И Бог признаётся ему в любви

Командиры всегда выражали свою позицию достаточно ясно — из плена демонов никто не ждёт. В аду никогда не было распространено доверие, а после истории с попыткой сорвать Апокалипсис никто не был готов брать на себя ответственность за принятие обратно в отряд возможных предателей. Большая часть ангельского войска закономерно поддавалась тому ужасу, который оставался в всегда сохраняющихся глазах их изуродованных коллег, чьи тела оставлялись демонами у лагерей противника. Иногда даже с неровно срезанными веками. Командирам после таких находок едва удавалось убедить отряды, что, если сдаться сейчас, эта учесть ждёт каждого. На небесах насилие всегда было стерильным, хлористым, и Михаил, пока ещё не пропала без вести, как-то устало сказала Гавриилу, что нужно было не только агитационные речи придумывать, но и готовить воинов к уродству жестокости. Она бывала в аду куда чаще Верховного и умела снимать парадные пиджаки вместе с брезгливостью. Только были и те ангелы, которые приняли действия ада за вызов. Разрешение. Дозволение. Если демону можно надругаться над ангелом, то это должно работать и в обратную сторону. Это едва ли было массовым, едва ли с желанием сломить дух врага — это было побочным эффектом открывшихся возможностей, когда начавшееся после Первой войны перемирие перестало накладывать ограничения. Обычно ангелы выходили втроём или вчетвером. В одиночку было слишком опасно, а толпу куда легче заметить — да и собрать сложнее. Не так уж и много умеющих перебарывать страх в угоду свободе. Двое держали, один — толкался в распростёртое тело. Иногда пойманного демона брали с двух сторон. Убивали после этого демонов редко — это уже было скучно, да и вряд ли кто-то станет рассказывать о таком в отряде. К тому же — они всё ещё были ангелами, а ангелы против бессмысленной гибели. Когда между штурмами и атаками были затяжные перерывы, вылазок с обоих сторон становилось куда больше. Только демоны не оставляли в живых и, если оставалось что, подкидывали к чужим лагерям. Об этом никто не стал говорить или вспоминать, когда ад вышел победителем. Те, кто всё это время оставался внизу и поддерживал армию изнутри, получали инструкции о том, как вести себя с бывшими воинами. Так было безопаснее, чем надеяться на воспоминания о Первой войне, в которой участвовали все. Аду нужно было как можно быстрее восстановиться — без лишних стычек и расколов. Отдел, два года печатавший пропагандистки-агитационные листовки для фронта, стал раздавать памятки о том, что не стоит шуметь и резко двигаться рядом с ними, что, если нужно, выслушать и не пытаться спорить, что нужно, если что, просто потерпеть, ведь эти демоны привели преисподнюю к победе. Слова командиров печатали в газетах, приглашали их с долгими речами в разные филиалы, объясняли, как правильно себя с ними вести, чтобы те быстрее привыкли к обычной мирной жизни в аду. А когда до Вельзевул дошли слухи о том, что группа бывших воинов пытается добиться аудиенции у разных членов Совета с предложением об ещё одной, особой листовке, она вызвала одного из них и спустя полчаса больше никогда к этому вопросу не возвращалась.

***

Восемьсот сорок седьмой день.

Там смотровое окошко. В той комнате. С двумя заслонками. С одной я могу его слышать, но не видеть. И он меня тоже. Он должен меня ненавидеть Я должен быть рабом Он Мне зачем-то повезло. Они хотели меня убить, потому что я мешал им достать что-то у Кроули. Он просто хочет жить как я Как я

***

— И на кой чёрт ты ко мне таскаешься, а, сучка ты пернатая? Я же знаю, что ты ко мне почти каждый день приходишь. Азирафаэль разжал пальцы на заслонке смотрового окошка — металл, не изменяя температуры, сплавил кожу. Как штамп с меткой. Суккуб был в квартире уже больше трёх суток — меньше сотни часов назад, не оставляя расстояния между ошейником и пластичными миллиметрами над сосудами, бросился к нему. Около четырёх тысяч минут ждал, когда окошко — или, если повезёт, целая дверь — откроется, на пару секунд напоминая миру о нём. Ангел медленно свёл пальцы, думая о том, что ещё давно перестал слишком чётко запоминать лица. На Земле это было полезным навыком, чтобы заранее понимать, как обращаться с тем или иным человеком, но в аду это было бесполезно — он был рабом одинаково для всех. Что для хозяина, что для его дружков. Для ангелов, которых он видел во время штрафных работ, он едва ли мог быть кем-то даже из прошлого. Им не было смысла вспоминать — это бы отняло у них слишком много сил. Их лиц Фелл тоже практически не помнил. Только тонко-ломкие руки и пересохшие рты, за которые цеплялись последние крики без звука. Демонов, которые пытались вломиться в квартиру Кроули, ангел тоже едва смог бы опознать. Если, конечно, Кроули позволил им сохранить лица в опознаваемом виде. С суккубом было почти так же. Он помнил цепь. Помнил что-то беловатое. Вымученное. Озлобленное. Не по своей воле. Но голос — с этим всегда было сложнее. Как и с запахами. Память не умела забывать всё — и Азирафаэль помнил не что кричал суккуб, а как. — Откуда ты знаешь? — Меня же не совсем изолировали. Я чувствую твою энергию. И знаю, какая она у Кроули. Их отделяла всего одна заслонка. Азирафаэль мог бы открыть и вторую — только в этом всё равно не было никакого смысла. Он бы всё равно не запомнил лицо. Как умел это делать раньше. — Я не хотел тебя смущать, извини меня. — Ой, да на кой чёрт мне твои извинения. Засунь их себе туда, куда тебя мой герцог ебёт. Закрывая заслонку, Азирафаэль думал о том, что Кроули едва ли понравится, что они говорили. Наверное, дело было в распределении ролей или в отношении, но Феллу уже давно не удавалось так же отчётливо это разглядеть. В его мире всё делилось куда проще — на тех, кто может, и тех, у кого нет выбора. Даже в квартире Кроули разницу в категориях вторых ему было до боли под черепом трудно заметить.

***

Восемьсот сорок восьмой день.

У него есть только Кроули. Как и Как и у меня Он думает, что я Что я настоящий раб. Как положено им быть. Он не знает.

***

— И почему ты в тот раз сбежал? Что, не нравится признаваться, что ты у меня моего Кроули уводишь? А он мой, точно мой, ты это понять можешь? Азирафаэль уже давно заметил, что у Кроули был распорядок — он работал в кабинете в определённые часы. В определённые часы отлучался — теперь реже, потому что суккуб находился в квартире, а не в смотровой. Это — больше привычка, пускай с Кроули такой осторожности и не требовалось. С Небиросом это значило осторожность и тишину в одно время и усердную готовность в другое. Сейчас же это было просто удобным поводом не дать демону узнать, что Фелла так отчаянно тянет к этой изолированной комнате. В которой его лицо вдруг могли запомнить. — Прости, я просто слишком давно ни с кем, кроме Кроули, не разговаривал. Мне жаль, что теперь ты тоже можешь только с ним или со мной разговаривать. — О, давай ещё пожалей меня. Мне же так нужна твоя жалость, поганец ты ангельский. Он всегда плохо бегал. Бил — ещё хуже. Оставался ещё один вариант, к которому Азирафаэль уже привык. Научился быть незаметным — как и сейчас, когда он понятия не имел, как показать суккубу, что они на одной стороне.

***

Восемьсот сорок девятый день.

Н. говорил, что хочет завести суккуба, потому что я уже надоел. Только ли вопрос в существовании Кроули в праве делать что угодно. Это ад. Мы выживаем. Я тоже не мог не. Я помню штрафные работы. Я тоже был причастен. Если Кроули это нужно Если Кроули это нужно, если он так надеется выжить. Это взаимовыгодно.

***

— Нет, не смей, чёрт тебя подери, не смей опять уходить. Что, побежишь Кроули на меня жаловаться? Да, конечно, давай, выставляй меня дерьмом, а себя святошей. У вас же, дряни белокрылой, всегда так хорошо это получалось. Их отделяла лишь заслонка — и Азирафаэль так и не смог найти слов, которые бы подошли к ней по форме.

***

Восемьсот пятидесятый день.

Я не знаю даже его имени. Кроули не говорит о нём. Как будто он только сырьё. Я не знаю, что с ним будет дальше. После выборов. Кроули беспокоится, что мне страшно с ним в одном пространстве. А я даже не знаю его имени.

***

— Какое у тебя имя? — А тебе разница какая? Последние несколько лет никому не было разницы, какое у кого имя. Проще было даже забыть. Как и всю жизнь до этого. — Кроули знает твоё имя? — Уж надеюсь, что помнит. Может, Азирафаэль и не помнит так хорошо лица тех ангелов, но имена — он до сих пор может их назвать. Даже тех, о ком больше ничего и никогда теперь не узнает. Это как с голосом — он не помнит слов, но помнит, как шепелявил его первый хозяин, раздирая зубами нижнюю губу. Как с запахами — он не помнит каждой секунды, когда Небирос впервые толкался в него, лениво волоча к нему бёдра, но помнит, как сопрелым гноем пах прижатый к его губам член. — Прости, я не хотел. — Ой, да прекрати уже извиняться, меня сейчас тошнить начнёт. Ты перестанешь свои идиотские вопросы задавать, если я скажу? Это едва ли что-то меняет — да и вряд ли сам суккуб сейчас поймёт важность этого вопроса. Ни демонам, ни ангелам не позволено иметь могилы и памятные места — но, пока у него есть такая возможность, Азирафаэль будет всё с тем же, ещё людским трепетом хранить при себе. — Да, да, хорошо. — Аллаги. Меня зовут Аллаги. Доволен? — Да, спасибо, да. Я Азирафаэль. — Да плевать я хотел. Не будешь же ты, пока трахаешься с герцогом, об этом вспоминать. Он вспомнит об этом ближе к ночи, когда Кроули поправит одеяло так, чтобы он не замёрз в вечно-дрянной сырости ада, к которой даже демоны с трудом привыкают.

***

Восемьсот пятьдесят первый день.

Аллаги. Аллаги. Кроули ведь должен помнить? Будет ли ему чуть проще, если хотя бы я буду

***

— Зачем ты вообще возвращаешься? Тебе так нравится издеваться надо мной? Потому что у тебя есть всегда возможность быть рядом с Кроули, а у меня нет? Потому что он всегда выбирает тебя? Потому что хочет трахать только тебя, а не меня? Азирафаэль медленно опустился, прижимаясь затылком к двери чуть ниже одной единственной не закрытой заслонки. За все их ночи в одной постели с Кроули демон только однажды коснулся его. — У нас с ним ничего нет. Так быстро. Так просто. Куда легче, чем всё, что ему можно было бы сказать. Азирафаэль бесполезно вжал пальцы в губы, пока раскалённые светила неповоротливо замирали — он не должен был говорить. Не должен был позволять — но, если Бог ещё видит свой последний сон, то знает, как сильно жаждал сказать. — Что? Что значит ничего нет? Наверное, Аллаги всматривался в эту створку, дёргал цепь на шее, скоблил пальцами по двери с другой стороны — как будто это могло бы что-то изменить. Смысл слов или их положения. Азирафаэль думал о том, почему суккуб был так уверен в том, что он для Кроули полноценный раб. Что между ними есть что-то большее, чем короткое касание губами. Чем осторожные пальцы Кроули, промывающие его заживающую метку. Чем случайные соприкосновения ладоней. Слишком много Аллаги говорил об этом для очевидной принадлежности к статусу. Только это должно было остаться с ним. Даже гнилью, даже заразой под переломами, даже разбухше-дряблыми гематомами под кожей. Он столько лет учился выбирать слова, терять смысл и контекст, пока его первый хозяин заставлял ежедневно признаваться в своей грязи, что сейчас Азирафаэль едва мог снова понять. Это не слова, это вспоротое горло, вываливающийся язык, скатывающиеся в желудок зубы. Это то, что не оставит от него ничего — и всё только из-за него. Его глупой жажды увидеть кого-то понятым рядом. Потому что всего пара слов жглась под дёснами так сильно, что ангел не успел их остановить. — Нет, ты точно надо мной издеваешься. Азирафаэль не знал, как вновь заставить все небесные тела нестись по орбитам — не знал, что делать с оставшейся от тех слов дыры. Липнущей к одеялу и не оставившей больше ни секунды прозапас, когда теперь он точно не останется незамеченным. И чувствуя, что в отсутствии движения не остаётся и воздуха, он прижал пальцы к ладони спящего Кроули. Спящего, ещё не знающего, что эта дыра скоро окажется и у его пальцев.

***

Восемьсот пятьдесят второй день.

Отец сохрани хотя бы его

***

— Сегодняшнее шоу будет несколько отличаться от того, к чему вы все привыкли. Когда Вельзевул срочно вызвала его, Аластор явился практически сразу. Князь не любила пустые разговоры — и всегда требовала от него оставить свою театральность для шоу. Не для её кабинета. — Каждый из вас знает, для чего мы все здесь. И благодаря чему. Все мы ещё два года назад трудились на благо общего дела. Кто-то бесстрашно сражался наверху. Кто-то обеспечивал работоспособность армии снизу. Толпа слушала его практически, как и в первый год, и Аластору это нравилось. Он знал, что его практически не ограничивали в выборе методов и тематики для шоу — лишь изредка спускали сверху кое-какие указания и требовали быть верным единой цели. Всё, что он делал, практически полностью зависело только от него — и Аластор знал, что не он один мечтал подняться выше пыточных, о которых знали все, но никогда не видели, если не были причастны. Не всем нужна видимая слава — но он ещё и знал, как её удержать. — Мы все шли на жертвы, но, вы точно согласитесь со мной, что те, кто непосредственно участвовал в боях, отдали ради победы над раем куда больше. Поэтому они закономерно требуют сейчас к себе более уважительное отношение. И мы все с этим согласны, правда? Привилегии, которые окупают лишения тех двух лет после Апокалипсиса. Толпа шумела, поддакивала, сливалась в едино-согласный гул, и Аластор уже задумывался о том, сколько ещё можно будет эксплуатировать тему победы. Это вряд ли было его задачей — он всего лишь умел точно вычленять настроение и подстраиваться под него, но той же Вельзевул однажды придётся поднять этот вопрос на собрании. Пару веков — а затем аду будет нужна новая единая идея, чтобы держать всех этих демонов одним строем. Ненависть хороша для этого, но теперь их главный враг повержен — и Аластору почему-то отчаянно кажется, что их сегодняшнее шоу станет первым для череды будущих. Когда фокус общей ненависти смещается изнутри вглубь. — Но, к сожалению, даже если все, находящиеся в этом зале, не станут с этим спорить, всё равно найдётся группа жалких поддонков, которые так отчаянно хотят перетянуть внимание на себя. Обычно я не люблю давать право на последнее слово моим подопечным — не считаю, что они его заслужили, да и вряд ли скажут что-то интересное. Но сегодня, думаю, и вам тоже захочется выслушать его. Сдирая зубами отслаивающуюся корку с губ, Аластор прищурился, смотря за арену. Если в этот раз Вельзевул ошибётся, вряд ли ей удастся и дальше так просто удерживать свой филиал. — После прошлого шоу здесь стало явно больше народа. И это хорошо. Чем больше зрителей, тем лучше будет исповедь. Ведь тому, кто сейчас перед вами предстанет, этот процесс куда ближе, чем проклятие. Он не обернулся, когда того демона, белокожего, заталкивающего воздух под щёки, вышвырнули на арену. Одна серокожая красавица как-то сравнила его дыры в глотке с жабрами, и Аластор был рад, что сегодня её нет в зале. Тот демон распластывал пальцы и слизь ещё в клетке, перед шоу, разорвал надетую на него белую-белую рабскую робу, чтобы раскрыть жабры. — Тебе известно, что ангелы внушили людям, что молиться лучше всего на коленях? — Аластор повысил голос, когда трибуны зашипели, заворчали, покрылись шепотом и криком. Вельзевул предупреждала его об этом и просила суметь справиться. Не все были готовы увидеть на шоу не раба, а демона. — Я считаю, они сделали это из-за того, что с колен всё видно по-другому. Многое меняет свой масштаб. Поэтому я жду тебя здесь. Передо мной, — Аластор обернулся, смотря, как дёргается жёсткая бахрома жабр. — На коленях. И почти расстроился, когда тот демон сам поднялся и подошёл к нему, медленно опускаясь на колени лицом к трибунам. Быть может, Вельзевул и не так уж и сильно ошибалась в своём решении. Быть может, она тоже смотрела, как крупные капли слизи валятся с его жабр на её стол. — Ты ведь воевал, да? — В отличие от тебя. Аластор усмехнулся, растягивая один уголок губ. Он прекрасно помнил, как одна серокожая красавица, влюблённая в бархат, любила прикладывать пальцы к его дырам в глотке, чтобы почувствовать, как толчками выходит воздух при дыхании. Она никогда не спрашивала, как он получил их — ей нравилось наслаждаться последствиями. Нравилось без конца дразнить мужа — заводить новые игрушки с красивыми кличками. Нравилось, что в аду ей досталось уродство не внешнее, и она всё тянулась к Аластору, которому никогда не было жалко своё физическое тело. Она брезгливо обводила кончиками пальцев его истончившуюся над гноем кожу и улыбалась. — И какими же подвигами ты можешь похвастаться? — Я был верен до конца. Я ведь тоже мог остаться внизу. Но я выбрал сражаться. А после победы я не так уж и много просил. Всего лишь уважения. Быть может, Вельзевул тоже слышала, как его голос пузырями катится по его горлу, как мокро отлипает от щёк, как глухо падает с губ. Аластору пришлось даже поднять руку, чтобы толпа позволила этому звуку разлететься по трибунам. — За что? За то что ты раздвинул ноги перед ангельской швалью, пока твои братья не щадили себя ради смерти всему ангельскому роду? — Ты сам знаешь, что это не так. Аластор пожал плечами, пружинисто делая шаг назад. Ровно столько, чтобы его не задело. — Раскрой крылья. Когда они пали, люди ещё не выдумали зеркала. Они смотрелись в воду. На шрамы, ожоги, переломы и скатывающуюся в морщинах кожу. На голые кости крыльев. Кто-то говорил, что перья больше никогда не отрастут. Кто-то верил, что их Папаша-предатель скоро заберёт и эти рудиментарные отростки. Или заставит их вырвать самостоятельно — в милосердие свыше больше никто из новоиспечённых демонов не верил. Ведь никого насильно с небес не скидывали — это было бы насилием. Им просто не оставляли ни выбора, ни места, чтобы удержаться. А потом перья начали отрастать. Чёрные и ломкие. С едва хватающим кровоснабжением, чтобы удержаться в истончившейся коже, и Аластор с едва ли большим усилием выдрал маховое перо в раскрывшихся крыльях того демона. — Когда мы пали, если ты ещё не забыл об этом, мы потеряли своё оперение, — Аластор растирал в пальцах хрупковато-тонкие бродки, разделяя их и обламывая. — И во время войны ты пал во второй раз. И поэтому лишишься перьев снова. Но у тебя будет возможность оправдаться, если ты всё ещё хочешь их сохранить. Аластор прекрасно знал каждого раба, сидящего в его клетках за кулисами. Знал, за что он здесь, знал имя, знал, сколько пытался бороться и сколько отрицал. Знал и как свистели вслед первому демону, чью кожу на шее на их глазах защемили ошейником. Чтобы теперь единственным различием в них было в цвете оперения. Предыстория ведь не так уж теперь и важна — и каждый раб знал это не хуже того, что им заранее никогда не говорили, в каком именно шоу они будут участвовать. Ожидание без срока и надежды только скрашивает потешную запуганность на арене. Предыстория важна была только перед трибунами, и Аластор щёлкнул пальцами, которые тут же мягко облизнуло свежим пламенем. Обмакнув вторую руку в огне, он медленно опустил ладони к чёрным ломким кончикам. Ошейник не мог забрать все силы демона, но мог сделать его обратимо уязвимым даже к адскому пламени — жаль, только времени на восстановление вряд ли найдётся. Перья горели легко, плавно, сливаясь и срастаясь всё с новыми языками. Которые были так голодны, но так боязливы перед хозяином. Никогда бы не тронули лишнего, не позволили бы себе прижаться к напряжённой спине в белой-белой робе. Могли иссушить слизь на плечах и шее, но едва ли Аластор был сильно против. Он ждал, когда тот демон обернётся. Когда его жабры раскроются шире от раскалённых выдохов. Когда он, как в утихомирившейся после полудня воде, увидит оголённые кости. Только тот демон стоял, как перед клетками рабов — не оборачиваясь ни на свист, ни на шелест его последнего отличия от ангелов. — Начнём всё с чистого листа, — Аластор снова щёлкнул пальцами, и огонь истончился, оставляя того демона в белой-белой робе. — Дело ведь не только в том, что ты оставил свою честь на поле битвы. Ради такого постыдства я не стал бы устраивать шоу — это слишком скучно, и твоё наказание было бы в забвении. Но ты сотворил куда большее, и я хочу, чтобы ты сам в этом признался. И если всё ещё хочешь — попробовал себя защитить. — Это почти смешно, — как и то, что тот демон решил, что сможет стать лидером этой глупой шайки. Идее нужен голос, иначе кто её захочет услышать — уж Аластор знал, как это важно, слушая, как звуки бурлят по чужому горлу. — Что ты считаешь, что в моей истории это — самое важное. Но хорошо. Допустим. Я здесь, потому что не дал снова надо мной надругаться. — Примем это как первый аргумент, но я сразу тебе скажу — он слишком слабый, — сегодня Аластор решил, что все его любимые хлысты, шпицрутены и цепи — не подходят. Они для рабов, от которых всегда нужно отделать ладони, чтобы не запачкаться. Ведь шоу должны быть красивым — хотя даже в пыточных Аластор, когда было на это время, не отказывал себе в изяществе. Сегодня он разрезал белую-белую робу выдлиненным когтем. — Ты многое скрыл. Нам всем нужны подробности, иначе всё это просто теряет смысл. Разрезал медленно, узковато и вдоль спины — чтобы накинуть на оголённые кости. Белым-белым пером. — Он был генералом. А им нынче можно всё. Согласно листовкам, я должен был позволить ему обращаться с собой как угодно. Ведь он столько всего прошёл, а это достойно уважения. Аластор знал, что не все на первых рядах трибун так же внимательны, как и он. Он знал, что едва ли многие заметили, как вздрогнул тот демон, когда коготь едва ли специально прорезал чуть глубже ткани. — Принято, продолжай. — Только проблема в том, что я тоже многое прошёл. Я тоже воевал. Аластор выждал пару глубоких вдохов толпы — и чуть наклонился, чтобы вырезать новое перо между дыр для жабр. — И не только. Знаете ли, на войне происходит много вещей, которые игнорируются гораздо легче, чем в мирное время, — Вельзевул говорила ему, что тот демон даже слишком говорлив для того, чьи связки перекроило грязно и рвано. Едва ли Отец с самого начала создавал его так неряшливо. — Люди придумали для военного времени особые законы, но в наших войнах правил нет. Мы лишь согласились не вмешивать в это людской мир, потому что нам ещё нужен их ресурс, а что касается нас — здесь разрешено всё. Новая дыра от пера на левом предплечье по контуру розовела, краснела, смачивала бахрому ткани — едва ли Аластор специально давил когтем так сильно, до кожи, до грязи физической оболочки. — Хочешь сказать, ты был самым правильным демоном во время войны? — Я хочу сказать, что из-за этого мы все, все, кто были там, прошли через многое. И много того, о чём после нам не дали рассказать, — тот демон сглатывал слоги всё чаще, всё чаще мял коленями арену. — В отличие от генералов и командиров. — Сейчас у тебя есть право голоса, так давай уже, расскажи нам, а не порть воздух пустым трёпом. Последнее белое-белое перо — правое предплечье — и Аластор уцепил ткань когтем, дёргая в сторону и разрывая до спины. Тот демон не смотрел вниз и уже мазал коленями красным по арене, на которой так просто мог никогда не оказываться. — Во время войны не все ангелы были до смерти напуганы предстоящим рабством. Не на всех действовали изувеченные трупы их собратьев, которые мы оставляли возле их лагерей. Некоторым это только развязывало руки. Первое склизкое-склизкое перо было с того же места — тот демон дёрнулся, забулькал, задрожал, но не убрал руку. Сипя, ждал, пока Аластор, вдавливая коготь, резал плоть, отделял и шлёпал на пустую голо-остывающую кость. — Зачем каждый здесь так мечтает о рабе? И что каждый хочет с ним сделать в первую очередь? Вот и некоторые ангелы тоже хотели. Знаете, кем я был? Снайпером, — кровь разбавлялась слизью, тяжело падая под колени того демона, а Аластор поправлял новое перо двумя пальцами. — Вне зависимости об боя мы каждый день уничтожали живую силу врага. Мы выжидали, мы выслеживали связных, мы искали наши цели долгими часами. Вы знаете, что вторых выстрелов у снайперов не бывает? — Это зависть? Что твою работу не оценили по достоинству? Чем жирнее тело, тем толще кожа — и тем удобнее её снимать. Но Аластор практиковался в пыточных достаточно, чтобы тонкие листы кожи получались и на обычных демонах, далёких от добротности Бегемота. Он знал, как давить, чтобы не снимать с мышцами, как сдирать, чтобы отходила легко, как плащ с его плеч после шоу, как держать, чтобы кожа не выскальзывала из его пальцев, как волосы серокожей красавицы из его кулака. — Я был согласен забыть и жить дальше. Я ведь не требовал, чтобы нас включили в те, первые листовки. Чтобы боялись и уважали. Я хотел спокойствия. — Если бы хотел, тебя бы не было сейчас здесь. Тот демон давился криками, едва пробивавшимися через такой же склизкий рот, когда Аластор медленно и почти любовно срезал новое перо под жабрами. Дергающимися, распахивающими свои глотки, плюющимися отработанными воплями и воздухом. Ему пришлось даже придержать того демона за взбухшее от нового оперения плечо, чтобы тот смог устоять на коленях и не позволил новым крыльям уронить перья. С каждым шрамом, ожогом и прикосновением, которое тот демон не смог вытерпеть и отмыть. — Мы выходили на точку глубокой ночью. Мы вышли как обычно в тот раз — я и двое моих наблюдателей, — тот демон теперь говорил слишком сбивчиво, наскоро, как будто уже знал, что толпе всегда интереснее смотреть, чем слушать. — Моя подмога, которая прикрывала меня и в любой момент так же могла открыть огонь. У нас было задание — связной врага должен передать распоряжение, и мы должны были его уничтожить. Аластор обшагнул склизко-вязкую кровь и впервые опустил взгляд на лицо того демона, тут же пожалев о том, что вряд ли удастся срезать кожу с век, как у тех трупов у ангельских лагерей. Чтобы не смел жмуриться, прятаться — раз так хотел здесь оказаться. Мечтал, добивался, докучал и всё говорил, говорил, говорил, распугивая комнатных мух. — В ту ночь мы наткнулись на отряд ангелов. Не снайперов, не разведчиков, не связных. Эти отряды хотели того же, что вы — от рабов. Моим наблюдателем удалось сбежать, потому что они шли сзади, а мне — нет. Вы знали, что у человеческих снайперов запрещено бросать друг друга? Даже тела стараются забрать. Но я никогда не винил моих наблюдателей — мы не люди, и не обязаны жить, как они. Когда Аластор срезал очередное перо с бедра, тот демон тяжело рухнул на скользящие по склизкой крови ладони. Сбился, потерял хватку, бесцельно вжался влажным лбом в плащ. Аластор, разгибаясь, молча вдавил скребущие по арене пальцы ещё не липкой подошвой и со второго раза оставил новую перообразную складку на истончившейся за столько веков кости. — Я не раздвигал перед ними ноги, как ты сказал. Я надеялся, что они меня убьют, но нет. И об этом я тоже хотел забыть. Но я был не один. Не все были готовы говорить об этом, но были и такие. И после того, как генерал даже слушать меня не стал, мне пришлось остановить его силой. Не волнуйтесь вы так, он всё ещё жив. А я всего лишь хотел, чтобы у меня было право хотя бы с моей историей остаться не тронутым. Аластор, не дождавшись, пока тот демон сам распрямится, дёрнул его наверх за короткие редкие волосы. — Но ты ведь сам сказал — у нас нет правил, как вести себя во время войны. Так почему за то, что не связано с приближением ада к победе, тебе должны выдать какие-то особые привилегии? Тот генерал, чтобы ты знал, разбил третий ангельский легион, — Аластор, останавливая подошвы в липкой крови, провел когтем от ключиц к низу груди, цепляясь за истончившееся обрамление жабр. — Легион, который всё время до этого уничтожал все отряды демонов. Он придумал, как расположить армию так, чтобы отрезать ангельскую шваль от поддержки и изничтожить. А ты, неблагодарная тварь, которой, видите ли, не дали спокойно всё забыть, чуть трахею не перегрыз. А ему спокойной жизни не хотелось? — коготь вжался в окрасневевшую бахрому и, выждав новый сырой всхлип, дёрнул наверх. — Ему, благодаря которому ты сейчас жив, а не ходишь в подстилках в раю? Новое перо вышло не слишком ровным, не слишком изящным, но тот демон так задыхался, пока Аластор вешал рядом с другими перьями ещё одно. Обрамлённое с одного конца багровой жаберной бахромой. Ради этого Аластор даже дал тому демону пару минут, чтобы прогнать оставшимися только с одной стороны жабрами воздух с десяток раз. — Мы оба могли бы жить дальше, если бы кого-то не возносили так высоко из-за того, что они умеют так громко и нагло вопить. Тот демон стал так шататься, что Аластору теперь пришлось держать его за волосы. Ради новых двух небольших кроющих перьев с двух щёк. — Трахнули его один раз, какое несчастье. Лучше бы ты так за свои настоящие заслуги так ратовал, чем за этот позор. У кого-то на трибунах есть желание его оправдать? — Аластор встряхнул того демона, чтобы он сам услышал, как затихли трибуны. — Вот именно. — Я не ожидал другого. Тот демон едва шевелил губами, но знал, что Аластор всё равно услышит. Отвлечется от поправлений нового оперения. Беловато-красного, склизкого, раскидистого. Не слишком похожего на крылья тех ангелов, которые сейчас или отправились вслед на Господом, или забыли о своём имени за плачем под очередным хозяином. Но Аластор всё равно хотел бы увидеть, как их взгляд становится не таким склизким и вялым, когда они вспомнят о разорванных жабрах того демона, попавшегося им на одной ночной вылазке. — Раз мы все, по твоему мнению, здесь такие подонки, тогда какого чёрта ты так безропотно выполнял каждый мой приказ? — Аластор дёрнул волосы на себя, заставляя того демона запрокинуть голову и разлепить так и оставшиеся веки. С трупов срезать их куда проще — а он ещё хотел, чтобы тот демон видел всё, чего сам добился, своими неповреждёнными глазами. — Даже рабы почти всегда пытаются сопротивляться. — Если нужно сыграть по твоим правилам, чтобы вы все меня выслушали, так и быть. Я всё равно здесь сегодня сдохну. А так — я хотя бы буду знать, что теперь вы не сможете сделать вид, что ничего не было. Вельзевул выслушала всё, что высказал ей тот демон. Про вылазки ангельских отрядов к их лагерям, про их особый интерес к физическим несовершенствам в противовес их идеальным телам, про молчание до и после победы, про желание неприкосновенности хотя бы в аду, про генерала и его безтрёхпальцевые руки. Она молча смотрела, как впервые кто-то слушает этого демона, низковатого, со склизкой кожей и прорезями на рубашке для жабр. Всякий демон хочет добраться до начальства — если не в качестве должности, то хотя бы за возможностью быть замеченным. Но едва ли так. Монолог о том, что демонов могли насиловать ангелы, ангелы, чью силу все века пытались отрицать и которые сейчас потеряли всё, вплоть до их главной фигуры, вряд ли можно выставить чем-то, кроме унижения. В аду можно добиться уважения только запугиванием. Осознанием последствий. Но никак не жалостью или сочувствием к трагедиям. Князь не стала бы заставлять переклассифицированный отдел заниматься новой пропагандой лояльности к генералам и командирам, если бы они не пытались доказывать свою исключительность желанием искалечить каждого, кто в неё не верит, до такой же степени, какими вернулись они. Аду не нужны новые раздробленные кости, пустые глазницы и прорванные когтями раны, через которые князь видела тонкие лоскуты желудков, намотанные на рёбра. Аду нужна новая стабильность. Даже если пока она выстроена на страхе и воздании, ведь теперь, кроме собратьев, у демонов не осталось врагов. Вельзевул, думая о том, что ей придётся отмывать от слизи стол, чтобы её комнатные мухи не липли тонкими слабыми ножками к дереву, сказала тому демону, что посмотрит, что можно сделать. Что до новых листовок вряд ли дойдёт, но есть и другие методы. И что больше не нужно докучать других членов Совета, ведь они вряд ли станут даже слушать об этом. А когда тот демон, касаясь влажных краёв рассечённой рубашки, но куда нежнее и мягче, чем это делали ангелы, проталкивающие сначала пальцы, а потом и члены в распахивающиеся дуги жабр, вышел, не хлопая дверью, она вызвала Аластора. Чтобы обсудить следующее его шоу. — Раз ты так хотел вознести свою связь с тем, кому суждено было стать рабами, то и сдохнуть тебе суждено от их начала. Аластор разжал пальцы, позволяя тому демону сложиться грудью на бёдра без кожи. Ему уже не так уж и нужно видеть, как чертёнок из-за кулис по команде вынес графин, отодвигая его от себя на расстояние вытянутых слабоватых рук. Как Аластор, вспоминая, как они с серокожей красавицей Эйшет спорили о том, произошёл ли адский огонь из святой воды или же это последний подарок Господа, медленно наклонил его. Как первая капля коснулась редких коротких волос. Ему уже совершенно не важно, что плащ и сапоги едва ли позволили навредить его палачу. Что толпе было куда интереснее смотреть, как свежее мясо, бескожное и чистое, плавится и шипит. Что закричать он так и не успел, растекаясь слизью и уже забытой исповедью по арене. Что от него осталась только драно-красная роба и глухо звякнувший ошейник. И никаких громких слов, пока генерал в больничном блоке плотнее насаживал чертёнка, пришедшего делать ему перевязку, на свой член, готовясь выздороветь к следующей неделе и выступить с новой речью перед той же толпой. — Забавно, — Аластор откинул графин, зная, что после чертята будут спорить до обсохших губ, кто в этот раз будет убирать арену, перешагнул через мутновато-пустую лужицу. — Теперь мы, дамы и господа, знаем, что половым путём резистентность к святой воде не передаётся. А я так надеялся, что сумел разгадать секрет одного предателя.

***

Кроули тяжело хлопнул дверью в эту звукоизолированную комнату, надеясь, что ангел не слышал этого. Лишние громкие звуки явно не способствовали его спокойствию. — А чего ты злой такой? Что, ангелочек снова не дает? Чертёнок, на полу подтянув к себе колени, медленно обвёл языком драные губы и прищурил беззрачковый глаз. Пришлось снизить дозировку, пока Кроули пытался понять, что именно не так с концентратом яда, и с каждым новым визитом суккуб всё меньше походил на успешный проект для презентации. — Послушай меня очень внимательно. Если ты ещё хоть раз что-то подобное вякнешь, — и Кроули это раздражало. Так, что он после этой звукоизолированной комнаты сначала шёл в кабинет и только спустя пару часов мог проверить Азирафаэля. — Да хоть пришиби меня, — чертёнок вскочил, так быстро, резко, что демон тихо зашипел. — И тогда наркоту твою будет ангелочек глотать. Стоять на коленях суккубу шло куда больше прямых возмущений, и Кроули хотелось притянуть его голову за эти суховатые волосы к паху и заставить заткнуться. Как в прошлый раз, но чертёнок слишком наслаждался этим — да и ему уже давно хотелось не бороться, а быть. Чтобы его член в чужом рту не был заменой очередной глупости. — Пей, — Кроули вжал в ладонь чертёнка мерный стаканчик с концентратом, проскребая по коже ногтями. — А ты не боишься, что на показе я могу сказать что-то, что заинтересует совет куда сильнее твоих потуг в эксперименты? — На показе ты будешь накачан так, что без моей команды ты вдохнуть не сможешь. Суккуб улыбнулся — слишком уверенно для его забытого всеми тела, которое теперь даже с документами на смотровую не найдут. — Как же ты боишься меня, герцог. Это почти забавно. — Я? Боюсь тебя? Это, конечно, могло быть и влияние концентрата, но Кроули казалось, что дело здесь не в этом. Не в дозировке, не в реакциях, не в уже привычных провокациях. Это было похоже на того воина, который первый из его только вверенного ему отряда, сказал, что он тоже стоял за тем стеклом в аду, когда Михаил прижимала к себе графин. — Боишься того, что я могу рассказать о тебе. И твоей ангельской подстилке. Ах, точнее — не совсем подстилке. У вас ведь с ним совершенно ничего нет. Суккуб расслабил губы, вцепляясь разнозрачковыми глазами в герцога. Липко и точно. Как будто вовсе не он всё ещё грел концентрат на ладони. Как будто не его выбрали швырнуть в ту смотровую на седьмом этаже. Как будто не он попал к последнему назначенному герцогу, который всё же как-то смог убедить князя, что он снова достоин быть демоном. — Что ты сказал? — То и сказал, — тот воин стал первым в его новом методе. С ним не пришлось договариваться — да и не вышло бы. — Ангелочек мне твой пару дней назад признался. Лично. Не ожидал, да? — суккуб провёл языком по губам, но куда быстрее, незаметнее — всего лишь смочить растрескавшуюся кожу. — Я понятия не имею, зачем ты его здесь держишь, но ты явно просчитался. Зачем тебе раб, которого ты не трахаешь? Почему ему всё можно? Почему ты ему позволяешь вмешиваться в твою работу? Кто он вообще такой? Всё однажды начинается с вопросов. Вельзевул тогда ему тоже задала вопрос. И он ответил верно. Тогда у него не было времени, перед Богом — было слишком много. Разница в деталях, и Кроули сгрёб стаканчик с ладони суккуба, вжимая стекло в губы и наклоняя. — Не ответишь, да? — суккуб фактурно проглотил концентрат, послушно раскрывая губы даже слишком широко, и Кроули позволил себе проследить взглядом до впалого живота. Сейчас это тоже было важно, и рисковать времени уже не было. Им нужно было правильно распорядиться, и демон молча развернулся. — А у меня столько к тебе вопросов накопилось. Знаешь ли, мне тут совершенно нечем заняться, только думать. И с твоим ангелочком болтать. Прижимаясь к двум закрытым заслонкам спиной с другой стороны, Кроули знал, что сегодня ему нужно гораздо больше времени в его кабинете.

***

— Азирафаэль, не пойми меня неправильно, но ты сделал кое-что, что может очень сильно мне навредить. Ангел вжал затылок в наволочку плотнее, смотря, как Кроули медленно садится спиной к нему на кровати. Те несколько слов вычерчивали демона по контуру, цеплялись за рёбра, ползли к пульсу и разевали пасти. Они вырвались из дыры и успели нагулять аппетит. Ангел зачем-то так отчаянно надеялся, что Аллаги всё-таки будет таким же бережным с теми словами. — Соответственно — и тебе тоже. Я не знаю, для чего ты это сделал, очень сомневаюсь, что специально, но я бы хотел кое-что прояснить. Тот, кто сидит в той комнате, если что-то пойдёт не так, может очень много чего наворотить, — Кроули горбился, не позволял себе шипение, не шевелил руками, за которыми уже охотились беззубые рты тех слов. — В нашей ситуации это будет слово против слова, но я здесь всеобщим любимцем никогда не был. И скинуть меня хочет очень много кто — и в Совете, и среди мелких. Поэтому я очень прошу тебя быть осторожным. Я, как смогу, уберу его из квартиры. А пока больше, пожалуйста, не нужно ему сообщать то, что я всеми силами пытаюсь скрыть. Мне слабость не простят. Когда Кроули так и не повернулся, Азирафаэль, преодолевая притяжение замершей вселенной, коснулся чужой спины. Пара растянутых через весь мир секунд. — Ты его убьёшь потом? — Не знаю, ангел. Он теперь опасен. Пара секунд — как те слова, и Кроули устало вздохнул, поворачиваясь.

***

— Я понять не могу, почему нельзя их сжигать, — демон с зеленоватыми веками бросил ручки тележки, сплёвывая и встряхивая руки. — Ты правда этой падалью дышать хочешь? — второй демон, грузный и лохматый, оставил свою тележку рядом, подпихивая всё вываливающиеся руки, за которыми следом стремилось и остальное тело, обратно. Стикс тёк бесшумно, зябко, тягуче, забирая всё, что ему отдавали. — А так это по всему аду разносится. Лучше, думаешь? — зеленоватые веки хлопали, пока демон смотрел мимо размякше-бессмысленных тел рабов на сбивающиеся в группы оболочки душ. Трупы вывозили раз в неделю, и всегда в отделе все ругались до гематом и растяжений, кто именно этим займётся. — Тебе сказали делать — ты делай, а не размышляй, — демон потёр затылок, взъерошивая отросшие неровными кудрями волосы ещё сильнее, и снова взялся за ручки тележки, когда несколько душ остановились прямо перед ней. — Пошли вон отсюда, что у вас за скопления-то здесь? Давай-давай, нечего тут глазеть. Ваше время уже прошло, когда сдохли и всё, что за собой имели, нам сдали. Марш с дороги. Оболочки, напоследок касаясь раздробленных пальцев снова выпадающих рук, медленно расступились.

***

— Что, даже бить и кричать не будешь? — суккуб, лежа на животе, обернулся через плечо, морща плосковатый нос. — Мне теперь что угодно говорить можно? — Говори, пожалуйста. Мы с тобой оба знаем, что будет после выборов. В этот раз концентрация яда была больше. Немного другая структура — он понял, когда думал, как всё объяснить ангелу, и на следующий день спрессовал до таблеток. — Ты ведь хочешь его трахнуть, правда? — чертёнок перевернулся, усаживаясь на колени и мельтеша коротковатым хвостом по полу. — Не просто ведь так он у тебя оказался. Не просто так он у тебя здесь не как раб. Только почему-то не даётся, и ты ничего не можешь с этим сделать. Кроули протянул таблетку, и суккуб послушно слизнул её с его пальцев. Смазывая тепловатую слюну пальцами, он вспоминал, как вчера Азирафаэль впервые сам коснулся его здесь. Пара секунд — как пара облетевших всю галактику комет. — А тебе есть до этого дело? Мне казалось, ты как раз против того, чтобы я с ним трахался. — Я могу тебе с этим помочь, а ты не станешь после выборов от меня избавляться, — хвост замер, и Кроули чувствовал, как созвездия рассыпаются. Но когда от них не останется ничего, кроме пыли, вокруг станет до нового начала тихо. — Но ты ведь понимаешь, что я не отпущу тебя? — А куда мне идти? — чертёнок наконец начал задавать правильные вопросы. Как тогда это сделала Вельзевул, позволяя ему дать правильный ответ. — Я всё ещё суккуб. А теперь ещё и после экспериментов. Второсортный. А с тобой может быть даже весело. Ты подумай над этим на досуге. Кроули не знал, зачем Азирафаэль позволил суккубу услышать те слова, но кроме соглашения о молчании в обмен на бессрочное существование в этой звукоизолирующей комнате демон мог получить кое-что ещё. Такое же бессрочное — не похожее всего на пару секунд.

***

— Кроули сказал мне, что поговорил с тобой. Он сказал, что я могу иногда приходить тебе. И что я хорошо на тебя влияю. Я был очень рад это слышать. Азирафаэль услышал, как за второй заслонкой гулко рассмеялся Аллаги.