Вдох-выдох

Маша долго смотрит на Разумовского – цепкий взгляд глаза в глаза, синева в синеву. Медленно поворачивается спиной, чуть наклоняя голову вперед, и проводит по шее рукой, по привычке убирая несуществующие волосы, поворачивает голову в бок, позволяя свечам обвести острый профиль: - Расстегни, пожалуйста. Сережины пальцы чуть трясутся, нащупывая тоненький замочек, но не от волнения или страха. Скорее, старая реакция организма, которая подугомонилась за этот год. Молния плавно разъезжается, обнажая светлый ряд выпирающих позвонков, теплые ладони ложатся на Машины плечи, мягким движением освобождая их от плена бархата. Ткань стекает на бедра, вынуждая девушку скользнуть руками по ногам, заставляя платье упасть на пол. Шаг, поворот, шаг. Изумрудный бархат остается лежать на ковролине. Сережа завороженно смотрит на девушку, отходя назад. Взгляд сбивчиво носится по всему телу, желая съесть и запомнить, но времени словно слишком мало. Черное кружево изящно очерчивает грудь, тонкий ремешок портупеи тянется от ложбинки на шее до последнего ребра. Никакого поролона, пуш-апа, жестких косточек и бантиков. Плетение аспидного цвета и несколько узких полос кожи. - Как я жил раньше? Я хочу запомнить, хочу сфотографировать глазами, чтобы отпечатать в памяти – это самое надежное хранилище. Я возбужден, я влюблен, я горю, - резко приходит внезапное осознание, и Сережа стремительно сокращает дистанцию, накрывая Машины щеки ладонями, упираясь носом к носу. – Ты единственное, чем я ни с кем не хочу делиться. Поцелуй. Пылкий, долгий, обжигающий губы. Язык мягко ведет по небу, очерчивая зубы. Тонкая ниточка слюны между губами в секундной попытке отдышаться, но Сережа целует вновь. Хотеть касаться. Он не хочет оторваться, не может оторваться. Он никогда ничего и никого так не хотел всеми фибрами души, каждой клеточкой тела, как конкретную женщину в эту минуту. Руки сами собой подхватывают Машу, укладывая на постель. Никакого шелка и скользящего атласа – Разумовскому никогда не нравилось, как электризовались волосы, как такая простынь липнет к телу. Хлóпок. Багряный хлопок. Сережа не может отказать себе в удовольствии любоваться телом любимой женщины на контрасте светлой кожи и бордовой постели. Совсем как ее губы на первом свидании. И вновь поцелуи. Скулы, плечи, грудь сквозь бра – он еще успеет наглядеться на совершенно обнаженную девушку. Сережа пересчитывает ребра губами, спускается к животу и расцеловывает тонкие полосочки белесых шрамов на бедрах. Поцелуй в колено, и туфли поочередно оказываются сняты. Разумовский нежно стягивает белье так не вовремя схваченными тремором пальцами и приникает языком, на что Маша тут же отзывается высоким стоном, пробираясь в огненные пряди пальцами. В подобные моменты Вивальди резко перестает быть Сережиным любимым композитором, и «Времена года» падают на второе место рейтинга. Лишь бы снова услышать этот томный стон с придыханием – и он слышит, стоит ему вновь коснуться клитора кончиком языка. Пальцы резко сжимаются в копне волос, оттягивая до легкой боли. Громкий вскрик и тихое: - Сереженька… - и от этого шепота даже стоны съезжают на второе место, заставляя Вивальди довольствоваться бронзой. Он поднимается к лицу порхающими поцелуями, долго смотрит в глаза и ненавязчиво касается приоткрытых губ девушки своими. Трепет. Спустя год, все еще трепет. Темные волосы раскиданы по простыне, глаза блестят в свете свечей. Как же она красива. - Прости меня. - Солнышко, прекращай. Ты извинился уже достаточное количество раз, - Маша шепчет со сбитым дыханием, фокусируя взгляд. - Я решил, что недостаточно, - Сережа меняет положение, притягивая к себе девушку, и садится на край постели, сажая Машу сверху. Как же ей нравится то, как Разумовский становится увереннее рядом с ней. Это безумно возбуждает. К Маше еще не до конца вернулась ловкость пальцев, но пуговицы Сережиной рубашки все же поддаются и наконец открывают доступ к его груди. Может, девушка бы и позволила себе разорвать ткань, будь в ней уверенность, что это не единственный экземпляр в мире. Щелкает застежка бра, и Сережа откидывает ненужное кружево в сторону. Он внимательно смотрит на Машино лицо, когда чуть тянет кончиками пальцев за портупею немного ниже шеи, и получив уверенный кивок, притягивает за ремешок девушку, заставляя коснуться твердыми сосками собственной груди. Кожа к коже. Ближе некуда, а хочется. Если Маша не перестанет тереться бедрами о ткань брюк, он кончит прямо сейчас, словно подросток. Она словно читает мысли: - Ты еще одет. Это нечестно, - девушка тянет за руку, вынуждая подняться. Обнаженное тело в одной портупее в свете свечей выглядит бесподобно. Рука с тонким обручальным кольцом расстегивает пуговицу на болезненно туго сидящих брюках и тянет молнию вниз. Сережа помогает избавить себя от белья и опрокидывает девушку на диван, нависая сверху. - Покомандуй. Мне нравится тебе подчиняться. И Разумовский принимает эти правила игры, отпуская себя: - Ножки, моя девочка. Но даже командовать у него получается ласково. Маша послушно разводит стройные ноги, давая мужчине нежно касаться пальцами. Он вводит сначала один, потом второй, медленно двигая. - А возбужден здесь не я один. Скажи мне, чего ты хочешь? - Хочу тебя, - девушка сипло стонет. И Сережа готов выполнить любую ее прихоть. Напряженный член, распределяя влагу, касается клитора, заставляя Машу резко выдохнуть сквозь сжатые зубы. - Нет, прошу, не сдерживайся. Будь хорошей девочкой, не лишай меня своих стонов. Разумовский вдруг входит во всю длину, и из девушки вырывается громкий вскрик. - Умница, - он дарит Маше поцелуй, и она со стоном ему отвечает. – Тебе не больно? Все хорошо? - Все хорошо, - она шепчет, сама двигая тазом, - Хочу жестко… В ответ Сережа резко тянет за ремешок рукой и начинает размашисто двигаться, выбивая из Маши стоны, яйца звонко бьются о влажные ягодицы. - Моя хорошая девочка, - мужчина покрывает светлые плечи и грудь поцелуями, кое-кто проснется завтра в пятнах под цвет постели, - громче… И она с удовольствием покоряется – благо, сегодня выходной, иначе слышал бы весь этаж. Сережа и сам ни на октаву не тише, и с очередным громким стоном он выходит, пачкая простынь спермой, и обессиленно падает рядом с девушкой. Маша тут же частично залезает на него, сплетая ноги и положив голову на грудь, слушает, как успокаивается сердцебиение. Разумовский оставляет нежные поцелуи на ее макушке и руках, поочередно поднося их к губам. Восстановив дыхание, кидает взгляд на спину девушки и резко садится: - Боже мой… - Сережа расстегивает тонкий ремешок и отбрасывает в сторону, проходясь кончиками пальцев по алым полосам, оставшимся на горящей коже. - Сереженька, все хорошо. Это только выглядит настолько плохо. Мне не больно. - Точно?.. - Это я попросила. И ты выполнил мою просьбу. Мне было чудесно. Он несколько вопросительно взглянул из-под челки. - Дважды, милый. Не беспокойся, правда, - Маша вновь возвращается в Сережины объятия, оставив нежный поцелуй на виске, позволяя перебирать тонким пальцам свои волосы. Она долго смотрит на темноту города за всполохами огней и негромко говорит: - Знаешь, есть легенда, что родинки – это места, куда в прошлой жизни тебя целовал любимый человек. - В таком случае, в следующей жизни окажемся без живого места на коже.