Fools

      Им двадцать.       Они вместе уже тысячу и пять дней, даже если горькие девяносто пришлось провести порознь, как только они покинули стены школы и должны были готовиться к поступлению в университет. Тогда родители Гето забрали сына подальше от их маленького города, чтобы не общался с Годжо, не связывался больше, и вычеркнул, как ошибку юности. Потому что считали: их отношения не то, что правильно. Не то, что они могут принять.       Годжо перед его отъездом шептал безостановочно в губы, отчаянно тянувшиеся к нему, что они справятся. Что все будет в порядке. После — сцеловывал каждое невысказанное «прости» и переплетал пальцы, слыша звон столкнувшихся браслетов.       Только потом, когда Гето давно скрылся в машине, он плакал тихо и не знал, отчего сердце так сильно ноет. Номер, вызубренный наизусть и выжженный под веками, то и дело отвечал безжизненным автоответчиком, сообщения уходили в пустоту, что тянущей болью отзывалась в груди. И все вдруг стало серым, пока Сёко, его добрая Сёко, не сказала, что поддерживает с ним связь. Что Гето по нему тоже сильно и до рези в глазах. И они стали обмениваться короткими сообщениями, ничего не значащими для родных, чтобы не вызвать подозрений, но достаточно важных для них обоих.       «Дождь как-то зачастил».       «Сакура, наконец, расцвела».       «Луна сегодня прекрасна».       «Из окна можно разглядеть звезды».       Обмениваясь ими было легче помнить, что они, хотя бы, находились под одним небом.       Раз в две недели им удавалось созвониться. Сёко приходила к Годжо, отходила к окну, отдавая ему телефон и надевая наушники плеера, чтобы не мешать, не нарушать и без того краткие мгновения столь необходимой близости. Годжо дрожащими руками подносил его к уху, напряжённо вслушиваясь в гудки. А после — в размеренное дыхание.       Первые десять секунд они молчали. Привыкали друг к другу и только потом с губ Годжо срывалось тихое, ломкое, но такое родное:       — Сугуру.       За ним столь же нежно следовало ласковое:       — Сатору.       И на следующие несколько минут, тянувшихся неожиданно быстро, они забывали о реальности. Годжо говорил обо всем на свете, но не о них, откладывая напоследок. И только в конце убежденно добавлял, что они оба поступят, обязательно, и встретятся. Что все вскоре закончится. Гето не сомневался. Или старался не сомневаться, в итоге смеясь и поддразнивая его.       — Ты мне веришь? — тихо спрашивал Годжо, лёжа на своей кровати, которая, как говорил Гето, была слишком жесткой.       — Всегда, — отвечали ему в такт, и они молчали, пока отведённое время не истекало и родное дыхание не заменялось тягучими гудками.       Им двадцать.       Они живут в съёмной квартире вместе с Нанами, что уходит рано утром, заваривая кофе на троих, и приходит поздно, по выходным принося любимые сладости Годжо из пекарни, где частенько бывает. Он никак не комментирует их с Гето отношения и только смущенно отведенный взгляд свидетельствует о том, что порой он чувствует себя третьим лишним.       И они понимают это, смеясь и иногда раздражая его.       — Тебе нужно найти девушку, — говорит Годжо, когда они собираются за столом воскресными вечерами. Рука его покоится в прохладной ладони Гето, что пальцами аккуратно поглаживает его кожу.       — Мне хватает и вас, чтобы отказаться от этой идеи, — морщится Нанами и отпивает чай в такие моменты.       — Тебе так нравится злить его? — с усмешкой вклинивается Гето.       — Ревнуешь? — лукаво спрашивает Годжо и подмигивает их общему другу, отвечающему на это каменным выражением лица.       Даже если в мыслях Нанами думает совсем о другом. О том, что Гето и не нужно ревновать, ведь несмотря на весь этот фарс, в глазах одного светловолосого парня отражается он один и никто больше. О том, что это настолько очевидно и они на самом деле настолько сильно друг в друга, отчего все остальное меркнет, покрывается трещинами и перестаёт быть важным.       Возможно, поэтому как-то утром, когда солнце только-только поднимается с зенита, и первые лучи касаются спины Гето, обнимающего Годжо за все тем же столом, ведь ночью они не могли сомкнуть глаз, боясь упустить любой миг, Нанами говорит нечто неожиданное.       Перед тем, как исчезнуть за входной дверью, смотрит на них и признает искренне:       — Я не верю в любовь, но если она похожа на то, что есть у вас, тогда это действительно нечто, за что стоит бороться.       Им двадцать.       У них были тысяча и девяносто пять дней, чтобы узнать друг друга сквозь слова, ссоры, поцелуи и прикосновения. И даже это никак не повлияло на остроту чувств, потому что Годжо все еще сносит крышу, как только он, уже привычно, нависает над Гето, ощущая, насколько же в нем — черт возьми — узко. Губами выцеловывает дорожку с подбородка к ключицам, слыша тихий смех, вскоре сменяющийся стоном.       — Люблю, — шепчет, словно в бреду.       — Всегда, — отвечает Гето, притягивая его ближе и вновь освещая их общую комнату своей улыбкой.       А потом они говорят, говорят, говорят. Обо всем, пальцами вырисовывая причудливые узоры на телах друг друга и двигаясь в неторопливом темпе, ведь спешить некуда, и они вовсе не желают трахаться, ведь это не про них. Это не они. Ведь между ними существует только лю — как воздух в лёгких — бовь, и ни граммом меньше.       Гораздо позже они встречают закат, сплетая руки и ноги. Годжо притягивает Гето поближе, мягко перебирая пряди его волос и вслушиваясь в размеренное дыхание совсем-совсем рядом, в нескольких сантиметрах от него.       — Давай остановим время и останемся в этом моменте, — тихо просит кто-то из них обоих вслух, пока другой произносит это в мыслях.       И семнадцать лет кажутся такими далекими, пусть и все еще трепетными.       Им двадцать.       — Пойдём? — с улыбкой интересуется Годжо, а солнце вновь играет с его волосами. Сакура цветёт над ними, из-за лёгких порывов ветра, принося мягкий сладкий запах.       — К морю? — Гето, как и раньше, убирает с его волос лепестки.       Вскоре же они в полупустом поезде сидят, как в свои семнадцать, сталкиваясь плечами и разглядывая парные браслеты, перемигивающиеся при неровных лучах солнца.       — Если задержать дыхание до конца туннеля, — тихо произносит Годжо, ловя взгляд, наполненный трепетом.       — То ты непременно будешь счастлив с тем человеком, которого ты любишь, — заканчивает за него Гето, а после их лица скрывает темнота туннеля.       Спустя же двадцать секунд они смеются в унисон, потому что, да, верят этому и проделают так ещё с тысячу раз, чтобы навечно.