Лев не умрет!

      На юго-западном побережье Солнечной Земли лежит государство Тиония. Ныне это бедная страна, чьи жители занимаются в основном мелким земледелием и скотоводством для собственного пропитания. Их цари и вельможи происхождение свое ведут от козопасов и виноторговцев и даже не пытаются скрывать это. Прежние правители давно умерли, не оставив потомства, а их деяния оказались забыты. И только развалины храмов и амфитеатров напоминают о былом величии здешних мест.       Тионийцы не имели небесного наставника, но это компенсировалось их природной находчивостью и трудолюбием. Они сами, без подсказок извне, научились возделывать землю и строить здания, пусть и не такие величественные, как в Середине Мира.       Изначально у тионийцев не было единого правителя. Они жили коммунами-полисами, во главе каждой из которых стоял избираемый всем свободным населением правитель – архонт. Порой между полисами вспыхивали стычки, кратковременные, но достаточно жестокие.       То и дело в пределы Тионии из южных степей вторгались кочевники-варвары. Так получилось, что обычно первыми на их пути оказывались полисы Леонидия и Ксипия. Со временем эти полисы превратились в форпосты для защиты тионских земель. Ксипиты делали ставку на силу, ловкость и отвагу, в то время как леонидийцы полагались на тактическое мастерство и разные военные хитрости.       Каждый свободный мужчина-ксипит был воином. К этому их готовили с рождения. Если в семье ксипитов рождался больной ребенок, его относили в безлюдную местность и там оставляли – на верную смерть. Первыми игрушками мальчиков были деревянные щит и меч; когда мальчики подрастали, им давали незаточенный бронзовый клинок и щит, обитый кожей. А когда у юношей начинала расти борода, их приводили в главный храм полиса, и там жрица вручала им настоящие меч и щит. После этого юноша мог считать себя взрослым, но право выбирать жену он получал только тогда, когда приносил в храм голову первого убитого им врага.       Наука в Ксипии была уделом рабов, искусство – презираемой роскошью. Единственной музыкой, достойной слуха ксипита, считался звон оружия. Спали они на досках, подложив под голову щит и укрывшись плащом. Тяга к комфорту была для них недостойной воина слабостью. Ксипиты полагали, что воин должен держать себя в строгости и аскезе, чтобы ничто не задерживало его в этой жизни. Тогда он будет встречать смерть в бою с радостью. На своих щитах ксипиты изображали мертвую голову – в знак того, что они уже считают себя мертвецами.       Леонидийцы, напротив, были народом жизнерадостным и энергичным. «Только тот, кто любит жизнь, – говорили они, – достоин за нее сражаться». Слабых детей они не убивали, поскольку считали, что боги заботятся о равновесии и взамен телесной силы могут даровать силу духа. Ученые в Леонидии были одними из самых уважаемых граждан, а их художники, скульпторы, поэты, живописцы славились даже за пределами Тионии. Леонидийцы считали, что истинное искусство воину не помеха, но источник силы духа и отваги.       Друг с другом эти города не ладили. Ксипиты обвиняли леонидийцев в непристойной роскоши, в том, что те совершенно разучились воевать и пытаются компенсировать свою трусость недостойными воина трюками. Леонидийцы в ответ смеялись над ксипитами, говоря, что те, постоянно сражаясь с варварами, сами превратились в варваров. Несколько раз дело доходило до стычек между отрядами ксипитов и леонидийцев. Обычно они заканчивались тем, что леонидийцы заманивали ксипитов в ловушку, либо навязывали врагу сражение в невыгодных для него условиях; и в итоге одерживали верх. Но иногда ксипитам удавалось застать леонидийцев врасплох – и в этом случае сражение превращалось в бойню. И хотя леонидийцы, что бы там ни говорили их враги, были далеко не трусами – недаром они звали себя «сынами льва» и изображали на своих щитах и знаменах оскаленную львиную пасть – им было трудно противостоять безумной ярости ксипитов. С ревом, словно дикие звери, ксипиты бросались на врага, не разбирая, где свой, где чужой, не считаясь с полученными ранами; бывало, они даже бросались на неприятельские копья, чтобы добраться до копейщиков и убить их. И леонидийцам приходилось отступать перед ксипитами, ибо воевать с безумцами означало самим сделаться безумным.       Со временем набеги варваров стали реже; однако при этом варварские войска сделались сильнее, их вожди – опытнее, а воины – лучше вооружены. Ксипия и Леонидия были вынуждены заключить союз, но это не сделало их лояльнее друг к другу. Среди ксипитов появилась даже партия так называемых варваристов, сторонников союза с кочевниками против леонидийцев. Некоторые варваристы даже предлагали с помощью наемных солдат-варваров захватить всю Тионию. Немудрено, что в итоге представители этой партии прослыли в глазах умеренных опасными смутьянами и авантюристами.       В то время, о котором пойдет речь далее, Ксипией правил архонт Сфенократ. При нем варваристам пришлось особенно тяжко. Сфенократ объявил их врагами государства, желающими в обмен на призрачное превосходство отдать земли Ксипии во власть дикарей и открыть им путь в тионийские земли. Но он не знал, что варваристских взглядов втайне придерживался его ближайший друг – глава ксипийского войска стратег Никтос.       То время было отмечено мрачными знамениями. С запада, из-за моря Погибели, плыли странные черные облака. Временами их становилось так много, что они заслоняли солнце, и на земле на некоторое время воцарялась тьма. Тионийцы, как и все жители Солнечной Земли, никогда прежде такого не видели, и подобное зрелище повергало их в панику.       По Тионии ползли зловещие слухи. Говорили, что где-то черный козел, заговорив человеческим голосом, предрекал мор и смерть, что рыбаки, промышлявшие в Жемчужном море, поймали странных рыб с человеческими головами. Рассказывали про свинью, родившую рогатого поросенка. Знаки зла множились и множились.       А затем пришли донесения от купцов, торговавших с варварами. Фарлак, вождь одной из крупнейших кочевых орд, подчинив себе окрестные племена, решил идти войной на Тионию. Сфенократ принял решение направить войско на помощь выступившим против Фарлака леонидийцам. Никтос должен был взять на себя командование этим войском.       Незадолго до выступления Никтосу приснился сон.       Видел он, что небо затянули черные тучи, полностью закрыв солнечный свет. Шел дождь, дул пронизывающий ледяной ветер. Никтос один, без солдат, шел по дороге, идущей через густой, дремучий лес. В душе его звучал неведомый нечеловеческий голос, зовущий его вперед.       Вдруг он увидел меж деревьев свет. Обрадовавшись, он пошел было в том направлении, но, едва сойдя с дороги, остановился. Чуткий слух бывалого воина уловил доносящуюся оттуда жуткую мелодию, проникающую в сердце подобно струе холодной ртути, убивающую мужество и заставляющую цепенеть рассудок. Казалось невероятным, что такая мелодия может рождаться под человеческими руками.       Обнажив свой клинок, Никтос крадучись вошел в лес. Ему казалось, что из обступившей его темноты доносятся звуки приглушенных шагов, звуки дыхания, не человеческого, но и не звериного, словно невидимые во тьме чудовища бродили совсем рядом, выбирая удобный момент для нападения.       Однако Никтос был истинным ксипитом и знал, что самое страшное, что может ждать воина в бою – смерть. А презрение к смерти ксипиты усваивали с молоком матери. Собрав всю свою отвагу и изгнав из сердца страх, Никтос двинулся вперед, к источнику света.       Пройдя немного вперед, Никтос увидел впереди довольно обширную поляну, а на поляне – стойбище варварского племени. Как ни был храбр Никтос, но это зрелище даже его повергло в ужас.       На краю стойбища горел костер – его свет и привлек сюда Никтоса. Вокруг костра под стук барабанов и вой дудок танцевали полуголые варвары. Тела их были расписаны татуировками так, что трудно было понять, каков природный цвет их кожи. Казалось, что эти татуировки движутся, меняют свою форму. Возможно, это была игра света от костра, а может, причиной тому был неестественный, дерганый характер движений танцующих.       Перед костром, потрясая ритуальным посохом, плясал шаман в уродливой маске. Никтос готов был поклясться, что маска эта меняла свое выражение, словно жила собственной жизнью. Посох шамана был увенчан человеческим черепом, в глазницах которого горели кровавым светом вставленные туда кристаллы. На поясе его висел странной формы нож.       Вот шаман остановился и взмахнул жезлом. Тут же ропот барабанов сменился мелкой дробью; жалобно заныли флейты, словно в предчувствии чего-то ужасного. Двое мускулистых дикарей вынесли к костру носилки, к которым была привязана девушка с необычным цветом кожи – не телесным, не темно-коричневым или бронзовым, как у некоторых варварских племен, не смуглым, как у жителей Середины мира, а совершенно черным.       Когда Никтос увидел это, его затрясло от гнева. На его глазах варвары собирались принести человека в жертву своим злобным богам!       Шаман отдал одному из участников церемонии свой посох, взамен приняв от него чашу, также сделанную из черепа. Наклонив чашу, он оросил тело несчастной девы некоей жидкостью, похожей на масло, после чего занес над ней руку с ножом и, издав жуткий вопль, нанес удар. Тотчас же кровь жертвы полилась струей. Теперь шаман подставил под эту струю чашу, дождался, пока та наполнится, а затем толкнул носилки, и тело девы упало прямо в костер. И пламя тотчас охватило его…       Никтос не выдержал. С обнаженным мечом он бросился на шамана… и в этот момент проснулся.       Этот сон никак не выходил у Никтоса из головы. Снедаемый тревогами, он рассказал об этом архонту; тот рассмеялся и посоветовал не есть на ночь много баранины. Однако при этом добавил, что Никтосу не стоит распространяться об увиденном во сне. И так уже среди легионеров ходили слухи о знамениях, сулящих всеобщую гибель; по мнению Сфенократа, эти слухи распускали тайные варваристы, желавшие подорвать боевой дух войска.       В назначенный день ксипийские легионы покинули полис и направились к границе. Никтос, по-прежнему снедаемый смутными предчувствиями, ехал во главе войска – навстречу своей судьбе…       Чем дальше уходило войско, тем больше было черных туч на небе. Вскоре стало темно так, что без огня нельзя было разглядеть собственную руку. Воины зажгли факелы, но и это не помогло разогнать тьму; зато огонь привлекал диких собак. К тому же начался дождь, быстро перешедший в ливень (хотя перед выступлением авгуры предрекали Никтосу ясную погоду). Из земли лезли скорпионы, змеи и сороконожки; несколько воинов получили серьезные укусы. В довершение ко всему у многих легионеров от наступившей темноты начал мутиться рассудок. Идти дальше стало невозможно, и Никтос приказал остановиться.       Сбившись в кучи, воины строили подобие заборов из собственных щитов, подпертых воткнутыми в землю копьями. Отряды добровольцев рубили кустарник и вязали из его прутьев пучки-фашины: ими предполагалось укрепить импровизированные заборы. По приказу Никтоса из походного обоза были изъяты запасы масла, предназначенного для готовки пищи. Кроме того, Никтос повелел собрать все светильники, какие найдутся в войске, а также глиняные плошки и черепки. Из плошек делали светильники-каганцы; свет их был тускл, но зато их было легче укрыть от дождя, чем факелы.       Мрак, разрываемый лишь вспышками молний, окутал всю местность. Были слышны только грохот грома да исступленный вой собак. Казалось, вернулись времена Хаоса, предшествовавшие рождению богов.       Взобравшись на возвышенность, стратег с высоты оглядывал лагерь. Он понимал, что сейчас его легионеры, в общем-то, беззащитны, и если какая-то орда, в обход форпостов пробравшаяся в тыл, атакует войско, то последствия будут печальны. Вся надежда была на то, что враг, испугавшись темноты и бури, не решится атаковать. Тем не менее, Никтос знал по опыту – своему и чужому – что безрассудную храбрость варваров не следует недооценивать…       Стратег прислушался к звукам бури. Он не мог отделаться от чувства, что нечто зовет его сквозь вой ветра, зовет на нечеловеческом, но тем не менее понятном ему – не разумом, даже не сердцем, а чем-то сокрытым в потаенных безднах души – языке.       За спиной его раздались шаги. Обернувшись, он увидел трех легионеров.       – Выслушай нас! – сказал один из них. – Воины измотаны, словно после изнурительной битвы. Одни, крича и воя, вступают в бой с врагами, видимыми только им. Другие впадают в оцепенение, из которого их никак не удается вывести. Лекари делают все, что могут, дабы спасти укушенных змеями и насекомыми; однако никто не может ручаться, что все больные снова увидят свет дня. А ведь впереди еще неблизкий путь…       – И чего вы хотите от меня?       – Приказа. Одно твое слово – и войско возвратится назад. Все равно в этой войне славу заберут себе львы с кошачьими сердцами, оставив нам бесчестье и позор! Так зачем нам такая война?       – Что я слышу?! Воины, не боящиеся смерти, струсили перед темнотой настолько, что готовы отступить? Уж не вселились ли в вас заячьи души?       – Дело не в темноте, – подал голос другой легионер, – а в том, что нас ждет за ней! Будь это гибель в неравном бою – мы все, не раздумывая, пошли бы ей навстречу; и, клянусь своим мечом, погибли бы так, чтобы наши дети мечтали о подобной смерти! Но там нас ждут союзники, для которых наши жизнь и смерть – лишь подпорки к их трухлявой славе. Эти трусы закроются нами, как щитом, а когда враг будет истощен – придут и добьют его, забрав всю славу. Нас же эти трусы постараются выставить в самом позорном свете, свалив на нас все ошибки. Хуже позорной смерти – только позорная жизнь!       – Ты говоришь верно, воин; но выводы твои нелепы! Если мы повернем, бесчестье настигнет нас еще вернее… Смерть или победа – вот что нам остается! Те, кто погибнет – погибнут достойно; кто выживет – не будут этого стыдиться. Боги свидетели – мы никогда не прятались, не искали у врага слабых мест. И пусть завистники-леонидийцы говорят, что хотят – мы знаем, что тома их лживой истории, бессчетное число раз переписываемой в угоду их правителям, не стоят и одного слова из нашей истории, что пишется нашей кровью!.. А вы предлагаете позорное бегство, из-за того, что солнце скрыли тучи… Испугаться темноты – что может быть постыдней?!       Тут заговорил третий воин:       – Нет, это не постыдное бегство! Думаю, все уже поняли, что окружившая нас тьма – не просто тьма. Нет сомнений – боги недовольны нами! Ответь, почему нашими союзниками стали эти трусы из Леонидии? Видимо, даже богов разгневало такое положение дел…       – А ты, – Никтос недобро прищурился, – считаешь, что можешь правильно толковать волю богов? Или что ты лучше справился бы с должностью архонта? На, возьми! – С этими словами Никтос снял с пояса жезл полководца. – Возьми власть над войском в свои руки! Не хочешь? И правильно делаешь. Если бы ты попытался его взять, я бы отсек тебе руку. Откровенно говоря, вас следовало бы казнить в назидание другим, за подстрекательство к мятежу и дезертирству. Но я решил простить вас… Почему? Потому что и я думаю так же. Я считаю, что союз с Леонидией – ошибка. Но если я скажу об этом архонту, он отберет у меня жезл и изгонит из города. Конечно, он не виноват – над ним тяготеют законы, провозглашенные до него. Мы все – рабы правил и законов, придуманных не нами. Говорят, даже боги иной раз бессильны против судьбы. И все, что нам остается – продолжать свой путь в надежде, что однажды что-то изменится. Вы поняли? А раз так – докажите мне, что в ваших душах жива отвага…       Призвав своего соправителя-паредра Гемаса, Никтос велел ему найти добровольцев, готовых отправиться на разведку местности. Вскоре были собраны три отряда; кроме того, Никтос заявил, что сам лично отправится на вылазку, вместе с теми бойцами, которых он считает достойными. И хотя Гемас пытался его отговорить – Никтос был непреклонен.       – Не стремись к ненужным жертвам, друг мой! – сказал он. – Если со мной – да сохранят меня боги! – что-то случится, мои таксиархи продолжат вести войско в бой. Если же ты пропадешь в этой тьме – для нас это будет гораздо большей потерей. Отряд под командованием Никтоса отправился в путь. Очень скоро огни лагеря скрылись за пеленой дождя, и разведчиков обступил мрак. Где-то совсем недалеко злобно рычали собаки. Легионеры втыкали в землю палки, отмечая свой путь. Никтос шел впереди, в одной руке держа факел из ветви сосны, а другую положив на рукоять меча.       Внезапно он обернулся и подал спутникам знак, призывая их к осторожности. Легионеры увидели, что они стоят на старой заброшенной дороге, уже начавшей зарастать травой и кустарником.       Сердце Никтоса забилось чаще: каким-то образом он почувствовал, что это место он уже видел в своем сне. Он знал, что это должно произойти, и все же не верил своим глазам. Как он и ожидал, вскоре меж деревьев стало видно огонь костра. Подозвав бойцов, Никтос шепотом приказал им не шуметь и по возможности не терять друг друга из виду.       Снова повторились события, виденные Никтосом в сновидении – но теперь уже наяву. Снова он вышел к поляне, где полуголые дикари под жуткую музыку плясали свой танец, а шаман в кошмарной маске уже занес руку над несчастной жертвой… Только теперь Никтос был не один.       Выскочив из укрытия, отважный воитель отсек шаману руку с ножом, после чего ударом ноги толкнул его прямо в костер. От удара шаман с воплем упал в огонь – упал и не поднялся более!       Варвары, по-видимому, были сильно напуганы; когда Никтос со спутниками набросились на них, они даже не пытались серьезно защищаться. Очень скоро все было кончено…       Страшное зрелище открылось воинам в варварском стойбище. В шатрах, сшитых из кусков кожи (по всей вероятности, человечьей), ими были найдены расчлененные тела людей, явно приготовленные для кровавой каннибальской трапезы. Из человеческих костей в стойбище было сделано все – от каркаса палаток, до музыкальных инструментов, на которых дикари играли ту самую нечеловеческую музыку. Но самым неприятным были черепа, тщательно выделанные и превращенные в фетиш для поклонения. На них были начертаны странные глифы; никто не мог описать их форму, но Никтос готов был поклясться, что эти глифы двигались, когда на них не смотрели, а под взглядом вновь застывали. Вдобавок некоторые черепа несли на себе отпечаток чудовищных уродств: у одних глазницы сливались воедино, как у легендарных циклопов; у других, наоборот, имелась дополнительная глазница посреди лба. Многие трупы дикарей также имели признаки уродств: руки превратились в подобие четырехпалых птичьих лап, покрытых роговыми чешуями, или уподобились лягушачьим лапам с перепонками; на лбу были заметны проросшие сквозь кожу небольшие рога; зрачок приобрел щелевидную форму, словно у ящериц; почти у всех имелись увеличенные клыки.       «Как ужасна судьба этих варваров! – думал Никтос. – Противоестественный образ жизни так повлиял на них, что они стали чудовищами не только душой, но и телом». Содрогаясь от ужаса и отвращения, он велел легионерам свалить все, что они нашли в лагере, в кучу и сжечь.       Пока легионеры выполняли страшную работу, Никтос осмотрел спасенную ими девушку (уже освобожденную от пут). У девушки была кожа необычного, антрацитово-черного оттенка и желтые глаза, а на голове отсутствовали волосы; однако в целом телосложение и черты лица ее были гармоничны и изящны. Никтос спросил, как ее зовут, но она не ответила. Тогда он повторил вопрос на нескольких известных ему варварских наречьях – она продолжала молчать.       Обложив тела варваров хворостом и облив их каменным маслом, запасы которого были найдены в стойбище, легионеры швырнули их в костер. Запах горелых кожи и мяса разносился, казалось, по всему лесу.       – С этими дикарями закончено, – доложил Никтосу один из легионеров, – однако я не уверен, что где-то поблизости нет их соплеменников. Надо возвращаться, и как можно быстрее!       – Сначала, – ответил Никтос, – нам нужно сделать еще кое-что. Необходимы носилки, чтобы доставить эту девушку в лагерь…       Спустя несколько минут они уже двигались обратно, неся чернокожую девушку на носилках, сделанных из щитов, уложенных на ветки. Благодаря заблаговременно оставленным вехам им не пришлось блуждать долго.       – О боги! – воскликнул легионер, несущий носилки. – Скажите, это кажется мне… или я и впрямь вижу меж деревьев солнечный свет?!       И в самом деле, впереди уже брезжил свет. Небо все еще было покрыто тучами; но в этих тучах зияли многочисленные прорехи, и сквозь них на измученную мраком землю падали солнечные лучи. Изумленные легионеры взирали на это зрелище.       – Воистину, – произнес вполголоса Никтос, – в такие минуты понимаешь, что если есть тьма, должен быть и торжествующий над ней свет!..       Навстречу Никтосу шла группа людей, судя по одежде – ксипитов. Один из них, увидев вышедших из леса бойцов, кинулся к ним навстречу (Никтос узнал в нем Гемаса).       – Никтос, ты жив?! Мы уже думали, что ты покинул мир людей!       – Спасибо, что вы так переживаете за меня; но я ведь всего-навсего отошел ненадолго…       – Ненадолго?! Десять клепсидр истекло после того, как ты ушел! Мы пытались тебя искать, но в диких собак словно вселились демоны. Одному из отрядов удалось пробраться к лесу; но едва они ступили на дорогу, как среди деревьев вспыхнули два огня, похожих на глаза чудовища. При их виде воинов, смеявшихся в лицо смерти, обуял ужас. Одни отступили; другие – более храбрые или более безрассудные – стали кричать, махать факелами и греметь оружием, бросать камни, надеясь отпугнуть чудовище. Казалось, им это удалось – глаза чудовища погасли… А следом крики и лязг оружия сменились звериным рычанием и воплями раненых. Легионеры отступили; неведомый зверь еще дважды атаковал их, каждый раз убивая и калеча бойцов. Сбившись с дороги, они брели по колено в грязи, отбиваясь от собак, а те, почуяв легкую добычу, удесятерили свирепость, вцеплялись в руки, в ноги, лишая возможности защищаться… Моему отряду удалось найти двух выживших; одного пришлось убить, потому что он обезумел и попытался напасть на нас. Второй был в здравом рассудке, но при этом весь изранен. Он и рассказал нам о страшной судьбе его товарищей…       – А что стало с ними? Удалось ли найти их тела, чтобы предать погребению?       – Как раз этим мы сейчас и занимаемся. Но, похоже, наши усилия напрасны – от погибших не осталось даже костей! Наверное, их растащили собаки… или кто похуже!       Здесь надо сказать, что, в отличие от Никтоса, чьи предки были знатного рода, Гемас вышел из низов; его родители были простыми крестьянами, возделывавшими землю в окрестностях Ксипии. В детстве он слышал немало страшных историй, какие во множестве ходят среди суеверной черни. Впрочем, теперь Никтос был вынужден признать, что не все в этих историях – выдумки.       – Печален твой рассказ, Гемас! – промолвил стратег. – Но я надеюсь, что теперь боги вновь повернулись к нам!       И он рассказал Гемасу о своем сне, о том, как, повинуясь неведомому зову, отправился в свое опасное путешествие, и как спас от варваров девушку-чужеземку.       Тем временем большая часть облаков, закрывавших свет солнца, рассеялась и истаяла. Легионеры без приключений вернулись в лагерь. Никтос немедля распорядился предать всех погибших ритуальному сожжению, согласно заветам предков, а о раненых – позаботиться так, как это велят неписанные обычаи военной жизни. После этого войско должно было выступить в направлении ближайшего форпоста.       Вновь воины Ксипии были в пути, и вновь тревожные раздумья одолевали Никтоса. Еще не вступив в бой с врагами, его войско уже понесло потери. И пусть эти потери были не так уж и значительны – Никтоса тревожило, что боевой дух легионеров может упасть. А ведь именно непоколебимый боевой дух был главным достоянием ксипийских воинов…       Никтосу не дано было знать, какую чудовищную ошибку он совершил. Ошибка его была не в том, что он, поддавшись чарам неведомого зова, отправился с малым отрядом в лес. И не в том, что он взял спасенную им девушку с собой в лагерь…       Ошибка Никтоса, навлекшая неисчислимые бедствия на всю Солнечную Землю, была в том, что он полагал, будто если существует Тьма, должен существовать и Свет, что сильнее Тьмы. Между тем – и со временем это стало очевидной для каждого истиной – Тьма в Свете не нуждается. Тьма не отступает – она перегруппировывается, чтобы вновь атаковать, когда этого меньше всего ждут, и с лихвой вернуть то, что отобрали у нее…       До принадлежащего Ксипии форта воины Никтоса добрались без особых происшествий. Легионы встали лагерем у стен крепости; сам же Никтос отправился к командующему гарнизоном, дабы попросить его дать приют спасенной им деве, а заодно узнать, не видели ли обитатели тех мест варваров-демонопоклонников или их следов.       – Говоришь, варвары, поклоняющиеся нечисти? – молвил командующий, когда Никтос изложил ему свою просьбу. – Нет, мы не слышали о таком. Хотя… ходят слухи, что кто-то похищает детей и женщин. И говорят, что похитители на самом деле не люди… Ты, конечно, знаешь, как любит чернь всякие страшные истории. О демонах, о злобных колдунах и ведьмах… Я бы посмеялся над этими россказнями, если бы сам не был свидетелем тому, что не в силах объяснить.       – Это произошло, когда тучи закрыли солнце?       – Да, именно тогда… Непонятный зверь сломал ворота форта. Группа легионеров вознамерилась его прогнать, но он тотчас же растерзал двоих; остальные выжили только потому, что тут же обратились в бегство. Ты знаешь, что я не труслив; однако я не хотел бы встретиться с этой тварью еще раз!       – Мои воины тоже видели что-то подобное, и эта встреча дорого им обошлась!.. Скажи, могу ли я встретиться с солдатами, видевшими чудовище?       – Конечно, можешь; вот только… боюсь, они тебе ничего не смогут рассказать! Почти все они повредились рассудком…       По просьбе Никтоса его провели в гарнизонную тюрьму. Здесь его ждало страшное зрелище. Из камер доносились стоны и вопли; казалось, то кричат не люди, а некие нечеловеческие твари. Войдя в одну из камер, стратег увидел двоих солдат. Один из них, завернувшись в одеяло с головой, дрожал и плакал; второй был закован в цепи так, что едва мог пошевелиться, а во рту его находился кляп.       – Этот, – произнес командующий гарнизоном, указывая на первого, – раньше был отважным воином, а теперь трясется, забившись в угол, и плачет, словно напуганное дитя… А этому, – он подошел к скованному, – кажется, что он окружен врагами, что они глумятся над ним и пытаются его ранить. Если его расковать, он, чего доброго, всех поубивает…       Покинув темницу, Никтос тотчас же велел призвать к себе Гемаса. Втроем с гарнизонным командующим они приняли решение прочесать окрестности форта и ближних селений в поисках демонопоклонников. На небе не было ни облачка, и бояться, что в эти края вновь вернется тьма, не было оснований.       На следующий день отряды легионеров, совместно с добровольцами из числа местного населения, отправились прочесывать местность. И эти поиски увенчались успехом, хоть и не вполне таким, на который рассчитывал Никтос. Ими было обнаружено несколько пещер, хорошо укрытых от посторонних глаз. Возможно, именно из-за того, что пещеры были надежно замаскированы, о них не знали даже старожилы, клятвенно утверждавшие, что эта местность им знакома, как собственная ладонь.       В этих пещерах явно жили люди. Легионеры обнаружили там следы кострищ, а также обглоданные кости диких зверей и домашнего скота. Эти стоянки были покинуты довольно давно и вряд ли имели отношение к демонопоклонникам. Однако в одной из наиболее удаленных от форта пещер нашли кое-что другое…       Располагавшаяся здесь стоянка была довольно крупной. Странно, что местные ничего не замечали; впрочем, Никтос объяснил это тем, что пещера находилась в малонаселенной местности, куда даже охотники редко заходили.       Недалеко от входа находились следы кострищ; пепел явно был свежий. На стенах можно было разобрать нарисованные чем-то бурым узоры и символы (увидев их, Никтос с дрожью в душе вспомнил, что на телах дикарей в лесу были похожие рисунки). В пещерках, ответвлявшихся от основного коридора, на полу были выложены спирали из обломков костей; кости, скорее всего, были человеческие. А в самом дальнем конце пещеры была обнаружена ведущая вглубь расселина.       Воины в замешательстве остановились перед этой расселиной, не зная, что им предпринять. Нельзя было поручиться, что этот путь не окажется ловушкой, и что внизу смельчаков не будет ждать засада. Наконец Никтос решил, что он пойдет в расселину первым. Обвязавшись веревкой, взяв щит в одну руку и меч – в другую, он двинулся в неизвестность. Один из его телохранителей подсвечивал ему путь, держа в руке факел.       Засады внизу не было. Расселина выходила в просторный зал, богато украшенный самой природой. Сталагмиты образовывали настоящий каменный лес, через который почти невозможно было пробраться. Тут и там обнаруживались натеки, похожие на причудливые растения. Казалось, что легионеры попали в чужой, не предназначенный для человека мир.       Потолок зала терялся во мраке, перед которым был бессилен даже свет факелов. Однако когда глаза воинов привыкли к темноте, они заметили, что сверху шло зеленоватое свечение, слабое, но все же достаточное, чтобы понять, насколько этот зал огромен.       Между каменных колонн сталагмитов пролегала тропа, явно рукотворной природы. Идя по тропе, воины Никтоса вышли на округлую площадь, посреди которой высился одинокий сталагмит причудливой формы. Обходя его, один из воинов вскрикнул от испуга: с высоты в три человеческих роста на него смотрело каменное лицо. Сталагмит оказался огромной статуей человекоподобного существа с крыльями за спиной.       Должно быть, именно здесь обитатели пещеры справляли свои обряды. У Никтоса в жилах стыла кровь от ярости и ужаса, когда он пытался представить себе те картины, что разворачивались в подземелье. Казалось, здесь сам воздух напоен скверной. Наверняка варвары-демонопоклонники прятались где-то в глубине пещеры; но у легионеров не было ни малейшего желания искать их.       Когда легионеры покинули пещеру, Никтос приказал завалить камнями расселину, ведущую в подземное капище. Вход в пещеру также завалили валунами. Теперь никто не мог войти туда; и никто не мог выйти…       Солнце уже висело над самым горизонтом, когда легионеры вернулись в лагерь.       Наутро Никтос первым делом отправился проведать спасенную им девушку. Каково же было его изумление, когда он увидел, что она о чем-то говорит с состоящим при форте врачом.       – Эта девушка!.. – воскликнул он. – Я не знал, что она может говорить на языке Тионии!       – Я тоже, – сконфуженно промолвил врач. – Я пришел взглянуть на нее; когда я вошел, она поприветствовала меня.       – Простите, что я не сказала вам об этом, – сказала чернокожая девушка. – Сначала я была слишком… шокирована; а потом… Да, я могу говорить; и я знаю ваш язык.       – Тогда расскажи мне, кто ты и откуда! Поверь, мною движет далеко не праздное любопытство…       И Черная Дева начала свой рассказ.       – Задолго до того, как появились на свет родители моих родителей, племя, из которого я родом, жило за Серыми Горами. Земля та давала приют многим зверям, большим и малым. Мужчины племени охотились на них, при этом убивая ровно столько, сколько было необходимо для пропитания; женщины собирали съедобные ягоды, травы и коренья. Так, в согласии с природой, и протекала жизнь моих предков – до тех пор, пока этот край не приглянулся Шам-Маруму, властителю земель, что лежат на востоке.       Сначала были конные воины, врывавшиеся в наши стойбища, убивавшие наших мужчин и уводящие женщин и детей в плен. Некоторые из пленных потом возвращались – худые, покрытые незаживающими ранами, больше похожие на мертвецов, чем на живых людей. Их рассказы переполняли наши сердца гневом, искавшим выхода…       Однажды молодой охотник по имени Данкуй-Хараш, возвращавшийся домой со скудной добычей, увидел, что в его отсутствие на стойбище напали захватчики. На его глазах они изувечили старого вождя и смеялись, смотря на его мучения. Вне себя от ярости, охотник выстрелил из лука, и стрела попала прямо в глаз предводителю захватчиков. Тот упал и не поднялся.       Не успели захватчики опомниться, как охотник налетел на них, разя копьем направо и налево. Увидев его храбрость, плененные женщины задушили стражу своими цепями и бросились к смельчаку на подмогу. Очень скоро все было кончено; оставшиеся в живых захватчики в панике бежали. Так Данкуй-Хараш стал вождем племени… и моим прапрапрадедом.       Победа досталась дорогой ценой: половина племени, в том числе почти все взрослые мужчины, была перебита. Молодой вождь направил гонцов к соседним племенам, призвав их объединиться против врага. И когда захватчики вернулись – их встретило большое войско, где каждый имел личный повод не брать пленных.       Армия Шам-Марума состояла в основном из аристократов и их челяди. Привыкшие воевать со слабым противником, грабить и убивать безоружных, они шли в поход, словно в увеселительную поездку – в сверкающих доспехах, с богатыми обозами, в окружении музыкантов, танцоров, гетер, сокольничих и предсказателей. Но вместо разрозненных отрядов, вооруженных чем попало, они увидели настоящую армию с добротным оружием. Это настолько их поразило, что они сочли увиденное мороком, призванным напугать их, и под звуки барабанов и труб ринулись в бой…       Сначала лучники обрушили на врага дождь из стрел. Затем в бой вступили пращники, осыпая неприятеля каменным градом. Войско Шам-Марума охватила паника; кони, привыкшие гарцевать по телам побежденных, жалобно ржали и пытались повернуть обратно. Тщетно колесничие до крови нахлестывали своих лошадей; повозки и колесницы сбились в кучи, и растащить их не было никакой возможности. А когда всадники Данкуй-Хараша ринулись в бой, воины Шам-Марума, кичившиеся доселе своей непобедимостью, бросились наутек.       У Шам-Марума еще была возможность исправить положение. Если бы его войско перегруппировалось и атаковало увлеченных погоней всадников, он мог бы склонить исход боя в свою пользу. Но его военачальники в этот роковой момент думали совсем о другом. Они заставляли отступающих бойцов тащить с собой тюки и сундуки, набитые золотом, шелками, драгоценной утварью. Больше всего они боялись потерять награбленные богатства. А воины Данкуй-Хараша настигали отступающих, согнувшихся под тяжестью груза, и добивали их ударами копья. Полководцы, пустившие воду от страха, прятались под повозками, забивались в пустые сундуки…       Армия Шам-Марума была разбита. Пленные военачальники, разодетые в шелка, вымазанные в грязи и крови, ползали на коленях перед Данкуй-Харашем, превозносили его мудрость и отвагу – и тут же поносили Шам-Марума последними словами… Данкуй-Хараш, облаченный в шкуру тигра, слушал их речи, не скрывая своего презрения. А когда они замолчали, поднял руку с копьем в знак того, что теперь будет говорить он.       «Я вижу, сейчас вы изощряетесь в лести, – рек вождь, – но что будет, если завтра вы вернетесь к своим? Будете рассказывать обо мне небылицы, будете льстить своему царьку и уверять, что если вы и позволяли непочтительно отозваться о нем, то лишь для того, чтобы я пощадил вас? Насколько я о нем знаю – он вас щадить не будет… Так почему я должен быть добр к вам?!»       И он изрубил пленных в куски. А захваченную в бою добычу велел свалить в кучу и сжечь. «Воин, – говорил он, – не должен отягощать себя ничем лишним. Крепкий панцирь да надежный клинок – вот все, что ему нужно».       Именно после этой битвы Данкуй-Харашу явился Учитель. Он объявил ему, что тот достоин быть отмеченным богами, и что из его рода выйдет величайшая среди служителей Высших Сил…       В этот момент в комнату вбежал Гемас.       – Никтос! – воскликнул он. – Только что прискакали дозорные… В долине показался большой отряд всадников; на их знаменах нарисована тамга орды Фарлака! Они движутся сюда!