Backfire

Чонкук тяжело сглатывает. — Я люблю тебя. Эра моргает — сердце замирает от его низкого шёпота. Нет, ей, должно быть, послышалось. — Прошу прощения?.. Чонкук дрожащим выдохом выпускает воздух и поворачивается к ней. Воздух кажется густым и вязким: его тёмные глаза смотрят на неё с такой силой, что Эре кажется, будто она подошла слишком близко к камину — и вся её нервная система вспыхнула изумлением. — Я просто… эта фреска, и ты… и… — его голос спотыкается о её ошеломлённое выражение. — И этот дом… — Он с раздражением вздыхает и проводит рукой по волосам, глядя на неё — словно пытаясь заставить её понять.

Что он вообще должен был сказать?

Ты, скорее всего, любовь всей моей жизни. Но я поклялся причинить тебе боль, и я обязан жениться до двадцати одного, и мне никогда не позволят жениться на тебе.

Лучше надеяться, что она его неправильно услышала, и не говорить ничего подобного. — Чонкук, — твёрдо говорит Эра. — Тебе есть что мне сказать? — Ч-что ты имеешь в виду? — Он снова тяжело сглатывает под её взглядом — умоляющим, пристальным, аналитичным и отчаянным. — То, что ты правда хочешь мне сказать, — отвечает Эра почти умоляюще. И Чонкук целует её — перед фреской его родителей, перед их признанием в любви — и надеется, что этого достаточно. Но этого никогда не будет достаточно: из-за того, кто они, и из-за того, где они стоят. Эра замирает, разум на мгновение пустеет, а затем ярость накрывает её целиком, и она отталкивает его. — Нет. Я имела в виду не это, — как можно ровнее произносит она, пытаясь погасить пламя в глазах, пока Чонкук выглядит убитым — и ещё так, будто она его ударила. Она дрожащим выдохом выпускает воздух. — Ничего? Совсем ничего ты не хочешь мне сказать? Он настороженно качает головой. — Эра, что происходит? Прости, что поцеловал тебя, я… я неправильно понял обстановку. Я никогда не хочу, чтобы тебе было неловко-. Эра усмехается. — Ты никогда не хочешь, чтобы мне было неловко? — бормочет она себе под нос. — Лжец. Чонкук раздражённо вздыхает. — Я сделал что-то не так? Кроме поцелуя — я правда очень за это извиняюсь. Я думал, ты хотела этого так же, как и я. — А я не хочу, — Эра сжимает зубы на нижней губе, чтобы глаза не наполнились слезами. — Не хочу. Не буду. Не стану. И она резко разворачивается и вылетает из гостиной. Чонкук смотрит в пустое пространство перед собой, проводя рукой по лицу в бессильной ярости; в груди тупо ноет. — Чёрт, — ругается он. — Чёрт! Зачем он это сделал? Зачем он поцеловал её? Ему бы радоваться, что хоть у одной из них хватило ума не ответить. Так почему же он чувствует, будто она проткнула его серебряным клинком раз десять?

***

Он сказал Эре, что любит её, в шесть тридцать; сейчас было половина восьмого, и она так и не вышла. Ужин был для Чонкука непривычно безвкусным — каждый кусок глотался как песок, пока разум снова и снова прокручивал каждое его слово и каждое её слово и то, как она смотрела на него так, как он никогда раньше от неё не видел. Что-то было не так. — Чонкук, что такое шахматный клуб? — Юбин чешет затылок. Три головы её братьев и сестёр мгновенно дёргаются в её сторону. — Откуда ты знаешь про клуб, Юбин? — требует Юна. — Я слышала, как Чонкук говорил о нём через стену, — бормочет Юбин, понимая, что сказала то, чего не следовало. Чонкук бледнеет. — Что ты имеешь в виду, Бинни? Когда? — В поместье Пак. — Слава богу, тут есть скамейка! Ненавижу стоять на холоде, я предпочитаю сидеть, — наполовину ноет Юбин, прижимаясь к Эре. Старшая девушка смеётся и гладит её по волосам. — О, леди Мина, он должен был сделать ещё хуже, если план по сбору сведений о ней провалится. А он провалился. Видит бог, как ей удалось выкрутиться из этого. Юбин хмурится, глядя на занавешенную стеклянную дверь, через которую они слышат каждое слово. — О ком они говорят? — Тише, — мягко, но твёрдо останавливает её Эра. — Что ты имеешь в виду? Ты донесла на неё? Это голос Чонкука. — Ну да. Как ты и велел: шпионить за ней и добыть информацию. Тело Эры каменеет. — Я правда думала, что клуб станет последним гвоздём в крышку гроба. — Ты сказала директору про шахматный клуб? — Конечно. Чтобы пришёл её покровитель. Ты сказал, что хочешь знать, кто её покровитель, чтобы мы получили преимущество. Жаль, что не сработало: мы бы смогли сделать то, что ты сказал. Помнишь? Избавить учеников нашего общества от такой отвратительной угрозы. — Эра не сказала мне, что это, хотя я много раз спрашивала. Дыхание Чонкука срывается. — Эра тоже это слышала? Кулак Чонкука зависает над её дверью. Завтра они уезжают на рассвете и не вернутся раньше двадцать седьмого. Долгие, мучительные дни станут ещё длиннее, если он хотя бы не попытается объяснить это недоразумение Эре. Он тяжело выдыхает и наконец стучит. Потом ещё. И ещё. Каждый раз — тишина. — Юна, — Чонкук ловит проходящую мимо сестру за локоть. — Можешь зайти и сказать Эре, что мне нужно с ней поговорить. Юна смотрит на него подозрительно, стучит в дверь. — Эри, Юна заходит. Она проскальзывает внутрь и закрывает дверь. Чонкук слышит шорох и невнятное бормотание, и его глаза расширяются, когда Юна распахивает дверь с тревожным выражением. Он смотрит в комнату. Она пустая — никаких личных вещей. Сердце Чонкука проваливается в живот. Он делает дрожащий вдох, осторожно открывает шкафчик — будто Эра может быть внутри. Потом следующий. И следующий — пока не переворачивает каждое возможное укрытие в комнате. — Где она?! — ревёт он так, будто у Юны было больше ответов, чем у него; но она кажется такой же потрясённой. Он слышит, как открываются и хлопают двери, как снова и снова произносят её имя. Чонкук оседает на пол.

***

Проходящие дни стали для Чонкука пыткой. В голове — едкая вина и воображаемый ненавистный взгляд Ли Эры. Старшие сёстры отказывались с ним говорить; в их головах бесновались теории о намерениях Чонкука относительно их любимой Ли Эры, хотя ни одна из троих не села и не сказала прямо, что на самом деле произошло. Юбин предпочитала компанию кузенов — её собственные братья и сёстры то мрачнели, то кипели враждебностью. Поместье Чонов было таким же мрачным и гнетущим, каким он его помнил: два ухмыляющихся дяди, чопорные тётки, горькие кузены — и отец, отчаянно пытающийся оставаться властной фигурой в доме, который, в отличие от остальной страны, знал о его колеблющейся приверженности реторским идеалам. Невыносимо. Чонкук чувствовал себя таким же на их обычном семейном ужине: в огромной столовой центральный стол из красного дерева был настолько длинным, что иногда ему приходилось щуриться, чтобы рассмотреть другой конец. И всё же он прекрасно видел злорадство в глазах дядей. — Чонкук, сегодня я получил довольно любопытное письмо, которое касается тебя, — начинает лорд Чон Джэджун с злой улыбкой. — Читалось, скажу я тебе, шокирующе, — подхватывает лорд Чон Джаспер. — Брат велел мне прочесть, потому что сам не мог поверить, что тема может быть такой. Отец Чонкука, Чон Джэсоп, поднимает взгляд с суровым выражением. — И что же содержалось в этом письме? Младшие братья нервно сглатывают, переглядываясь в поисках поддержки. Женщины за столом смотрят, затаив дыхание, с внимательными взглядами, но, как обычно, молчат. Чонкук даже не может заставить себя проявить любопытство — ему было всё равно на что угодно в последнее время; он просто втыкает вилку в утиную грудку на тарелке. Джэджун прочищает горло. — Что-то о том, что наш дорогой будущий герцог… связан с простой девушкой. Вилка Чонкука замирает, почти звякая о стол. Все головы резко поворачиваются, чтобы поймать его реакцию; некоторые кузены издают слышимые вздохи ужаса. Чон Джэсоп моргает и наклоняет голову так, что это можно было бы принять за безразличие. Но, даже не глядя на него, Чонкук по голосу понимает: герцог Чон в ярости. — Это правда, Чонкук? Чонкук дрожащим вдохом смотрит на Юну и Йесыль; их глаза умоляют его сказать «нет». — Да. — Громче, мальчишка, — огрызается отец. — Это правда, отец, — Чонкук прочищает горло и говорит твёрже. — Великие небеса, это не какая-то шутка— — Я люблю простую девушку. Я влюбился в простую девушку. И для меня в ней нет ни унции «простого». Он встречает пылающий взгляд отца своим — огненным и решительным. — И мне не стыдно.

***

— Ты серьёзно это сказал? — вздыхает Юна, протягивая ему ткань со льдом. Чонкук морщится, когда холод шипит о пульсирующей щеке. — Я правда люблю её, Юна. — С каких пор? После того, как ты пытался выставить её из институтов? Чонкук вздрагивает снова — только на этот раз не от физической боли. — Если оглянуться назад, я понимаю, что это было задолго до того, как я признал это сам себе. До такой степени, что выбрать общество вместо неё уже было невозможно. Сестра смотрит на него тем самым выражением, которое он ненавидит: жалость — будто он безнадёжно потерян. И, возможно, так и было. Отвергнутый Эрой, всеми друзьями и теперь ещё и семьёй. — Ты должен был сказать ей, — снова вздыхает Юна, быстро собирая лекарства. — Да, — бормочет Чонкук. — И это всё? Ты больше никогда не заговоришь с Ли Эрой? — требует она. — Ты сможешь жить, так и не сказав ей всего, что на самом деле чувствуешь? — Я сказал, Юна, — почти шепчет Чонкук. — Я не думаю, что этого было достаточно. — Брось. Ты принижаешься. Ты— ты… Господи, брат, ты настолько импульсивно тупой, что меня тошнит! Иди и используй свою толстолобость во благо — и на этот раз найди способ выбраться отсюда и поговорить с ней! — Но я думал, она никогда-. — Откуда ты можешь знать, если ты не говорил с ней с двадцать третьего? Как ты мог дать этому загноиться целыми днями? Любовь — это тебе шутка, Чон Чонкук? — Конечно нет! — огрызается Чонкук. — Я найду её и скажу ей всё. А потом… я смогу быть в мире с тем, что Эра будет меня ненавидеть

***

Чонкук пытался сбежать множество раз — и глубокой ночью, и на рассвете, и посреди дня. Двери дома оставались заперты, если не было получено нужное разрешение. Ворота вокруг поместья было невозможно перелезть — да, он пытался много раз, только снова и снова соскальзывал по бесконечным прутьям. Охрана у дверей его покоев была особенно больным местом; еда, которую приносили ему в комнату, тоже била по самолюбию и суверенности; а невозможность писать письма приводила его в ужас. Он был заперт в этом гигантском пространстве один, без единого разрешённого посетителя. Почти наступил январь. И когда небо снова почернело, Чонкук на цыпочках подошёл к двери покоев и напряжённо прислушался сквозь толстую, укреплённую золотом дверь. Он прижал ухо к замочной скважине. — Его светлость… срочные дела… завтра. Глаза Чонкука расширяются. Это может быть шансом для великого побега. Эра провела остаток каникул в школе, сбежав из дома Чонов. Учёба начиналась снова второго января, но некоторые ученицы вернулись уже сейчас — большинство до смерти устали от дома. К счастью, сёстры Чон не входили в их число, а вот Ким Амелия — входила. — Эра, я заметила, что твой сундук до сих пор собран в комнате, — поднимает тему леди, когда они пьют чай в кабинете. Она моргает. — Да, Лили. — И почему? — строго спрашивает девушка. Амелия глубоко хмурится, а потом надувает губы. — Только не говори мне… О, Эра, почему? — Нечто подобное всегда было неизбежно, — уклончиво отвечает Эра с маленькой улыбкой. — Не волнуйся. И дни шли один за другим — довольно радостно, несмотря на тяжёлые мысли, давившие на её совесть. Эра утопала в библиотечных книгах и долгих прогулках с другими учёными, слушая глупые истории Амелии о реторской элите и о том, как она росла. Последние мгновения блаженства, прежде чем ей пришлось бы столкнуться с неизбежной дилеммой, которую она так ловко избегала. На следующее утро в дверь поспешно влетает человек, с которым ей так срочно нужно поговорить. — Эра! Всё в порядке?