов, говоришь?» — ну вот, докатились: он уже разговаривает с собственным членом. Или член — с ним? В любом случае, в его страданиях и возможном раздвоении личности виновата одна любознательная и чрезмерно деятельная особа, которая, не обращая внимания на его попытки выкарабкаться, придавила все его конечности своим недюжинным весом, распластавшись по нему как морская звездочка.              — Я тебе вообще-то добра желаю! — добра? Добра?! А ничего, что в его плавках этот дурацкий песок, от которого потом будет всё чесаться?! Какаши бурчит, но быстро затыкается, понимая, что злосчастные песчинки залезают еще и в рот.              Отплевываясь и отхаркиваясь (Сакура на это воротит носиком), он смотрит на нее, как на предателя, но долго дуться не получается, поэтому Какаши предпринимает последний рывок — и с триумфом вскакивает на родные ноги, оглядываясь на оставленную после себя песочную кучу. Хоть куличики из нее лепить…              Он уже тянется за извиняющим поцелуем, когда видит, что Сакура и не смотрит на него вовсе. Ей, видите ли, гораздо интереснее пялиться на верхушки пальм и прикрываться от Солнца грязной после песка ладонью.              — Хочу кокос.              — Перехочешь, — он не удерживается от злорадной улыбочки, предвкушая грядущий скандал.              Она ужасно боится сгореть. У Сакуры вообще кожа очень нежная и мягкая, так что ей нежелательно находиться на Солнце с часу до четырех. Это самое пекло, но она всё равно продолжает упорно сидеть, жмурясь.              Зато сам Какаши наоборот подставляется под палящие лучи, потому что — он в этом более чем уверен — темная, загоревшая кожа будет прекрасно гармонировать с белыми волосами.              Сакура замечает его мечтательную ухмылку, адресованную ей, и мастерски парирует, уже примерно понимая, о чем он тайно вздыхает:              — Седыми!              Лицо Какаши тут же омрачается. Ну что за девчонка! Седыми — голубыми, а он всё равно неотразим. Иначе обручальное кольцо не блестело бы так ярко на Солнце, радуя глаз.              Лучшая стратегия — игнорирование, и хотя в их супружеской жизни эта привилегия целиком и полностью принадлежит миссис Хатаке, Какаши тем не менее подрывается с места, устремляясь к домику, дожидающемуся новых хозяев.              Он слышит, как Сакура, не желая оставаться на пляже одна, настигает его, рвано дыша в спину. Запыхалась, бедная. К счастью, из активного отдыха у них запланирован только секс, так что этой незадачливой спринтерше не придется маяться. Все-таки они уже занимались этим раньше…              — Ты обиделся? — смешно. Он и правда не может сдержать рвущегося наружу смеха, поворачиваясь к жене с изумленным видом. Её раскаявшееся личико такое милое, что Какаши чуть ли не мурчит, гладя розовую макушку. Почаще бы так.              — А ты извиняешься?              Сакура фырчит, тут же разворачиваясь от него на все сто восемьдесят градусов. Гордячка. Впрочем, Какаши тоже уступать не планирует, поэтому вместо очередной волны препирательств с хитрым видом направляется к домику, который расположен как можно дальше от остальных отелей. Сакура ненавидит, когда их отдых нагло прерывают, будь это Наруто, Пятая или же куча незнакомых туристов. Какаши это вторжение в частную жизнь тоже мало чем привлекает, а в некоторых случаях даже кое-чего лишает.              Когда он платил за отдельный дом, вдобавок к предоставлению различного рода услуг он отдельным пунктиком пометил гамак. Конечно же, об этом прекрасном решении Сакура не знала до сих пор, но Какаши решил перестраховаться, первым добежав до натянутой между двумя пальмами сетки.              О, какое же это блаженство! Он плюхается в гамак, как обычно падает в кровать после особо тяжелого дня, и с наслаждением закатывает глаза. Боже, да ведь он даже не вспоминает о злой и неудовлетворенной Сакуре, которая глядит на гамак с самоубийственным видом и явно строит планы мести, если не медленного расчленения своего мужа на органы.              Какаши готов поклясться, что её взгляд сейчас не сулит ничего хорошего. Однако Сакура вместо того, чтобы упасть на него следом, придавив и еще и попрыгав сверху, оставляет мужчину в покое, решая отдохнуть где-нибудь в другом месте.              Хатаке даже испытывает некоторое подобие разочарования, глядя на знакомую выпрямленную спину. Вот так… просто? Эта невозможная женщина вот так просто уйдет?              Словно чувствуя на себе его взгляд, Сакура таки оборачивается. Правда, с коварной улыбочкой, предвещающей огромные проблемы: не бывает так, чтобы миссис Хатаке что-нибудь учудила, а потом это обернулось праздничным салютом… не бывает.              — Сладких снов, — о не-ет, ему уже страшно… Сакура прикладывает палец к губам, а искры в зеленых глазах так и пляшут, так и смеются. Что он будет делать, когда его шарахнет очередным любовным разрядом? Он ведь не выживет. Пойдет ко дну — медленно, хватая ртом воздух и длинные розовые пряди в нелепой надежде спастись.              Сейчас же его первостепенная задача — не запутаться в сетях гамака, как это случилось с чувствами к Сакуре. Впрочем, Какаши уверен, что в этот раз выкарабкается: любовные сети гораздо крепче. А еще они ужасно клейкие — совсем как у паука.              У Черной Вдовы, например. А что? Они с Сакурой характерами очень похожи. Обе — просто непробиваемые женщины. И обе прекрасно справляются без инфантильных мужчин.              

***

      

      Какаши такой… такой говнюк! Занял вакантное место и теперь, небось, дрыхнет. Раздраженная донельзя, Сакура меряет шагами небольшую комнатку, в которой большую часть занимает кровать, а остальную — непонятные свитки.              «Кто вообще читает на отдыхе?» — возмущается Внутренняя, так же нервно расхаживая в подсознании. Сакура согласно кивает, вторя самой себе.              Какаши совсем от рук отбился! Сначала гамак, а потом что? Отдельная спальня? Дом? Дети?!              «Ты слишком себя накручиваешь», — на этот раз Внутренняя не поддерживает её идею утопить мужа в раковине, пока тот будет чистить зубы.              Бабник — он и есть бабник. Они не меняются. А Какаши — мужчина номер один! Сакура недовольно пыхтит, вспоминая откровенную обложку журнала «МУЖчина моей мечты», на которой Хатаке, на секундочку, представал перед огромной женской аудиторией в ни черта не прикрывающем халате. И плевать, что эта фотография была сделана еще до их женитьбы. Да что там! До их знакомства.              Он же просто ходячий секс! Естественно, она еще девчонкой вырезала обложку и теперь хранила её в самом потайном месте — за стиральной машиной. Туда Хатаке точно не сунется. Делать ему нечего — стирать свои замаранные в сперме трусы.              Ох, зря она это… подумала. Щеки вспыхивают, и Сакура с отчаянием чувствует, как тело реагирует на далеко не чистые мысли. Осторожно залезая пальчиками под ткань заметно увлажнившихся трусиков, она, смущаясь и почти не дыша, начинает себя ласкать.              «Давай позовем Хатаке», — молит Внутренняя, еле сдерживаясь, чтобы не застонать. Сакура, наоборот, даже не пытается себя контролировать: задрав голову кверху, она в нетерпении надрачивает клитор, облизывая сухие губы и сдавленно пристанывая.              — Ка-ка-ши-и-и…              Вверх-вниз, вверх-вниз, давай, еще!.. Настырные пальчики входят в сочащуюся соками промежность, и Сакура с шумом выдыхает, слыша чересчур громкий хлюпающий звук. А потом еще один, и…              «В бассейн!» — командует мозг, и Сакура послушно хватает лежащее на стульчике полотенце и, срывая на бегу ставшие ненужными трусики, бежит к спасительной воде, стараясь скрыть следы своей недавней страсти.              Вода встречает её приятной прохладцей и стайкой мурашек, расползающихся по чувствительной коже. Успокаиваясь, Сакура поочередно касается дна сначала правой, а затем и левой ногой. Вместе никак не получается: ростом не вышла. Обычно она ходила на каблуках, свысока взирая на незадачливых медсестер и секретарш — это уже вопрос к невероятно трудоспособному Хатаке, — но теперь… в босоножках, а чаще и вовсе с голыми пятками, Сакура чувствовала себя малышкой рядом с высоченной стеной под названием «Какаши». Серьезно, ему что, других положительных качеств не хватает? Как ни крути — идеальный мужчина… муж.              Стоит только подумать — и вот, пожалуйста: Хатаке Какаши собственной персоной! Разморенный, довольный и зевающий. Отвратительно… прекрасен. Сакура хмыкает, замечая его прояснившийся взгляд: мужчина, окончательно избавившись от морока, замирает в проеме. Она более чем уверена: у Какаши, того самого развратника-Какаши, повидавшего на свете массу любовных удовольствий, перехватывает дыхание.              И Сакура, прикасаясь к себе и выставляя напоказ торчащие соски, вдруг загорается мыслью, сможет ли Хатаке кончить так же быстро, как и она недавно.              Конечно, это стоит проверить. И конечно, они займутся этим прямо сейчас.              Она заставит его кончить. Нежно, с её именем на распухших от частых-частых поцелуев губах. Снова и снова.              И снова.