Born of water

      Аваллак’х шел по дворцовым коридорам решительно, с гордой осанкой лучшего из лучших Aen Elle, но без гонора, который был свойственен эльфской молодежи. Столько сотен лет затворничества в лаборатории и секретных исследований — и вот он здесь, в расшитой золотом тунике и с почти невесомым, увитым тончайшими узорами эльфским альшбандом на шее. Часть его восторженно ликовала заслуженным почестям, но он загонял это ликование глубоко внутрь себя — ведь Знающий обязательно должен сохранять холодность рассудка. В любых обстоятельствах.       Да, в любых, но только не в тех, что касаются дел сердечных. Как и много лет назад, именно эта жизненная сфера выводила его из душевного равновесия — того самого, над безукоризненностью которого он так тщательно работал на протяжении столетий. Как глупо, думал он, что одно лишь неровное сердцебиение может принести столько дисбаланса в размеренный ход мысли и тем самым нарушить гармонию между физическим и духовным. А эта гармония необходима не только для успешных заклинаний, но и, черт возьми, просто для мирного существования!       Надо было что-то с этим делать. Непременно. И он даже знал что. Однако страх сковывал его и не давал думать здраво — страх, который знаком каждому, кто хоть раз оказывался на жизненном перепутии, пытаясь принять решение, от которого зависела его дальнейшая судьба. Никакие медитации не могли спасти от внутреннего разлада, неизменно сопровождавшего такое решение, а потому все, что ему оставалось, — это поддерживать образ отстраненности и хладнокровия, чтобы ни одна душа не смогла заподозрить его в непозволительной для его статуса слабости.       Так размышлял Аваллак’х, шагая по дворцу, попадая из одной арки в другую и оставляя у себя за спиной коридор за коридором. На пути ему то и дело встречались придворные — прекрасные эльфки и исполненные важности эльфы — и они делали реверансы или кланялись, а он отвечал им коротким кивком. Иногда кто-то уважительно окликал его по имени, и тогда Аваллак’х ненадолго останавливался для вежливой беседы, предусмотренной королевским этикетом. Но глубоко внутри ему хотелось продолжать идти — так, как если бы от этого зависела устойчивость и нерушимость мироздания, — однако он не позволял себе выдать чувств ни взглядом, ни жестом, мысленно возвращаясь к снедающему его изнутри томлению, лишь когда он оставался один в пустоте дворцовых переходов.       Как, вопрошал он себя, ты можешь сотворить самые могущественные из магических формул, открывать порталы между мирами и не иметь внутренней силы сказать вслух совершенно прозаичную из всех прозаичных фраз? Почему твоя магическая мощь бессильно меркнет перед делами житейскими? Отчего сердечная привязанность так комплексна и сложна, сложнее самых выдающихся ритуалов? Есть ли на этом свете хоть кто-нибудь, кому удалось обуздать свою вторую, чувствительную натуру, скрывающуюся под панцирем напускного безразличия?       «Да, — хмыкнул Аваллак’х. — Сколько нас, притворщиков, собралось здесь, за стенами этого дворца? Каждый, находясь в придворной среде достаточно долго, обретает способность к мимикрии, к сокрытию собственных переживаний за маской любезности. Поэтому так ценны уединенные вечера — они дают нам побыть такими, какие мы есть — в той или иной степени. Иногда мне кажется, что я не помню, кто я на самом деле. Я не чувствую себя собой, с кем бы я ни был. Кроме нее…»       Он ощутил, как сердце забилось чаще, как стало разносить кровь по телу с удвоенной силой — отчаянно и упоенно. Зираэль! Его Зираэль! Душа Аваллак’ха ликовала при одной лишь мысли о ее имени, а ее образ рождал в нем несвойственную, новую, необычную для него нежность, к которой он до сих пор не привык. Признаться, он и подумать не мог, что его оледеневшее сердце сможет кто-нибудь растопить, — тем более девушка человеческого племени. Но Зираэль не была обычной dh’oine. Она была созданием более возвышенным и чистым. Но ценнее всего было доверие, царившее между ними, которое с таким трудом поддавалось им в первое время знакомства.       О, Аваллак’х прекрасно помнил ее сомнения и нежелание принимать его помощь тогда, в годы бегства от Дикой Охоты. Она отвергала его и подозревала за ним мотивы отнюдь не самые благородные. Но вскоре они начали разговаривать о чем-то кроме погони, а в ее глазах затеплилась надежда — быть может, надежда на то же пробуждающееся где-то глубоко внутри робкое чувство, что испытывал и он. А потом однажды утром они проснулись друг у друга в объятиях, стыдливо пряча глаза при воспоминаниях о прошедшей ночи, и молились всем известным богам, только чтобы их чувства были взаимны…       Он бережно хранил в памяти все моменты, связанные с ней — будь то, как он обучал ее контролировать Силу, как они, держась за руки, забегали в портал в последний миг или как она заплетала ему волосы по утрам, — и мгновения, пережитые вместе с ней, помогали старым ранам затягиваться. Конечно, иногда, когда он смотрел на нее, в его голове возникал другой образ, болезненно напоминающий о несчастливом прошлом. Бывало, что из глубины взора Зираэль на него глядела Лара — но чем больше времени они проводили вместе, тем реже он замечал мучительное сходство. Ее голос, словно бальзам, мягко ложился на сердце и убаюкивал все его печали…       Аваллак’х всегда верил в нее. Всегда. Даже когда она сама не доверяла себе, когда не знала, как поступить и что предпринять, когда не могла сдержать Силу и направить ее в правильное русло. Он знал, что она справится. А она верила ему. И потому открытие Врат они встретили с молчаливой решимостью. Боялась ли она? Да, очень боялась; но его убежденность в неизбежности хорошего исхода придавала ей сил. И когда Аваллак’х открыл Башню, когда Зираэль, в последний раз оглянувшись на него, ступила в вечный холод и беспробудную метель, им обоим было к чему возвращаться.       И она вернулась. И он принял ее в распростертые объятия. О, как радостна была эта встреча! До чего полна безбрежного торжества и восторга! Как упоительна эйфория после разлуки и как экстатично удовольствие, которое они разделили друг с другом, которому предались всецело, без остатка! И им казалось (а что еще может казаться блаженствующим влюбленным?), будто мир, замерший во времени, теперь заиграл новыми красками, ожил и возродился из бесконечной пустоты после их долгожданного воссоединения. Да, все словно цвело и пробуждалось от некоего магического сна, и их сердца были так близко и бились так горячечно, как никогда раньше. И они любили друг друга до конца времен…       Нет, о чувствах друг другу они никогда не говорили. Да и нужно было ли?.. Разве двух бьющихся в унисон сердец было недостаточно? Разве медитативный танец двух тел, сплетенных друг с другом в естественном единении, не был тем самым ответом на столь трепетный и волнующий своей прямотой и упованием вопрос? И Аваллак’х тонул, тонул в ней и не мог насытиться волшебством желанной близости, и мнилось ему, что им было напророчено остаться вместе до конца времен, до самого последнего дыхания нескончаемой Жизни. А может — лишь только может — они пережили бы и саму Смерть, бестелесными духами путешествуя вдвоем по просторам безвременья…       И хотя вселенная предоставляла Аваллак’ху возможностей более чем достаточно, он никогда не гадал и не предсказывал их совместное будущее. Ему хотелось верить — после всех любовных разочарований, которые выпали на его долю, — что его ждут времена поистине неомраченные, светлые и ясные; хотелось оправдать надежды Зираэль, которые виделись ему трепещущим огоньком в глубине ее изумрудного взора; хотелось, чтобы события выстроились в счастливую череду без какого-либо вмешательства извне. И он часто спрашивал себя: готов ли я? достоин ли я? И как будто что-то успокаивающе шептало ему в ответ, что да — всенепременно готов и достоин; что нужно только подгадать подходящий момент, и нити их судьб переплетутся в изящном и долговечном узоре, а руки соединятся под лентой у весеннего костра на Беллетэйн…       Сердце Аваллак’ха вновь затрепетало под расшитой золотом туникой. Свадьба! Как же это волнительно! Но до нее нужно еще дожить и каким-то совершенно невероятным во всех отношениях образом сделать предложение руки и сердца. Но разве можно вот так решить, какой момент — самый правильный? Когда сказать заветные слова так, чтобы на них можно было дать ответ в высшей степени однозначный? Как, черт возьми, не упустить этот миг, не дать ускользнуть навсегда в водовороте ненужных, стеснительных фраз? Как уберечь свое счастье, кажущееся таким мимолетным на фоне монументальности того, что должно вот-вот произойти?       И хотя Аваллак’х был лучшим из лучших Aen Elle и Знающим по своему ремеслу, ответов на данные вопросы у него, к сожалению, не было совсем, а сама тема виделась ему настолько щепетильной и деликатной, что он не знал, с какой стороны к ней подступиться. Обыкновенно бесстрастный и сдержанный, сейчас он казался смущенным и даже немного сбитым с толку, и если бы кто-нибудь увидел его в эту смятенную минуту, то не поверил бы собственным глазам. Однако Аваллак’х не стремился отрекаться от образа холодной неприступности, и потому бросал внимательные, чуткие взгляды по сторонам, подобно лису, настороженно высматривающему добычу и прислушивающемуся к каждому шороху. Но в переходе, куда он только что повернул, не было никого — в этой части дворца всегда стояла приятная, особенная тишина: дворцовое крыло предназначалось исключительно для главы Aen Elle и лишь нескольких его приближенных.       Он спустился вниз по широким ступеням мраморной лестницы. О, как бьется, как неистово стучит сердце, страшащееся отвержения! И против этого страха не существует никакого лекарства, кроме как открыть собственную душу, сделаться на мгновение уязвимым и таким предательски хрупким и отдаться на суд ближнего своего, ожидая не то кнута, не то пряника… Стук! — любит ли она меня так же сильно, как я ее? Стук! — может быть, я слишком спешу со свадьбой и стоит повременить? Стук! — не отвергнет ли она мое предложение? Стук! стук! стук! — ответит ли она мне «да»?       Аваллак’х остановился, чтобы сделать глубокий вдох. «Все в порядке, — сказал он сам себе, — Это самый обычный вечер. Сколько таких вечеров вы уже провели вместе?» Он прислонился к холодной мраморной колонне. Сердцебиение начало успокаиваться. «Хорошо, — отметил он облегченно. — Хорошо». Как бы там ни было, как бы волнительно он себя ни чувствовал, в купальни нужно было войти по обыкновенному невозмутимым — а с готовым выпрыгнуть из груди бешено колотящимся сердцем сделать это практически невозможно. Разве Знающий не сможет совладать с самим собой?       Он закрыл глаза и приготовился к непродолжительной медитации. Мысли постепенно очищались, и бьющуюся в сознании тревогу сменила долгожданная приятная пустота. Эмоции отошли куда-то на второй план, и Аваллак’х будто смотрел на них с высоты, никак не оценивая и не чувствуя ничего. Уравновешенно, по-философски теперь он разглядывал свои же собственные размышления, неспешным ручейком стремящиеся вдаль прямо перед его внутренним взором. И чем дальше они отдалялись, тем сильнее замедлялся его пульс и тем яснее ощущался его рассудок.       Аваллак’х вновь сделал глубокий вдох и открыл глаза. Вокруг ничего не изменилось: все тот же зал с искусно выполненными витражами, свет из которых играл на полу и стенах чарующими переливами; все те же тонкие резные колонны, устремляющиеся вверх и кажущиеся невесомыми под высоким потолком; все та же комфортная уединенность и тишина, расслабляющая ум. Он уже позабыл, как ему нравилось бывать здесь, в прохладном спокойствии пустующих коридоров, где никто и ничто не отвлекает от созидательных мыслей. Да, пожалуй, именно это дворцовое крыло подходит как нельзя лучше для претворения его ответственной миссии в жизнь… Конечно, можно было бы предложить Зираэль руку и сердце где-нибудь посреди прекрасных садов, которыми так богат Тир на Лиа, но слишком уж велика вероятность того, что чье-то неуемное любопытство испортит столь желанный и неповторимый момент.       Он пошел вперед по пустынной зале, затем преодолел еще одни ступеньки вниз и услышал звонкий девичий хохот и стук каблучков о мраморный пол. Из-за угла выпорхнули три эльфки; они шли под ручку и были полностью поглощены оживленной беседой так, что не замечали ничего вокруг. Улыбаясь, они наперебой рассказывали друг другу нечто очень забавное. В тишине их голоса разносились эхом:       –…И я сказала ему, что буду там в полдень.       — Ха-ха-ха! И он поверил?       — Представьте себе, да! Не знаю, каким дураком нужно быть.       — Он что, не понимает, что вы слишком разные по происхождению?       — Куда ему до тебя!       — И теперь, когда госпожа отпустила нас пораньше, я боюсь попасться ему на глаза! Что если он все еще стоит там и ждет?       — У-у-у, любовничек выискался!       — Наверное, руку и сердце тебе предложит!       — Ха-ха-ха-ха!       Аваллак’х демонстративно кашлянул. Эльфки тотчас застыли в удивлении, молча глядя на него и не осознавая, кто перед ними. Затем спохватились и сделали глубокий реверанс.       — Squaess a’sinn, Crevan Espane aep Caomhan Macha, — опустив глаза в пол, сказала одна из них.       — Rion, — вторила ей другая. — Squaess.       Они еще раз присели в реверансе. Аваллак’х любезно улыбнулся, давая понять, что не держит на них зла. Эльфки воспряли духом.       — Elaine dome, beannaen. Cad Zireael?       — Госпожа Зираэль в купальнях, ваше высочество.       — А почему вы здесь?       — Она отпустила нас, ваше высочество. Сказала, что ей не нужна наша помощь. Мы оставили на табурете у входа в купальни ее чистую одежду.       — Хорошо. Приятного вам вечера.       — Meas! — просияли эльфки, а затем, хихикая, добавили: — Вам тоже, ваше высочество!       Все же быть подружками госпожи Зираэль имело свои привилегии, и Аваллак’х лишь хмыкнул и покачал головой, глядя вслед стайке смеющихся эльфочек.       Он пересек залу, завернул за угол и подошел к резной тяжелой двери в купальни. Из-за двери тянулся горячий пар; слышался плеск воды. Стараясь успокоить вновь ускорившееся сердцебиение, Аваллак’х вздохнул и трижды постучал.