Лев не умрет!

      Всадники лавиной мчались по степи. От грохота копыт их коней сотрясалась земля, а облако пыли, казалось, достигало солнца. Среди пыльных туч плыли знамена с изображением круга, перечеркнутого двумя косыми чертами – тамгой Фарлака.       Казалось, ничто не может их остановить. Но вот всадники увидели, что путь им преграждает стена из бронзовых щитов. Десятки мертвых голов, изображенных на тех щитах, равнодушно взирали пустыми глазницами на приближающегося противника; а из-за щитов за ним пристально следили другие – живые – глаза.       Выстроившись поперек долины в три линии, легионеры приготовились к бою. Они наслаждались последними мгновениями покоя, зная, что их жизни, возможно, будут скоро оборваны. Пахнущая лошадиным и человеческим потом, пылью и сыромятной кожей лавина приближалась. Ближе… еще ближе… Вот уже можно различить белки их глаз…       Десятки глоток, как одна, издали пронзительный клич. По этой команде воины первой линии встали на одно колено и опустили копья, направив их остриями в сторону врага. Они отчетливо понимали, что их ждет. Но страха в их сердцах не было – только волнение перед той самой встречей, к которой каждый из них готовился с детства.       Одновременно с этим бойцы второй линии пустили в приближающуюся орду множество стрел и дротиков. Раненые кони, обезумев от боли, сбрасывали с себя седоков прямо под копыта наступавших следом. В возникающих свалках люди и лошади гибли и калечились; однако те, кто продолжал свой бег, уже не могли остановиться, даже если бы и захотели. Конница Фарлака неслась, словно камень, выпущенный из пращи – прямо к стене из щитов, ощетинившейся остриями пик…       С разбегу конница налетела на первую линию – прямо на копья! На многие мили окрест разнеслись лязг металла о металл, ржание лошадей и вопли людей. У легионеров было мало шансов выжить в аду, в который превратилась первая линия. Но они знали, что здесь, среди крови, криков боли и ярости, они обретут любовь богов.       В то время как отступившие за третью линию лучники осыпали стрелами идущие через остатки первой линии отряды подкрепления противника, воины из второй линии уже встречали прорвавшихся к ним ордынцев. «Вот вам, вот! – кричали они в упоении боем, нанося удары копьями и мечами. – Вы думаете, это все, что мы можем вам показать? Нет, это лишь предупреждение! Если вы не повернете – узнаете, как мы сражаемся на самом деле! И тогда мало кто из вас сумеет уйти живым!»       Потери ордынцев были не так уж велики; во всяком случае, не настолько, чтобы признать поражение и отступить. Однако они потеряли одно их главных своих преимуществ – скорость. Ранее конница Фарлака была подобна сжатому кулаку, несущемуся навстречу неприятелю; теперь же этот кулак был остановлен и разжат. Впрочем, даже теперь орда все еще была опасна.       Настала пора и Ксипии начать бой по-настоящему.       К синеющему небу взвились знамена Ксипии – черные, с вышитыми золотом черепами. На поле боя появились конные ксипиты-гекатонархи. Впереди ехал сам Никтос, в черном плаще и шлеме с черно-красным султаном на гребне. Следом за ними быстрым шагом шли выстроившиеся фалангами тяжеловооруженные легионеры-гоплиты.       Ксипиты не были хорошими наездниками. В искусстве верховой езды они сильно уступали тем же леонидийцам, не говоря уже о кочевниках, которые садились на коня, как только их отлучали от материнской груди, и оставались верхом до самой смерти. Зато их тяжелая пехота была одной излучших – даже леонидийцы это признавали.       Вдохнув пахнущий кровью и потом воздух, Никтос громко выкрикнул боевой клич и взмахнул рукой, держащей жезл – сигнал к наступлению. Его крик тотчас же подхватили гекатонархи. Ответом им был ритмичный звон металла – стремясь устрашить врага, гоплиты стучали рукоятками своих мечей из черной бронзы по щитам.       Подобно молоту из меди и бронзы фаланги обрушились на орду. Под грохот и вопли они начали теснить конное войско прочь. Лучники-ордынцы напрасно опустошали свои колчаны; выпущенные ими стрелы разбивались о щиты, не причиняя вреда. Некоторые пытались обойти гоплитов с флангов – и попадали под стрелы идущих в арьергарде легковооруженных лучников-ксипитов. Раненых добивали ударами копий и мечей.       Исход боя казался предрешенным…       От порыва ветра глаза Никтоса заслезились. Он снял шлем, чтобы стереть влагу с глаз. И в это время он услышал за своей спиной приближающийся стук лошадиных копыт.       – Мой господин, – раздался взволнованный голос Гемаса. – Взгляните на это!       – Что случилось, мой паредр? Неужели наши гоплиты дрогнули перед противником?       – Нет. Но вы посмотрите вон туда!       – Что ж, я вижу, как варвары разбегаются перед нашим войском…       – Они не разбегаются. Они отступают, чтобы дать дорогу более сильным!       Теперь и Никтос увидел их – тех самых всадников, на которых хотел обратить его внимание Гемас.       – Катафрактарии… – прошептал он не то потрясенно, не то восхищенно. Навстречу гоплитам шла тяжелая кавалерия Фарлака. Та самая, благодаря которой правитель никому не известного племени стал великим вождем степных орд.       Вместо кожаных панцирей всадники были одеты в чешую, на головах у них были металлические шлемы с чешуйчатыми бармицами. Чешуя была нашита и на попоны их коней. Катафрактарии наступали двумя цепями; в первой шли вооруженные саблями кавалеристы, во второй, держащейся поодаль – лучники. Луки у них были необычные – огромные, в человеческий рост; пешие воины не смогли бы с ними управиться. Взяв в руку сразу несколько стрел, лучники-катафрактарии выпускали их в сторону ксипитов – одну за другой, одну за другой. И они стреляли настолько метко, что стрелы попадали точно в щели меж щитов, и практически каждая из них находила цель.       Не страшно, если в фаланге пал один боец – его соседи тут же сомкнут ряды над его телом и продолжат сражаться плечом к плечу. В фаланге нет отдельных воинов; там каждый – часть целого, имя которому – легион. Но когда почти одновременно из строя вышло несколько десятков людей, это ослабило фалангу. Бойцам приходилось перестраиваться из задних рядов в передние, теряя драгоценные секунды. А враг не собирался ждать…       Катафрактарии налетели на гоплитов, словно стая демонов, сминая и затаптывая их своими конями. Засверкали сабли из отливающего синевой металла, и каждый взмах такой сабли обрывал не одну жизнь. Лучники продолжали посылать в неприятеля стрелу за стрелой; и ни одна из этих стрел не падала на землю напрасно – все находили цель. Казалось, удача окончательно склонилась на сторону ордынцев. Во всяком случае, сами ордынцы в своей победе не сомневались. Они рассчитывали, что ксипиты, увидев, как легко гибнут их товарищи, дрогнут и отступят. И в этом была их ошибка.       Ксипиты не искали легких путей к победе, не тратили время на придумывание маневров уклонения и расчеты урона. Они просто шли в бой, отринув все лишнее – боль, страх, сомнения, усталость, отчаяние – чтобы победить или погибнуть. И теперь они, вместо того, чтобы устрашиться, ринулись вперед, на врага.       Они наступали – израненные, рычащие по-звериному, вымазанные своей и чужой кровью, с торчащими из тел обломками стрел. Забыв обо всем, они рвались к победе, которой, скорее всего, никто из них не увидит. И в этом была их сила – даже смерть свою они сделали ступенью, по которой их товарищи взойдут к триумфу.       И ордынцы не выстояли, дрогнули перед этой непонятной им силой. Всадники в чешуе повернули и помчались назад, к своим. И они, видно, совсем потеряли в бою голову, ибо, столкнувшись с посланными к ним подкреплениями, приняли их за неприятеля и вступили в бой. Свои рубили своих; хаос воцарился в рядах ордынцев. В довершение всего, лучники-катафрактарии принялись обстреливать отступавших, рассчитывая предотвратить их бегство, но вместо этого только умножили панику и хаос. А тем временем в бой вступили пехотинцы из ксипитского резерва. Все это время они вынуждены были смотреть, как гибнут их товарищи, и теперь их души пылали жаждой боя. «Эй! – кричали они. – Дайте и нашим мечам отведать вражеской крови!»       Лучники ордынцев уже не стреляли – у них закончились стрелы. Одетые в медь и бронзу воины поднимали всадников на копья, стаскивали их с коней. Гекатонархам стоило немалых усилий убедить пехотинцев не усердствовать в добивании поверженных ордынцев, дабы взять их в плен живыми.       Все ордынцы, не взятые в плен и не убитые – меньше двадцати человек – сплотились вокруг стоящего на пригорке знамени, всем своим видом показывая, что они готовы дорого продать свою свободу и жизнь. Одной решительной атаки было достаточно, чтобы с ними покончить. Однако у Никтоса были на них свои планы, которыми он не собирался делиться даже с Гемасом…       Еще до сражения в долине Никтос всячески склонял Гемаса с гекатонархами к тому, что живые пленные могут быть гораздо полезнее мертвецов. Расчет стратега был таков: он собирался отпустить пленных, якобы для того, чтобы показать, что ксипитам не чужды благородство и милосердие; но при этом тайно намекнув кому-то из степняков (желательно не рядовому воину), что среди ксипитов есть человек, готовый на переговоры с Фарлаком, и этот человек стоит на самом верху.       Дело было за малым: убедить ордынцев добровольно сложить оружие. Никтос обдумывал, как ему обратиться к степнякам, когда к нему подъехал прискакавший из форта гонец. Он был не один; следом за ним верхом на коне шла Черная Дева.       – Господин! – промолвил гонец. – Эта девушка говорит, что она одно время жила среди степняков и знает многих из них лично. Она надеется, что сможет быть полезной вам…       – Боюсь, она опоздала… Мы победили; все, кто остался из ордынского отряда, стоят там, на пригорке. Я предложил им сложить оружие и дал время на раздумье, – сказал Никтос таким тоном, будто он не победил, а проиграл.       – Я должна поговорить с их предводителем! – вмешалась Черная Дева. – Если я не ошибаюсь – этот человек послушается только меня!       Легионеры кольцом окружили последних ордынцев. В ожидании приказа они размахивали оружием, постукивали рукоятями мечей о щиты. Вдруг их ряды расступились, и меж ними шагом прошествовали трое всадников – Никтос, Гемас и Черная Дева. Никтос и Гемас остались подле своих легионеров, готовые в любой момент отдать команду атаковать, а Черная Дева поднялась на холм, где возвышалось знамя с тамгой Фарлака.       – Скажите, – обратилась она к ордынцам на их языке, – есть ли среди вас Тариин?..» Навстречу Черной Деве вышел всадник в позолоченных доспехах. Лицо его было скрыто личиной в виде клюва хищной птицы.       – Черная Дева! – воскликнул он, спешившись. – Отец-Небо, ты жива! Мы думали, что ты уже стала птицей…       О чем они говорили далее – понять было невозможно. Никтос стоял слишком далеко, чтобы разобрать хоть слово, а Гемас, хоть и находился ближе, не знал наречия степняков. И все же Гемас кое-что заметил. В голосе предводителя ордынского отряда было нечто странное. Неужели?..       Наконец разговор Черной Девы и предводителя ордынцев завершился. Воин в золотой чешуе повернулся к своим и вполголоса произнес несколько слов…       …До сих пор в той долине стоит курган, как единственное напоминание о давних событиях. Местные жители зовут его Курганом Падших.       Пастухи говорят, что в час, когда солнце спускается к горизонту, и долину заливает тень, из-под кургана слышатся звон оружия и вопли на давно забытом языке. Невежественные крестьяне думают, что таким образом духи мертвых выражают свое недовольство тем, кто тревожит их покой. Купеческие сынки, нахватавшиеся знаний в университетах, смеются над этими суевериями; однако сами даже не пытаются объяснить происходящее, предпочитая вместо этого сразу хвататься за шпагу.       А люди по-прежнему боятся покидать дома в час, когда солнце достигает нижней точки в своем пути по небосводу. Крестьяне обвешивают входы в свои хижины связками оберегов; заезжие проходимцы неплохо наживаются на продаже крестьянам всевозможных безделушек, которые они выдают за уникальные амулеты и талисманы, гарантированно отпугивающие любое порождение Тьмы. Рассказывают о прячущихся в темных норах чудовищах, некогда бывших людьми; о доносящихся как будто из-под земли песнопениях, от которых люди теряют рассудок. И, по-видимому, не все эти рассказы – плод воображения местных жителей…       Правда не только страшнее, чем мы думаем – она страшнее, чем мы можем подумать. Зло, что пришло когда-то в эти края, до сих пор остается там. И та спокойная жизнь, что мы наблюдаем вокруг – лишь тонкий слой над темной бездной…       Гемас был не так уж прост. Он знал, хоть и не подавал виду, что Никтос симпатизирует варварам. К этому он относился спокойно: стратег для него был в первую очередь храбрым воином, его руководителем и другом, и лишь во вторую – приверженцем сомнительных идей.       Было и еще одно обстоятельство. Если бы Никтос был лишен звания стратега, его жезл на то время, пока архонт не назначит нового главнокомандующего, перешел бы к его соправителю – то есть к Гемасу. И Гемас не был уверен, что сумеет взять на себя груз ответственности за все войско, да еще в такой непростой момент. Он знал об авторитете, которым пользовался Никтос, и боялся, что его обвинят в том, что он обличил Никтоса с единственной целью занять его место. Сама возможность подобного подозрения приводила паредра в трепет.       Однако одно дело – крамола, а совсем другое – измена, предательство. Это преступление в Ксипии считалось одним из самых страшных; предателей карали наравне с отцеубийцами. И тот, кто знал о предательстве, но не сообщил о нем, сам считался пособником.       Гемас решил проверить Никтоса. Едва вернувшись в форт, он призвал своего верного раба-переводчика, владеющего среди прочего и языком ордынцев…       Когда Никтос вернулся, он первым делом разыскал Гемаса.       – Мне надо с тобой посоветоваться, – сказал он. – Хоть победа в сегодняшнем сражении и была за нами, в ней полегло больше трети из тех, кто пришел на поле. А ведь против нас был лишь один из отрядов огромной армии…       – Мой господин, что случилось? Неужели ты испугался противника? – Гемас не смог удержаться от иронии.       – Не врага я боюсь, нет! Я почти не сомневаюсь, что это нападение не было случайным. Фарлак каким-то образом узнал, что мы отправляем подкрепление к леонидийцам, и теперь пытается не дать нам соединиться. И меня тревожат возможные потери, могущие оказаться слишком большими.       – Здесь я не могу не согласиться с тобой. Старая ксипитская тактика была хороша против разрозненных групп степняков; но теперь нам предстоит противостояние с хорошо организованным войском. Можно сколько угодно корить леонидийцев за то, что их стратеги в походе спят на пуховых перинах; но при этом они умеют побеждать без излишних жертв – этого у них не отнять!       – Чтобы найти новую тактику и обучить ей воинов, потребуется время, а его у нас нет. К тому же я не уверен, что гекатонархи примут наше предложение. Есть другой путь…       – Какой же?       – Попытаться договориться с ордынцами. Предводитель ордынского отряда, насколько я понял, человек весьма влиятельный, имеющий связи с самим Фарлаком. По его словам, не все степняки в восторге от амбиций своего вождя. К тому же спасенная нами девушка, как оказалось, хорошо известна среди степняков. Она предлагает посредничество в переговорах.       (На самом деле первым заговорил о переговорах сам Никтос. Он солгал Гемасу, так как не хотел, чтобы тот узнал о его истинной роли инициатора.)       – Хм, переговоры с варварами? Не очень-то мне это нравится… Однако другого выхода нет. У меня будет только одно условие.       – Какое?       – Пусть переговоры пройдут здесь, на нашей территории. Я хочу, чтобы мы чувствовали себя хозяевами, а не гостями. Кстати… когда ты говорил с предводителем ордынцев, снял ли он при этом свой шлем?       – Нет, не снял… – Никтос был слегка озадачен. – Считаешь, что это важно?..       – Возможно, мой господин… возможно…       Вскоре в форт прибыли Черная Дева и предводитель ордынцев (по-прежнему не снявший шлема). Никтос провел их в просторную комнату, где по приказу Гемаса уже был накрыт стол. На столе стояли кувшины с вином, сыр, хлеб, фрукты, жареная дичь и приготовленная с овощами козлятина.       Сам Гемас стоял здесь же, подле стола.       – Ах, какая незадача!.. – промолвил он. – Мой раб-переводчик, как назло, именно сегодня занемог. Я надеюсь, наша гостья окажет нам всем услугу…       – Хорошо. – Черная Дева кивнула.       – Скажи, у вас, тионийцев, так принято – угощать пленных всяческими яствами? – спросил ордынец, не скрывая насмешки в голосе.       – Ты не пленник наш, – с достоинством ответил Гемас, – но гость!       Вместо того чтобы перевести его слова, Никтос сказал ордынцу, что в Тионии принято уважать достойного противника.       – Глупый обычай, – произнес ордынец. – Пока противник силен, его надо не уважать, а бить. Если же враг повержен – он тем более не достоин уважения.       Далее разговор продолжался в том же духе. Время от времени Гемас знаками предлагал ордынцу отведать какое-нибудь кушанье, на что тот никак не реагировал. (Похоже, он просто не желал снимать свой шлем – и Гемас догадывался, почему.)       Предложение Гемаса было таким: ордынец отправляется к Фарлаку и уговаривает его и предводителей подчиненных ему орд на какое-то время остановить продвижение войск. Это должно было дать ксипитскому войску время для достижения позиций леонидийцев и соединения с ними. Однако Черная Дева не стала переводить слова паредра. Вместо этого она прямо предложил ордынцу союз, причем сказала, что эта инициатива исходит от Гемаса. Никтос не мог не восхититься ее осторожностью.       – Многие ксипиты, включая и архонта, – говорила Черная Дева, – считают идею союза с Фарлаком крамольным вздором. Паредр Гемас считает, что после поражения леонидийцев архонту ничего не останется, как начать переговоры…       – Мы не нуждаемся в союзниках, – отрезал ордынец. – Спаси нас Отец-Небо от союзников, а врагов мы всегда побеждаем сами! Мой отряд – лишь малая часть. Там, в степи, в трех днях пути от границы, ждут своего часа три тысячи сабель под командованием моего брата Тариула; а за ними – восемь тысяч под командованием Фарнука, сына Фарлака; а еще дальше стоят полчища самого Фарлака – и даже я не знаю, какова их численность! Птицы, пролетающие над их стоянками, чернеют от дыма их костров! О каком союзе говорите вы, тионийцы?       – Он говорит, – Никтос сделал вид, что переводит слова ордынца, – что готов удержать Фарлака от наступления в течение… – тут Никтос сделал паузу, прикидывая в уме, как далеко находится ордынское войско, – четырех дней. Дольше нельзя – слишком многие соратники Фарлака жаждут сражений. С учетом времени, необходимого ему для возвращения, у нас в запасе семь дней.       – Семь дней! – Гемас усмехнулся. – У нас неплохой выигрыш во времени!       – Да, у нас еще есть время отдохнуть перед решающим переходом. Через два дня мы выступаем; а еще через три – будем уже на месте.       Когда Никтос говорил это, ему почудилось, что в глазах Гемаса что-то дрогнуло. Неужели он заподозрил своего стратега в предательстве? Но голос паредра по-прежнему был спокоен и подчеркнуто беззаботен.       – И у нас еще будет время позавтракать перед боем! Если, конечно, Фарлак окажется достаточно безрассуден, чтобы вступить в сражение, победить в котором у него нет никакой возможности…       Гемас явно слегка захмелел, хоть и выпил совсем немного вина. Никтос даже слегка встревожился: не вступил ли Гемас в тайный сговор с Черной Девой? Если это так – выходит, что он, Никтос, сам загоняет себя в ловушку!       Словно прочитав его опасения, Черная Дева подняла свои желтые глаза и пристально посмотрела на стратега, давая ему понять, что она на его стороне.       – Ты зря отвергаешь их помощь, Тариин, – промолвила она на ордынском наречии, обращаясь к степняку. – Воины Фарлака непобедимы в родной степи; но кто может быть уверен, что они смогут воевать так, как прежде, на чужой земле? Тут и поможет вам надежный союзник, знающий эти места и привыкший сражаться среди гор и лесов Тионии. Да и потом, когда Тиония будет покорена – что делать Фарлаку с теми, для кого он навсегда останется непрошеным гостем? Вырезать все население до последнего человека не получится – непременно найдутся те, кто сумеет укрыться от ваших карателей. Спустя много лет их потомки вернутся, одержимые желанием мести – и кто знает, выстоит ли против них Орда! Не лучше ли обзавестись на покоряемой земле союзниками среди местных народов?       – Если бы такое сказал кто-то другой, – рука степняка коснулась того места на поясе, где должна была висеть сабля, – мой клинок тотчас покарал бы дерзеца! Но это говоришь ты, чьи заслуги перед Ордой не будет оспаривать даже мой брат Тариул…       – Так каково же будет твое последнее слово?       – Знаешь сказку про то, как волки решили похитить овец у людей? Один из волков, самый умный и хитрый, загрыз заблудившегося путника, содрал с него кожу и натянул на себя, а сверху надел одежды путника. В таком виде он пришел в стойбище и сказал, что он готов пасти их овец. Людям он поначалу показался подозрительным, но все же один из пастухов согласился взять волка в помощники. В первый же сумеречный час волк благодаря своему звериному чутью обнаружил своих собратьев, приближающихся к пастбищу, и поднял тревогу. Люди прогнали волков и спасли своих овец.       Прошло время, и волк в человечьей коже сам стал пастухом. Волчье чутье и знание повадок сородичей помогало ему исправно охранять овец от тех, кто когда-то был его товарищами по стае. Люди не могли нарадоваться на нового пастуха; волки же его ненавидели, считая, что тот окончательно забыл свою волчью сущность и вообразил себя человеком…       Вот только сам волк в человеческой коже не забывал, кто он есть. И в самый темный сумеречный час, когда солнце опустилось к горизонту так низко, что еще немного – и оно скроется с глаз, оставив мир в темноте – он поднял скрытую под содранной с лица человека кожей морду к небу и завыл. И скрывавшиеся в темном овраге волки сразу поняли, что означает этот вой.       Люди тоже слышали вой; но они настолько доверяли пастуху, что даже этот вой их не обеспокоил. И когда пастух вернулся в стойбище – никто не подумал дурного. И даже когда он стал закалывать сонных людей, одного за другим – никто ничего не заметил и не поднял тревогу…       Говорят, одна девочка все же спаслась – поскольку разум ее был по малолетству слаб и не мог заглушить голос сердца, она сразу почувствовала нечеловеческую природу нового пастуха, хоть и не могла этого объяснить. И в тот роковой час, когда волк перерезал всех в стойбище, она взобралась верхом на любимого коня и поскакала прочь. Говорят, она сумела достичь ближайшего стойбища, но там ей никто не поверил… А пастух тем временем перерезал в стойбище всех, кто ходит на ногах – двух или четырех; затем сбросил человеческую кожу с одеждой и вернулся к своим уже героем…       – К чему это ты ведешь?       – К тому, что мой брат, похоже, не зря не доверял тебе. Мы всегда принимали твои советы; мы не забудем того, что ты для нас сделала. Но и волк до поры до времени не приносил людям ничего, кроме пользы. Теперь ты и твой друг-тиониец предлагаете нам союз… Понимаешь, что это значит? Гордые сыновья Отца-Небо и Матери-Земли будут обречены брататься с презренными пожирателями козлятины из тионийских деревень и полисов. Вместо того, чтобы закалять души в горниле войн, ордынцы погрязнут в роскоши и разврате. Жены станут втайне от мужей водить к себе мужчин; мужья же перестанут обращать на них внимания, предпочтя наемных гетер, или что похуже… Вместо здоровых детей в наших семьях начнут рождаться слабые и больные ублюдни. А тем временем наши союзники поймут, что целое больше части, и решат завладеть этим целым единолично… Потому – вот мои слова: пока стоят Небо и Земля, нам никогда не быть братьями с тионийцами!       – Что ж… Боюсь, за твое легкомыслие, Тариин, заплатят в итоге те, кто тебе больше всего дорог…       Когда остатки ордынского отряда скрылись из виду, Никтос снова отправился в покои, отведенные Черной Деве.       – Приветствую тебя! – сказал он, перешагнув порог ее комнаты – Мне не терпится услышать твою историю, которую я в прошлый раз не смог дослушать.       – Боюсь, продолжение моей истории будет невеселым…