Вне игры

*** Сегодня тепло. Я бы даже сказал что жарко и душно — так всегда бывает перед бурей, штормом. Чего я не ожидал от этого года — так это штормового июля. Металл машины раскален и я слышу, как еще работает вентилятор под крышкой капота. Мне жарко. Я смотрю на тёмные, почти фиолетовые жирные тучи, которые мчатся к берегу и не вижу горизонта. Волны просто смешались с тучами. Вдали, справа от себя, я вижу более высокий выступ над водой. Этот обрыв опасен тем, что просто разваливается. Первые тяжелые капли ударяют по моим плечам. Я еле различаю тонкую фигуру человека у самого края обрыва. И походу я узнаю кто это. Становится трудно дышать и я срываю бандану с шеи, едва не порвав цепочку на которой весит кулон. Вдали слышен первый раскат грома, а прохладный мокрый ветер ударяет в грудь. *** Серый. При любом упоминании отца Мадо я напрягаюсь. Прошлая наша встреча закончилась дракой. Я не скажу что вышел оттуда победителем — мне тоже хорошо наваляли — но Виктор вырубился первый. Это было 3 года назад, когда он так же беспрепятственно покинул тюрьму. Из-за чего случилась драка? Он ударил Мадо. Первый и последний раз в жизни. Тогда я поклялся сам себе, что буду ее защищать. Никогда в жизни я не испытывал такого прилива ярости и злости, как в тот момент, когда на моих глазах Виктор заткнул дочь, ударив по лицу. Теперь его выпустили по УДО и через пару дней он будет здесь. Я вздыхаю и матерюсь про себя. Он не должен был так рано возвращаться. Скорее всего выпустили из-за его связей. Хуже того, что он выходит является то, что Мадо незамедлительно захочет сбежать. Да, Виктор может достать ее с любого конца света, но не приложит к этому никаких усилий, потому что считает свою дочь «отбросом общества», как я понял из последнего их разговора. Перед тем как его посадили, они крупно поссорились. Да, она его не простила, но ухаживала за его машиной в течении трех лет. Время около пяти вечера. На улице тепло и сухо, чувствуется приближение теплого мая, сессии и каникул. Я вдыхаю чистый прохладный воздух и смотрю на подернутое светлой пеленой небо, улыбаюсь. Сегодня хороший день, почти безветренный и теплый. В моем кармане трещит телефон и я нехотя достаю его из кармана. Усмехаюсь, увидя кто мне звонит. Чтобы проспаться, Дышеву в этот раз хватило всего недели. — Здорова, — произносит он как-то нервно, — может быть я ошибаюсь, но по-моему твой Айвазовский куда-то собрался. Меня передергивает — началось. — Где она? — сердце пропускает пару ударов. — Шла в сторону Камчатки. Камчаткой мы называем станцию на окраине города. И то, что Мадлен туда направилась, не сулит ничего хорошего. — Дышев, останови её! Я скоро буду. — Издеваешься? — Она уедет! Я слышу как он вздыхает. — Только давай быстрее. Я срываюсь с места и бегу в гараж. Быстрее чем на своей тачке я не доеду до туда ни на чём. Открыв дверь гаража я кидаюсь в салон. Из-за спешки не сразу попадаю ключом в зажигание. Машина пару раз чихает и глохнет. Проворачиваю ключ снова и на этот раз машина снова делает попытки завестись, я до боли сжимаю зубы, молю убитый стартер последний раз собрать все свои силы. — Ну давай же… Давай… Машина отказывается заводиться, хотя я только вчера ездил на ней на пристань к матери. Чёрт-черт-черт! Опустив голову на прохладный руль, я сжимаю его руками. Что же черт возьми происходит?! Мадо уедет и я это знаю, более того — в этом не сомневаюсь. Тяжелая тишина давит на мозг, оглушает. — Пожалуйста… — шепчу я, зажмурив глаза. Затаив дыхание, проворачиваю ключ в зажигании. Чихнув всего один раз БМВ заводится. Я облегченно выдыхаю и радость разливается по моему телу теплой волной. — Спасибо, — улыбаюсь я, проведя ладонью по пыльной панели. Кровь стучит в висках. Выехав на трассу, я вдавливаю педаль газа в пол. Я должен успеть, по крайней мере Дышев знает как я отношусь к Мадо, и он если не остановит ее, то хотя бы задержит. — Поезд отправится через 7 минут, ты скоро? Я не знаю где она. Нервы на пределе и я обгоняю ряд машин, вылетая на встречку. Если я не успею сейчас в другом городе найти ее будет трудно. Она там будет одна, у нее нет плана где жить и вообще места где можно остановиться. С деньгами у нее дела обстоят так же. Я психую, когда светофор слишком долго отсчитывает свои секунды и слышу свист колес, когда стартую. Вот уже видна станция и отчасти мне становится легче. Лишь отчасти. Последний рывок и меня уносит в занос. Я торможу, но инерция — шутка плохая. Чувствую удар с пассажирской стороны и мои руки до боли сжимают руль, так, что костяшки белеют. Перед глазами идут круги и я вижу разбитые стекла. — С-с-сука… Руки дрожат и ватные ноги отказываются идти, но я срываюсь с места и усилием воли заставляю себя на время забыть об искареженой машине. Я выбегаю на платформу и вижу Дышева, который держит за рукав Мадлен. Она что-то шипит ему в лицо и толкает в грудь. Ее силы хватило только на то, чтобы он просто отшатнулся. Она ловит мой взгляд. Поезд начинает движение и девушка срывается с места за ним. — Мадлен! — кричу я и выиигрываю пару секунд. Она останавливается. Если слова Дышева для неё как ветер, то мои должны иметь хоть какой то вес. Она медлит пару секунд, но все равно продолжает идти к своей цели. В руке у нее рюкзак а на голове капюшон и ей это довольно сильно мешает догнать поезд. Она сбавляет ход и спрыгивает на пути. Зацепившись за ступеньку металлической лестницы, приваренной к последнему вагону, она оборачивается. Мои нервы на пределе. Если переезд в другой город для нее опасен, то переезд в этот город не в поезде а НА поезде, в разы опаснее. Я разбегаюсь, делаю пару рывков и мне хватает сил запрыгнуть в закрывающуюся дверь вагона. Это тупо. Очень тупо. И опасно. Я врываюсь в свободное купе и открываю окно. Я не уверен и мне страшно, но попробовать стоит. Что вообще происходит? Я лезу на крышу поезда из-за подруги которая невзначай решила прокатиться на крыше этого самого поезда? Следующая станция минут через 20 как минимум и времени чтобы разбиться — полно, для этого хватит и секунды. Но для того чтобы отговорить упрямую девчонку от ее провальных планов — не хватит вечности. Я подтягиваюсь на руках, рискуя в любой момент серьезно вывалиться из окна и меня это не останавливает. Ветер свистит в ушах и продувает насквозь. — Ты долбоеб?! — я слышу сквозь ветер голос Дышева. Я знаю что он зол. Очень зол. Я ищу глазами Мадо. Она стоит надо мной. — Зачем?! — кричу я, но меня едва слышно из-за рева ветра и перестукивания колес. — Я здесь не останусь. Ты об этом знаешь! — Мы могли поговорить спокойно, а не вот так! Ты просто ебнутая! — Отвали от меня! Хватит, прекрати, ты не моя мать чтобы запрещать мне что-то! — кричит она в ответ. Волосы бьют ей по лицу, и я, подтянувшись на руках, вылазию из приоткрытого окна поезда. Дышев крепко держит меня за штанину, но я отпихиваю его ногой, чувствую как его пальцы впиваются в мою голень. — Куда ты лезешь, еблан?! — орёт он из купе, но я, ударив его в грудь, оказываюсь на крыше. Упертый придурок. Я вижу в ее глазах азарт (с чего бы?!) и меня это раздражает. Сука… Идиотка. Пригнувшись, я практически на четвереньках преодолеваю вагон, видя, как Мадо почти бегом летит к самому последнему. Чувствую себя каскадером в каком-то фильме. — Дура, стой! Я хватаю ее, прижимая к крыше поезда и наваливаюсь всем телом, чтобы она не дернулась и мы оба не слетели с поезда. Рюкзак последним движением она перекинула через меня, словно ремень безопасности. — Зачем ты меня останавливаешь, ну зачем? — чуть ли не плача шипит она мне в лицо и я чувствую себя полной мразью. Но так надо. Спустя некоторое время девушка перестает сопротивляться и я чувствую, как она горько вздыхает. Электричка делает остановку на станции за окраиной города. Я приподнимаюсь на руках над Мадо и с трудом сажусь рядом. Меня трясёт. Она избегает смотреть мне в глаза и вообще не поворачивается в мою сторону. Она злится. Сильно злится, но я зол на нее не меньше. — Пошли. — Я с тобой никуда не пойду, — тихо цедит она сквозь зубы, растирая затекшую руку. — Ты понимаешь, что ты могла погибнуть? — я теряю терпение. — И что с того? — Что с того?! Ты совсем… — Эй вы там, наверху!.. — поет Дышев, смотря на нас с платформы. Мадо спрыгивает первая и быстрым шагом идет в сторону станции. Дышев ждёт меня. Я вздыхаю и тоже спешу убраться с крыши вагона. — Зачем ты это делаешь? Зачем? Ты не моя мать, ты не можешь мне указывать что делать! — рычит она, прибавляя шагу. — Да я твой друг, блять! Почему ты не можешь понять, то что я волнуюсь за тебя! — я хватаю ее за руку, чтобы она остановилась. — Зачем? Дай мне свободу! Ты же всегда был на моей стороне, что изменилось? — О какой свободе ты говоришь? Что ты несешь? Мне дать тебе разбиться, прыгнув с обрыва? Или помочь тебе кинуться под поезд? Она замолчала, ее упрямый взгляд прожигает во мне дыры и плавит сознание. Она мой друг и я не хочу ее потерять из-за какого-то несчастного случая. Я вздыхаю. — Поехали домой. Пожалуйста. Она отводит взгляд и отворачивается от меня, а я продолжаю стоять рядом. Дышев курит в стороне, изредка поглядывая на нас. Он тоже серьёзен, от бывшей веселости не осталось и следа. Я знаю, что он вслушивается в наш разговор. Изредка ерошит волосы пятерней, смахивая челку с лица. Нервничает. — Я все равно уеду, — говорит Мадо и поворачивается ко мне, — хочешь, поехали вместе, но здесь я не останусь. Я с ожесточением провожу рукой по затылку. Мадо не меняется. К вокзалу подъезжает полицейская машина, и мы трое сразу же скрываемся за пышными кустами сирени. Проблемы нам ни к чему. Мадо уверенно шагает впереди, а мы тащимся позади. Ее кофта и шорты до колена слегка измазаны пылью, а на кедах полосы от мазута. Я выгляжу не лучше. Подойдя к краю обочины межгородской трассы, она встряхивает волосами, расстегивает толстовку и завязывает футболку под грудью. Мне это не нравится, а Дышев ухмыляется, провожая ее заинтересованным взглядом. — Что ты делаешь? — Ловлю попутку. Я же сказала, что я все равно уеду, — встав в позу отвечает она. Черт… Дышев смотрит на меня и утешительно хлопает по плечу. «Ща всё будет» — говорит мне его взгляд и он звонит кому-то, отойдя подальше от нас. — Мадлен, пожалуйста, прекрати. У тебя здесь семья, у тебя здесь школа, дом в конце концов. — Нет. Мою тачку кстати можешь забрать себе, я разрешаю. У меня все равно ничего не получится дельного сделать из нее, а у тебя… золотые руки. При упоминании машины, я вспоминаю про свою, уже разбитую, оставшуюся на обочине у какого-то металлического столба. Сердце больно ухает в груди. Мне стало жалко до невозможности эту бедную машину, которую я никак не мог сделать. Не хватало времени видите ли. — Почему ты не можешь понять, что есть люди, которым ты нужна… — говорю я и встречаюсь со взглядом Мадо. — Тебе что ли? А в чем проблема, я тебе предложила уехать со мной? — она говорит одно, но ее глаза — совсем другое. — Ну пойми ты, я не могу оставить все и уехать, ты тоже не можешь! — Могу! Вновь тишина. Я не хочу чтобы она уходила, чтобы прерывала наше общение и забывала про меня. Может быть я и правда для нее ничего не стою? — Ты можешь жить у меня. Она вздрагивает. В ее взгляде на несколько секунд появляется надежда и я чувствую, что она может согласиться на это, что этот вариант временно ее устроит. Но надежда гаснет спустя несколько мгновений, когда на обочине останавливается черная тонированная приора. Я проклинаю все на свете и этот проклятый кусок металла, который заберет у меня Мадо. Она колеблется. Машина не внушает ей доверия. — Садись с ней на заднее, я спереди поеду, — тихо говорит Дышев, смотря на меня. Это его друг. Мне надоело спорить с Мадлен, надоели ее выходки. Я разбил свою машину, снял подругу с поезда. Сейчас мне все равно. Уже все равно. Я обхватываю ее поперек тела и несу к машине, она не сразу понимает что происходит, но когда до нее доходит, то она начинает активно бить меня руками. Я закидываю ее на заднее сидение и сажусь следом, Дышев, на мое удивление, садится с другой стороны и тачка тут же газует и разворачивается. — Какого черта ты творишь, блять? Зачем?! — Я не отпущу тебя одну, — говорю я спокойным тоном. Мне все равно. Она замахивается, но я останавливаю ее, мне это надоело уже до нельзя. Но есть кое-кто, кому эта котовасия надоела больше чем мне. Дышев перехватывает ее руки и сильно встряхивает девчонку за плечи, как тряпичную куклу. Она перестает размахивать руками и скептически смотрит на парня — вырываться из его лап просто бесполезно. — Ты понимаешь что ты уже блять заебала его? Он блять за тобой носится как черт, чтобы ты опять никуда не влипла, сука, ты это понимаешь?! Он ради тебя в окно из поезда на ходу вышел за тобой блять, ты это понимаешь? Зачем ты это делаешь? Он тебя любит, ему на тебя не наплевать! 12 лет я про тебя слушаю, какая ты хорошая и классная и как он с тобой чувствует себя живым и нужным, 12 мать его, лет! Девушка вздрагивает и отталкивает его. Садится между нами, опустив голову на руки, упертые в колени. В машине воцаряется гробовая тишина. Парень на водительском сидении удивленно наблюдает за нами в зеркало заднего вида. — Лех, гони до нас. Никогда я еще не видел чтобы Дышев так злился. Он имеет статус добродушного и веселого человека и это был второй раз в моей жизни, когда я видел его в таком состоянии. Мы выходим из машины. Друг, отсалютовал парню на черной приоре и тот уехал. Дышев подошел к нам. В сумерках он казался каким-то слишком взрослым и очень худым. Подростковые черты и скрылись за маской серьезности и откровенной злобы. Пронзительные темные глаза смотрели на нас двоих исподлобья и словно осуждали. Я знал, что это не так. Он никогда меня не осуждает. Он осуждает только Мадо. С самой первой их встречи я понял, что они не подружатся и из нас не получится крепкой и веселой компании. Но в случае чего, он всегда был готов сорваться вместе со мной на помощь Мадо, так же как и она всегда была готова помочь мне в помощи Дышеву, хотя все время, что они знакомы, они друг друга на дух не переносят. Постоянные подколы и взаимные оскорбления — все десять лет. Вот такие у меня друзья. — Мадо… — Начал я, но тут же заткнулся, не зная что сказать. Мы стоим в ее дворе. Она не уходит, стоит отвернувшись от нас и пинает ногой бордюр, занавесив лицо волосами. Услышав свое имя, она оборачивается ко мне. В ее глазах боль и разочарование. Рюкзак весит на локте. — Иди сюда, — я знал, что она подойдет ко мне, и она подошла. Уткнувшись лицом мне в грудь, она запустила холодные руки под мою расстегнутую толстовку и крепко обняла меня. Я обнял в ответ. — Прости меня, — тихо пробурчала она, сжав в своих легких обьятиях. Я почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Наверное я слишком к ней привязался. Дышев фыркнул и усмехнулся. — Я понимаю, что ты… Что мы друзья, но я все равно не останусь здесь и ты тоже это понимаешь. Я пока останусь, но… Но ты же знаешь что это ненадолго? Я ничего не отвечаю. Я вдыхаю приятный цветочный запах ее волос и смотрю на друга, который с возмущением осматривает тонкую фигуру Мадо, и подняв на меня глаза, качает головой. Время перевалило за полночь, но мы все идём. Дышев молчит. Иногда заглядывает в телефон. За все полтора часа ходьбы, мы не перекинулись и парой слов. Мимо пролетают по ночной трассе редкие машины, темнота на некоторых участках дороги режет глаза — расстояние между фонарями довольно большое. Уже вдали я замечаю свою машину и чувствую как совесть грызет изнутри. Она меня не подвела. Я ее подвёл. Подходя ближе, Дышев сжимает губы и закатывает рукава тельняшки. Он обходит вокруг искореженного с одной стороны кузова и вздыхает. Затем, оттолкнув меня от машины и сев на капот, скрещивает руки на груди и смотрит мне в глаза. В них глазах горит недобрый сизый огонь. Я стою напротив него и не понимаю чего он ждёт. Оправданий? Нет. Их у меня просто нет. — Что теперь? — наконец прерывает молчание он. — Не знаю. — А когда летел сюда, знал? — Ты мне допрос устроить решил? Я сказал же, что не могу ничего объяснить. — Зато я знаю, что обьяснить. Ты просто влюбленный придурок. Идиот, который кроме этой дуры никого не замечает! Я вздыхаю и сажусь рядом. Он прав, но могу ли я сказать, что люблю Мадо? И если да, то как? Как младшую сестру? Как девушку? Дышев закуривает. — Машину восстановить можно. проблем особо с этим не возникнет, но… Я боюсь этого «но», от этого «но» можно ожидать многого. — Я сделаю это, если к ней больше не подойдёт Мадо. Если это произойдёт — я умываю руки. Я понимаю его. Он вложил в эту машину не меньше чем я и фактически сам своими руками ее перебрал. Ему наверняка больнее чем мне. В разы больнее. *** Я задыхаюсь в собственных слезах. Я себя ненавижу. За Серого, за Дышева, за всех ненавижу! Ася пытается до меня дозвониться. Я не могу ответить. Не просто потому что уже ночь, а потому что молчать в трубку не смогу и обьяснить что либо — тоже. Ветер за окном качает деревья. Я смотрю и на время забываю о своих проблемах. Есть только я, кровать и эти деревья за окном в свете уличного фонаря. И ветер. И звёзды. Я до сих пор чувствую на своей одежде запах Серого. Сегодня он был слишком близко. Настолько, что я невольно краснею от осознания того, насколько близко он был ко мне. Сегодня я вспомнила как может злиться Дышев. Три года назад я увидела это первый раз. И видимо забыла, что он может сделать в припадке ярости. Он просто псих. Неуравновешенный и самонадеянный. Но его можно понять. Несколько лет назад его дядю, который фактически заменил ему отца, убили при каких-то странных обстоятельствах. Тогда он впервые сорвался на мне. Мне было 12 или 13 — я уже не помню, но то, как он орал на меня, швыряя мебель и инструменты, то сколько обвинений вылетело в мой адрес, я не забуду. Возможно ко всему этому причастен мой отец, ведь когда-то, дядя Дышева и он дружили, но я не хочу об этом думать. Отец приедет через несколько дней и сбежать мне будет труднее. Намного. Сегодня на станции, когда он схватил меня за руку, мне стало не по себе. Просто от того странного блеска в его глазах. Наверное, если бы не Серый и не резкое осмысление ситуации, я бы опоздала на поезд. Я слышу как вибрирует телефон на подушке. Аноним. Снова он. Кто же ты такой, черт возьми? А: привет. Я: ты сегодня поздно А: дел невпроворот было, поэтому извиняй Я: да у меня тоже. я снова наворотила дел и теперь ненавижу себя. А: М, не грусти. Я не хочу чтобы ты ненавидела себя. Ты хорошая. Я: откуда тебе знать? мы общаемся недолго и о себе я ничего не рассказываю. А: хватает того, что я знаю. Я: и что ты знаешь? А: что ты мне нравишься Я закусываю губу и откладываю телефон. Слишком много за день всякой чертовщины. Слишком много. Сейчас есть только я, кровать и те деревья за окном. И странный стук в окно.