Останешься?

      Сперва, Итэр и не замечает бесшумно возникшую позади фигуру, тело оголяя от одежд и морщясь от боли резкой, безошибочно чувствуя, как раны свежие по новой открываются, как кровь горячая из них изливается. Разодраны спина, торс, разбиты губы, содраны колени. Судорожно вздымалась и опускалась грудь, кровавыми отметинами исполосованная. Все тело кричало о случившейся схватке, и схватке еле пережитой. Он и сам удивлялся тому, как до постоялого двора дошел, не свалившись где-либо по пути без сознания. Да, перестарался. И уверен был — он на грани. Не зря гостевая комната так перед глазами плыла, не зря с тяжестью, будто неподъемной, движение давалось каждое, и наливались мышцы свинцом. Завидев его в таком состоянии, Верр Голдет, протестов не принимая, вручила ему бинты да склянки, травы целебные, предложила и помощь свою, но тут уж Итэр четко отказался, совсем неловко себя чувствуя. Что, он сам что-ли, раны себе не обработает, сам о себе не позаботится? Наблюдая эту картину незавидную и плачевную, Сяо брови сводит, специально слышно — вздыхает. Ближе подходит на шаг, чтоб внимание к себе наконец привлечь, и голосом, в котором спокойствие привычное удержать пытался, произносит: — Почему ты не позвал меня? Тут, он думал, на месте и умрет. Вздрогнув всем телом и от болезненных ощущений нахмурившись, сквозь зубы выдохнул, губу тут же закусывая. Плечами повел, как только дрожь малоприятная по ним пробежала. Тут и якша дрогнул следом, укол вины за резкость почувствовав, думая, что осторожнее нужно было, хрупкий, все таки. Особенно сейчас. Блондин улыбку нервную в некоторой степени из себя выдавливает, оборачиваясь к гостю незваному, встречаясь с, на удивление, толику взволнованным, и лишь немного осуждающим взглядом. Только сейчас Итэр понял, что лучше бы он где-либо вне отключился, чем заявился сюда в виде таком, да ещё и после того, как обещанием данным адепту пренебрег так неуважительно. Осознавая последнее, от стыда загорелись уши. — Я… – слова застревали в горле под взглядом пытливым. – Я не хотел тебя беспокоить. Ну… и справился же. И, прошу, не пугай так больше. Говорил, а сам, как и Сяо, понимал: вряд ли такое количество потерянной крови, ран открытых и шрамов новых, можно было назвать итогом успешного “справился”. Но Итэр собою все равно доволен был, отчасти. — Глупец. Шипит якс, а юноша и не спорит, соглашается даже в мыслях, смеется тихо и хрипло, на боль несмотря, и прекращает уже под вопросительный взгляд адепта. — Прости-прости, просто…– замолкает. А ведь он хотел сказать, что похожи они в этом плане немного, но одумался вовремя, последствия возможные представив. И, с кончиком языка высунутым, повязку наложить пытается, что если и получается, то с натяжкой. Руки дрожали, картинка перед глазами плыла и вертелась, как кажется, и здравый смысл в его голове. – Не важно. Все выпадало из рук, а те в свою очередь отказывались слушаться. Бинты кровью окрашиваются, щиплет обеззараживающая мазь. Итэр голову приподнимает, не давая слезам скопившимся возможность по щекам скатиться. Этого ещё не хватало, не маленький уже. Вытерпит. И улыбку давит, пытается. — Я серьезно не могу понять, – выжидал ли момента подходящего, но голос подает, как опустились напряженные юношеские плечи. И, снова рассеянно на руки свои смотря, замечает Итэр то, как беззвучны чужие шаги в его сторону. – Ты боишься меня? Основания для этого были, так думал адепт, а на мысль эту Итэр морщился даже, щеку прикусив. Ерунда какая. — Что? Нет, конечно...нет. Губу прокусывает до крови, ощущая на себе пробирающий, под кожу крадущейся, взгляд. На обман проверяет, прощупывает. Мурашки пробег от шеи до поясницы устроили, туда-обратно. Мало ему было привкуса на языке солоноватого. Руки опустились, и все, что было в них, рухнуло на пол. Итэр не дышал почти. Не его он боялся, а за него. Хотел помочь в степени некоторой, а впечатление совсем иное создал. Или восприятие такое у Сяо, не привыкшее к помощи подобной, и помощи вообще. Лишь века назад он встретился с её проявлением впервые, а за года долгие выстраивал отношение к себе, как к инструменту, даже призывая думать о нем так. С чем Итэр, конечно, соглашаться, и чего подтверждать не хотел. — Тогда...почему? — Ну, знаешь, – голову слабо откидывает, краем глаз лицо якши цепляя. Задумчивое. Взволнованное. Удивительно даже. И веки Итэр ненадолго прикрывает. – Не все же тебе одному, верно? Раны заживут, затянутся шрамы. И не о чем тут… Беспокоиться. Хотел сказать, но слово так и остаётся на кончике языка, когда дуновение ветра слабое кожи его касается, давая понять – адепт теперь перед ним. — Оставь это мне, – движением легким с пола подбирает моток бинтов упавших с рук непослушных, рядом присаживаясь и к надписям на склянках разноцветных присматриваясь, а после и к юноше самому. Изучающе и оценивающе. – Некоторые раны слишком глубокие. Придётся зашивать. — Ч-что? Стой, стой, погоди… Но он даже не собирался слушать. Человеческие тела не всегда такие теплые, и Сяо знал это не понаслышке. Знал и то, какими хрупкими они могут быть. Пусть заживут раны, да, пусть и шрамы затянутся, пусть и кровь вместе с жизнью по венам продолжат течь, но. Источник может и иссякнуть, если бережным к нему не быть. Когда Итэр видит его уже с иглою обработанной в руках, то сжимается весь невольно, отстраняется даже. И совсем со стенами светлыми сливается. — Ты и это умеешь? — А с чего бы мне этого не уметь? Вопрос, наверное, взаправду глупым был для того, кто за плечами имеет столетия беспрерывной войны. Немало увечий он видел на своем веку, и эти наверняка одни из самых безобидных. Даже стыдно как-то становится. За то, что он такой нелепый, вот так, перед ним. Но с другой стороны… Вылавливать ускользающую от глаз посторонних заботу в действиях и касаниях чужих, нет, его, было неимоверно приятно. Неимоверно ценно. — Тебе лучше не смотреть, ладно? Не то чтобы он боялся. В конце концов Сяо может и забыл, что звезда он упавшая и до этого мира тоже немало повидавшая, и блондин смешком кратким ему об этом напоминает, хоть волнения до зуда в пальцах было не унять. Слишком он устал за сегодня, вот и все тут. — Все нормально, нормально. Лазурный смотрит на него все так же проницательно секунд несколько, рассматривает как кот пойманную птицу, и у путешественника мурашки второй круг туда-обратно пробегают. Холодное золото всегда пробирало до дрожи – что во встречу первую, что сейчас. — Как скажешь. Итэр кожей дыхание чужое чувствует, а сам и не осознает как одеяло сжимает в руке.

***

— Я закончил, – Сяо отстраняется, ватный шарик что кровью пропитан был тоже, в сторону откладывая, где такие же лежали. — Спасибо, – шепчет, но так, чтобы его точно услышали, и себя бегло оглядывает. После процедуры весьма неприятной, которую Итэр все таки, перетерпел скрипя зубами, адепт не остановился: ведь остались увечья и менее серьезные, но внимания также требующее. На Итэровы пререкания, мол, не нужно, с этим и сам разобраться может, лазурный только шипел. — Разобрался уже. Не вертись, больно может быть. Рука у него все равно ни разу не дрогнула тогда. И теперь не только кровью пахло в комнате, на ночь ему отведенной, но и горечью целебной, что, на удивление, уют создавало; расслабляло. Отчего усталость на плечи с новой силой и рухнула. Но не до неё резко стало, когда Сяо, что ещё в ступоре от слов благодарности был, произносит упрямо. И непробиваемо даже, только попробуй оспорить. — В следующий раз ты должен произнести моё имя. И Итэр пробует. — А если нет? - сказано резко, и не то игриво, но правил игры Сяо не знал, не то с вызовом, но и его лазурный вряд-ли бы принял. Сейчас умудренный опытом путешественник весь вечер ведёт себя чуть ли не как юноша, и адепт, конечно, не про внешность. Словно Итэр был глупым юнцом, жизни не наблюдавшим. — Почему ты отказываешься принимать мою помощь? — У нас обоих с этим проблемы. Мы во многом похожи, да? ...Может, может быть сейчас он даже прав. Слегка. Немного. Была у них нить призрачная, что связывала их, но сейчас сходства видимые назвать якс навряд ли сможет. Блондин ответа не ждет, наконец на кровать заваливаясь полностью, удобнее устраиваясь тут же. За движения излишние расплачивается болью волнами накатывающей, и замирает под голос хриплый. — У смертных привычка такая – глупые поступки совершать и вещи по глупости не уступающие, говорить? — Это правдой зовется, и от случая к случаю отвагой.

***

Руки, кровью замаранные, наконец вытирает полотенцем влажным. С уборкой он закончил. — Тебе нужно отдохнуть, – это, конечно же, был факт. Итэр не думает спорить и сейчас; кивает слабо, веки прикрыв. Даже глаза держать открытыми становилось все тяжелей, хоть за якшей понаблюдать и хотелось. Вдруг исчезнет ещё, как обычно. — Да...отдохнуть. И тебе бы тоже. — Незачем. — Как ребенок… — Мы во многом похожи, не так ли? Передразнивает, и заметно. — И правда, – яркий смех становится усталым, угасающим. Адепт тушит свет, опускает шторы. В комнате становится полутемно. Отчего-то захотелось ударить себя по рукам. Он не уходит, и не собирался даже, но Итэр в шутку, прежде чем впасть в полудрем, шепчет. Будто просит нараспев. — И кто же кроме тебя мой сон сбережет? Щекою юноша бессильно к подушке припадает. Он слышит - сопение тихое, спокойное. Оно и хорошо. Оглядывается, когда на пол рядом с кроватью присаживается, и убеждается, что также спокойно вздымается и опускается грудная клетка чужая. И сам выдыхает расслабленно впервые за этот последний час. — Не только же сон твой беречь я должен.

***

«Сяо.» Цепи кошмаров и звон их тихий — Алатусу до боли знакомы. Запах их, словно разлагающейся труп, из полусна вырывает сразу. Не то чтобы он всерьез об отдыхе задумывался, от роскоши этой отказался давно — как раз из-за них, из-за оков фантомных, по рукам и ногам связывающих ночами редкими, напоминающих ему о той части себя, которая утеряна безвозвратно.

«Сяо.»

Если ты будешь нуждаться во мне, — говорил он, — позови, и я приду. Где бы ты не был, и что бы с тобой не случилось, сколько бы демонов не обернулось против тебя. Но знать, что его имя будут читать как молитву не во время смертельной опасности, боя, в котором казалось бы, все предрешено, а в дурмане, ворочаясь в бреду, не мог. Ожидать – подавно, да и представить тоже. Якша думал, что именем его Итэр пренебрегал оттого, что грязным, и быть может, грешным считал, боялся его самого, как проклятья. И он бы принял это, даже готов был к такому исходу и иного не ждал, но.

«Сяо. Сяо-Сяо-Сяо.»

— Итэр, – зовёт слишком тихо. Голос и не его будто, от кома в горле ли, не пойми откуда взявшегося. – Итэр. Чуть громче, увереннее, имя-голос как ориентир для заблудшего в страхах собственных. Лазурный приближается к юноше тихо, поднимаясь сначала, нависает как ястреб над добычею. Признаться себе самому в том, что нуждается он в якше — вот что пугало Итэра, и правда открылась не в реальности, а перед кошмара лицом, во тьме беспросветной. Отсюда бралась и отвага безрассудная. Пшеничные волосы разбросаны по подушке. Он собственноручно расплел их, когда закончил обрабатывать раны. Теперь они спутаны, влажные от пота, по лбу струями стекающего. Грубая ткань перчаток касается их, подбирает пряди. Сяо дыхание задерживает, словно испугать боясь. Юноша под ним что-то шепчет помимо имени его собственного, не то молит взаправду, не то бред какой. И так бы и причинял он себе боль движениями резкими, если бы Алатус, перчатку с одной руки стянув, щеки чужой не коснулся нежно, боязно. А кончики пальцев у самого дрожат слабо, похолодели даже. Снова по имени зовёт тихо, пальцем по коже проводит. И у самого внутри все сжимается, когда замирает тело, поджатыми застыли губы, а взгляд – на него устремлен. Рассеянный, неясный. А после и испуганный слегка. В серебре лунном, в коем тело вовсе казалось прозрачным, не видно алееющих щёк, да оно и к счастью. Для обоих. — Ты звал меня. И я... Итэр взгляд переводит к руке чужой, все ещё на щеке лежащей. И Сяо, осознав, отнимает её, как от огня. Но ладонь перехватывает чужая, возвращая на место. Только сейчас он замечает дорожки слёз, и лично, невольно, их касается. Смахивает сам, да только новые тут же образуются. Его словно облили кипятком. — ...Я ведь обещал сберечь. Договаривает, но голосом еле уловимым. В глаза не смотрит уже. Слышит всхлипывание короткое, вдох резкий, и как руку его не отпускают, сильнее сжимают, второй приобнимают за шею. — Все таки защитил. – Итэр усмехается горько, рукою в волосы чужие зарываясь бесцеремонно, но их обладатель кажется, и не против особо. Только уши горят. И предательски громко бьется сердце о ребра, казалось, что его можно даже услышать со стороны, оттого и дышал адепт раз через раз. — Ну, посмотришь на меня? И Сяо смотрит, взгляд их встречается. На лице юношеском улыбка слабая, но ободряющая; на ресницах капли застывших слез. Итэр моргает несколько раз в попытке их стряхнуть, натягивая на губы улыбку пошире. — Извини, – замолкает, несмотря на желание сказать что-то ещё, и пальцами глубже в волосы темные зарывается, партнера ближе к себе прижимая, а тот и склоняется послушно, глаз не отводит, словно так надо, словно так и нужно. А Итэр, тем временем, прекрасно его сердцебиение сумасшедшее чувствовал, и будь они в положении другом, к груди бы чужой прижался. Но вместо этого, самостоятельно приподнимаясь, проведя языком по губам до невозможности сухим и потрескавшимся, между ними он оставляет расстояние в несколько сантиметров. — Спасибо, – шепчет почти в губы самые, и ответа от адепта не ждет, целует, губы чужие своими сминает, поддается вперед, но не заставляет; остается нежным, готовым остановиться в любой момент, если Сяо против будет. А Сяо...жмурится до искр разноцветных в глазах, и ответить на поцелуй вряд ли может, не умеет просто напросто. Но открыться и поддаться ему, со стыдом, все же позволяет себе. Только возможности укусить не упускает после, укусить за губу нижнюю, за подбородок, как отстраниться приходится, чтоб снова научиться дышать. Итэр зажимает его в объятьях крепко накрепко. Боится, что тот, как ветер – исчезнет в ту же секунду. Вжимается в его плечо, на боль собственную несмотря, и пререканий над ухом по этому поводу не слушая, но от заботы явной тая, как и от реакции чужой на происходящее: подмечает, как загорелись глаза, как вздрагивал он, и по телу дрожь пробегала, как запылали даже плечи. Забавляло и то, как он игнорировать произошедшее старался, уложить юношу обратно пытаясь. — Твои раны. Прекращай, тебе нужен покой. Я не буду заниматься ими по новой. В ответ – чистый смех, врет и не краснеет. Но притворяясь мальчиком послушным, блондин сдается. Ногами обвивает талию чужую, что обескураживает, снова выбивает из русла привычного, лишает контроля над ситуацией – всего, к чему привык якша, заставляя его выглядеть похожим на юношу растерянного. — Я успокоюсь только в том случае, если ты останешься рядом. — Разве я собирался уходить? Итэр никогда не расскажет, что кошмары ему снятся каждую ночь. Никогда не расскажет и того, о чем был этот, предпочтет вовсе позабыть. Не раскроет, что беззащитным под звездным небом для страхов становится, иногда сдерживая себя в немой мольбе, чтоб имя чужое взаправду не произнести. Но когда-нибудь он бы точно сорвался, как сегодня это и произошло. Никогда не скажет адепту в глаза, что при встрече каждой сдерживает себя всякий раз, чтоб не просить о невозможном – путешествии, но в компании его. Слишком нереально, слишком заоблачно. Что убеждает себя в том, что это – лишь в путешествии этап, который когда-либо пройденным станет.

«Ты все равно когда-нибудь уйдешь, или мне придется оставить тебя. Но пока я рядом, я хочу рассеять мрак, что сгустился вокруг тебя.»

Когда Сяо опускается рядом, Итэр делает то, что и хотел: припадает к груди чужой, приобнимает руками и ногами, на торсе его пальцем узоры различные вырисовывая. И сердца его стук – как колыбельная. Но правда, Итэр все равно ни за что не уснет уже. Это смущает, это пугает. Сяо выдыхает судорожно, ладони потеют; он прикрывает глаза на секунды считанные, и в этот момент на веках его поцелуй чужой остается. Алатус не знает этих чувств. Они чужды ему, они не для него, он их сторонится. Боится, как и вред нанести тому, кто готов их ему подарить. Дар этот – хрупкий и непорочный, чистый и невинный, а он же… По-хорошему, не должен он здесь сейчас быть, и без того еле заметное звездное сияние очерняя. — А это как зовётся у смертных? — Хм, – Итэр в глаза чужие заглядывает. Задумчивым в шутку делается, и без того, конечно же, прекрасно зная ответ. — Хороший вопрос. Пальцы, что в ссадинах, играют с прядью волос. От них пахнет одиночеством, немного разнотравьем горным, и морем. И совсем немного смертью, что оседает на нем с каждым поверженным демоном. — Любовью, думаю. Ладонь, что в перчатке, поглаживает ответно: по всей длине, распутывает. Он зарывается в них носом, чтоб тепло, как от солнечных лучей, получить. — Думаешь? Не знаешь? Их руки вместе сплелись, тогда Итэр и стягивает перчатку вторую; целует костяшки пальцев чужих. — Не будешь против, если мы узнаем это вместе?