when things get too obvious
7 февраля 2025 г., 20:33
Через пару веков после начала существования Аду пришлось вводить пропаганду грамотности — любой структуре нужна организация, и Вельзевул предложила введение документации. В Раю, конечно, утверждали, что это они придумали ввести отчётность, но после победы Преисподней едва ли об этом вспоминали. В целом, это всегда было не так уж и важно, потому что куда интереснее был вопрос о реализации проекта. Приверженцы рая всегда были пугливее и исполнительнее — на падение специально сгоняли всех, чтобы это было не только карательной, но и воспитательной мерой. С высоты небес пускай и плоховато, но были видны тлеющие клочками перья на пробитой осколками костей коже. Поэтому и введение новых инициатив проходило более гладко — всего лишь высшие чины, которым с самого начала приходилось для толпы зачитывать приказы и поручения, обязывали подчинённых в сжатые сроки разбираться с письменностью, пугая понижением.
Ад же всегда стремился к бесструктурной первобытности, где всё решается моментом и распределением силы в нём. Демоны помнили, что их ещё ангельские имена собирались и записывались, и были готовы бойкотировать всё, что напоминало о прошлой жизни. Вельзевул знала об этом, знала и то, что у неё всё ещё есть весомый аргумент в виде публичных наказаний и казней, но демоны только недавно устраивали на небесах бунт — а теперь знали, что падать больше некуда и что их предводитель на их стороне. Князь, упираясь коротковатыми ладонями в шершаво не выполированный сотней языков стол, объявила собранию, что язык демонов уже достаточно отличается от ангельского, чтобы на его основе создавать собственную письменность и внедрять её. Объяснять, для чего это нужно, убеждать, что на организацию рая это похоже не будет, что это поможет стать сильнее. В Раю любили третью цифру, потому что Господь всегда брал перерывы после трёх сотворений и любил поджимать два пальца к ладони, поэтому их структуры всегда делились натрое. Вельзевул предложила разделить все образовавшиеся части ада на шесть филиалов — Владыка любил свою особую связь с этой цифрой, и у каждого будущего филиала уже был тот, кто силой захватил власть на своей территории. Шесть будущих принцев Ада, одним из которых станет и князь и которые перестанут враждовать друг с другом за распределение влияния. Лишние конфликты в преисподней, которая готовится к противостоянию небесам, не нужны. И для этого нужен договор — на языке, который каждый в аду поймёт и сможет прочесть.
На это понадобился не один год, не одно собрание и не один скандал, но Вельзевул была готова к тому, что её подчинённым нужно время. Она лично выслушивала финальные отчёты ответственных, заставляя документировать их в письменном виде, выслушивала каждое предложение Левиафана о реформах в системе исчисления, готовила проекты будущих хранилищ в каждом филиале, давала задание демонам, работающим на переработке душ, отмечать оболочки, которые ещё на Земле были связаны с человеческими языками и письменностью. И уже через век каждый демон выводил одну и ту же фразу — «Сатана — князь мира сего».
Чтобы через несколько тысячелетий специально сформированный отдел занялся разработкой пропагандистки-агитационных листовок для фронта.
не это место
***
— Хорошо, молодец, — Кроули оттянул за суховатые волосы чертёнка от паха и приподнял его лицо. Мокроватое, расслабленное — готовое. Это продолжалось уже больше недели — размеренно, предсказуемо и результативно. Чертёнок каждый раз послушно валился перед ним на колени, послушно раскрывал рот, брал в глотку глубже, толчками давясь и вымачивая слюной подбородок. Как будто не было ничего за пределами этой смотровой, ни его прошлой нудновато-суккубной жизни, ни язвительности, которая весь рот ему в стоматите оставила, ни мысли о том, что он отсюда прежним не выйдет — даже если и живым. Прекрасная, выученная покорность, которая пойдёт его первому выступлению на выборах. Которая запомнится и впечатлит. На фоне неуклюже-безмозглых деток, перепуганных криков развоплощаемого по новой стратегии утилизации раба и часовые выкладки бесконечных цифр, которые в итоге едва ли что-то изменят в стратегиях учёта. Даже на предпросмотре, на котором Вельзевул уже должна понять, что это стоит её голоса на выборах. Чертёнок безвольно плюхнулся на голые холодные ступни, когда Кроули расслабил хватку в его волосах, но взгляд так и не отвёл. Едва ли теперь в его пустоватой голове с мелким неглубоким шрамом на затылке было что-то важнее его герцога. И это должно Занозе понравиться — почти так же, как та казнь одного рыбчонка, ради которой в их филиал приезжали остальные пять принцев и о которой было известно только по слухам. Только Кроули хорошо заметил, как высветленный от присутствия обожаемого божества взгляд заметался, когда герцог натянул бельё и затянул ремень. Ему не слишком была интересна разрядка — для его бессмертного тела это уже не так притягательно, как сам процесс. А трахать чертёнка, эту прилипчивую экспериментальную падаль, едва ли было заманчиво хоть раз. Даже если языком тот работал под очередной дозой яда так, что оправдывал своё призвание. Это всё забудется — даже если у него ничего не выйдет, даже если тот, на кого этот жалковатый и вечно раздражающий своей болтовнёй мог быть похож, не будет больше нуждаться даже в том, чтобы делить с ним кровать из-за страха. Кроули помнил, как замер ангел под его губами, касающихся его лба. И всё равно это было интереснее возможности заставить чертёнка выгибаться под ним и признаваться в чём угодно ради его члена. — Герцог Кроули, ну, пожалуйста, ну, позвольте доставить вам удовольствие, — чертёнок вытягивал руки, хватался за его щиколотки, тянулся к паху и смотрел так же испуганно, как те ангелы и демоны в форме. Ещё во времена войны. — Вам же так это нравится. Я буду стараться, я всё сделаю, ну, пожалуйста. — Что я говорил тебе про упрашивания? — Что я не имею права умолять вас, потому что должен уважать вашу волю, — Кроули почувствовал, как чужие ладони стали хвататься и сжимать слабее, но так до конца и не отпускали. Всё-таки дрессировка работала, пускай и не до конца идеально. Но с этим можно было работать — и использовать в целях последующего искушения. — Я могу только предлагать и обязан смириться с отказом, даже если мне очень хочется. Нужно было всего лишь вырвать ноги из чужой хватки, всего лишь снова сказать продолжать принимать концентрат и записывать всё в блокнот. Всего лишь уйти из смотровой и вернуться к ангелу. — Вы опять уходите к своему ангелу? О. Давно этого не было. Давно эта шавка не вспоминала о том, к кому так отчаянно ревновала, к кому вечно не хотела отпускать Кроули, о ком вечно что-то пыталась выяснить. Как будто хотела стать похожей, притвориться и выслужиться, заставить герцога выбрать его. — Что ты там вякнул? — Вы всегда к нему уходите. Если бы его не было, вы всегда были бы со мной. Чем я хуже? Беловатая падаль растягивала рот и тянула к нему пальцы, хотя бы просто к щиколоткам, хотя бы просто коснуться, удержать рядом чуть дольше. — Всем, чёртов ты поганец. — Он же ваш раб, а я проект всей вашей жизни. Неужели со мной так скучно? Обычно после первого предупреждения чертёнок замолкал. Волочился к своему свалянному матрасу, пялился на его спину, терпя жжение в неприспособленных для постоянного жёсткого освещения в бесцветных глазах без одного зрачка, и молчал, перемазывая нёбо в вязковатой слюне. Обычно — но сегодня что-то он слишком разговорчивый. Кроули было это не слишком интересно — у него и до яда был язык подвешен — но сейчас было важно, насколько это было связано с его проектом. И не станет ли чертёнок снова пытаться причинить себе вред. До предпоказа оставалось всего ничего. — С тобой я работаю, а с ним — сплю. Он был моим противником на Земле, и мне доставляет особое удовольствие трахать его, а не тебя. — Когда вы меня вышвырнете, вы хоть скучать будете? Кроули сжал пальцы на ручке двери, думая о том, что, когда Азирафаэль перестал выходить на связь и ему так и не удалось его найти ни в книжном, ни на всей Земле, он выучивал себя не скучать и жить по-новому. — Быть может. Разок вспомню, пока ангел будет отсасывать мне.***
— Несмотря на то, что их режим позорно пал, не выдержав нашего уступавшего им по численности наступления, я солидарен кое с чем. Аластор в этот раз задержался достаточно, чтобы зал, несколько поредевший за эти два года, стал слишком шумным. Почти как рабы, которые были ему выброшены и каждый раз ждали, кого из них выберут следующим. Они всё так отчаянно пытались узнать имена друг друга перед тем, как одного из них потащат на арену, чтобы вслед ему выть это жалкое имя. — Эти белоснежные идиоты утверждали, что скука — смертный грех. Ужасно точно, хочу я вам сказать. Статистика показывает, что посещаемость уменьшается. Больше двух лет еженедельно я предстаю здесь перед вами, чтобы вы, мои ужасающие зрители, могли насладиться тем, как умирают ангельские шавки. Приятное зрелище, безусловно, но кто нынче в аду не искушён кровавым уничтожением? Тем более многие из вас имели честь лично подпаливать их крылышки в подпространствах. Аластор медленно шёл к центру, волоча за собой всегда такой вычищенный и подрезанный кнут. Во время войны он предпочитал подпаливать его конец адским пламенем. Во время пыток — вымачивать в Аделаиде. И никогда не позволять ему обвиваться вокруг своей шеи — касаться его до сих пор воспалённых дырок в шее. Суккубам, которых он иногда выбирал для себя, когда Эйшет была слишком занята супругом, он тоже запрещал тянуть обрубленные пальцы к его глотке. — Сегодня мне нужен доброволец. — Вместо раба? Аластор усмехнулся, останавливаясь посередине арены. Место, которое он выслужил. Которое никто, кроме него, занять не мог. Даже если и мечтал, пытался, выискивал, что обязательно заставит руководство пересмотреть своё решение. Как будто хотя бы один из всех этих сотен или тысяч тупоголовых идиотов смог бы устроить такое же шоу. — За кого вы меня принимаете? — Допустим, я. Из второго ряда рука взметнулась быстрее других. Аластор всегда был достаточно внимательным, чтобы заметить. Чтобы угодить этой безмозглой толпе, которая раньше жила идеей о падении рая, а теперь скучала, заполняя бесконечные бумажки и думала, что их, конечно же, никто не может оценить по достоинству. — Тогда прошу ко мне на арену. Аластор улыбнулся, показывая розоватую над зубами десну. Когда-то он улыбался так же очередной ангельской швали, которая отказывалась после первого часа говорить о месторасположении базы противника и ещё верила в хороший для себя исход. Когда-то — а теперь он скалился для какого-то низшего демона, которому не позволили иметь собственного раба и которому так хотелось самому оказаться на этой арене, чтобы те сотни и тысячи смотрели, как он показывать вновь и вновь, ради чего они столько веков готовились. — Ты получишь в своё распоряжение раба. Я обозначу тебе средства, а цель — ты и так знаешь. Демон, больше похожий на центнер дрожащего мяса, которого Аластор сам был бы не прочь оставить для дальнейшей утилизации, всё оглядывался и оглядывался. Скоро он перестанет быть таким нагловато быстрым, когда ему нужно будет показать, на что он способен. Вряд ли он бывал на передовой, вряд ли лично изничтожил столько ангельской дряни, что хватит выложить всю эту арену. Вряд ли хоть что-то из себя представлял, но так хотел казаться. Когда раба вытолкнули на арену, он неуклюже, растопырив руки и прижав голову, рухнул на уровень их ботинок. Завертел лысоватой головой, раскрыл шире сухой рот, вжался пальцами в пол, не подтягивая ноги и не пытаясь встать. Замирая и прислушиваясь. — Он слепой, что ли? Центнер вжал в складчатое брюхо сложенные ладони и смял губами вывернутую лоснящуюся губу. — Именно. И глухой. Что, есть с этим какие-то проблемы? Не сможешь устроить нам небольшое шоу с таким? Ты ведь уже вызвался, будет некрасиво отказываться. Аластору тоже не приходилось выбирать, какую ангельскую падаль пытать. Ему всегда были интересны чины повыше, чтобы информации было больше, но таких не так уж и часто выдавали ему. Не он один умел в аду выбивать информацию. Не он один трудился на благо будущей победы. Однажды ему швырнули демона, который решил сдаться. — Я не отказывался. Просто обычно рабы зрячие. И со слухом. Не калеки. Тот демон был всего лишь офицеришкой, но мог много чего наболтать, если бы добрался до врага. Мог бы стать удобной целью для очередной пропагандисткой листовки. К сожалению, того голосистого ангелочка, который разъезжал по лагерям и доказывал, что именно небеса одержат победу, к тому моменту уже изловили и снова не доверили Аластору. Пускай он и умел делать так, чтобы было до рвоты изящно. На показ для святош. — Ты знаешь, что моё главное орудие — это хлыст. Всегда так было. Он удобен, быстр, работает достаточно красиво и метко в умелых руках. Только, к сожалению, не все умеют с ним обращаться. Но ведь есть то, с чем справится любой демон, правда? Аластор растянул губы шире, видя, как центнер всё опасался смотреть на него. Или хотя бы на зал. С ним было бы так славно повеселиться, как с тем предателем. — Вы все знаете, о чём я говорю. Это ведь так просто. Первородная суть каждого демона, — Аластор шагнул к центнеру, вздрогнувшему и слишком случайно переметнувшему взгляд. — Огонь. Он слишком хорошо помнил каждого, кто сдох здесь. Помнил и того демона, который задыхался от его кнута, впившегося в перетёртую кожу шеи. Помнил, как дёргались его плечи в рубцах. Как дрожала его почти вырванная кисть, бившаяся о верёвки голым окрасневевшим мясом. Как вываливался его припухлый предательский язык, когда он едва мог услышать, что шипел, выпуская через незажившие раны воздух, ему на ухо Аластор. Этот центнер тоже запомнит, и Аластор через несколько шагов схватил за худоватое плечо раба и потащил к демону. Жаль, что этот неудавшийся ангельский помёт не увидит, как его в последний час швырнули самому жалкому в аду. Центнер переминался, когда ему под ноги швырнули раба. Всё никак не мог отлепить руки от пуза. Хлопал нависающими веками над узковатыми глазами и не знал, что делать дальше. — Вот и твой улов на сегодня. Давай же. Покажи нам, на что ты способен. Ты же демон, а перед тобой это ничтожество. Сделай с ним то, о чём мечтает каждый. И на что способен, оказывается, не каждый демон. Годный лишь на то, чтобы громко презирать и не знать, что с этим делать дальше. — Или так страшно? Центнер вздрогнул, расцепил руки, выставил их перед собой. Боязливо, согнуто, и Аластор сделал шаг назад, чтобы зрителем было лучше видно, для чего здесь нужен именно он, а не какой-то очередной зазнавшийся идиот. Ладони центнера стали краснеть, раскаляться по натянутой на мясистые пальцы коже. Так медленно, что можно было уже заскучать. Пускай об этом после напишут в газетах, и Аластор тогда даже заберёт одну себе. В личную коллекцию самых удачных выпусков. Это всё было слишком медлительно, и центнер протянул руку к рабу, прислоняя пылающую ладонь к плешивой макушке. Раб дёрнулся, вскрикнул, метнулся — в другую сторону ринулся и центнер. Наверное, он думал, что всё будет так просто, что Аластор станет ему помогать или что они вместе над этим рабчонком расправятся, чтобы после о нём написали в газете. Обязательно упомянув, что это было прекрасное шоу. Даже если бы и написали — куда важнее, что после этого зрителей станет всё равно больше. Они снова будут ждать этой щедрости, чтобы самим выползти на арену. Они будут мечтать и представлять. А если напишут, как этот центнер не справился, то только активнее — и о том, как они бы точно смогли совладать с этим рабом лучше. Затылок раба вспыхнул безволосо-алым, отдавая чем-то сернистым, и Аластор только усмехнулся, когда центнер обернулся к нему. — Это всё? Мне можно искать другого добровольца? Центнер подтянул выше вываливающуюся губу, отвернулся, снова вытянул руки. На этот раз он выпустил огненный столп, достигая ползущего к краю арены раба и вызывая новый вопль. Высокий, длинный, врезающийся в его тело взбухающими волдырями. Они лопались, брызгали чем-то желтоватым, вплавлялись в раскаляющуюся кожу, пока раб всё пытался отползти, метался, дёргался. Наверное, почти так же, когда оставался без глаз. Смотря, как центнер водил руками вслед за коленями раба, Аластор думал о том, что небеса могли его и уже слепого вышвырнуть на фронт. Ещё лучше, если практически сразу после контузии. Если не разрешили даже и дня провести в госпитале. Если им настолько нужно было снова бросаться солдатами в наступающих демонов, что уже не было разбора, а не искалеченных ангелов становилось всё меньше. Если этот будущий раб мечтал сдохнуть в следующем бою, лишь бы снова не возвращаться меньше, чем на сутки, в тыл, чтобы снова идти утром в атаку. Аластор смотрел, как центнер всё смелел, всё ближе подходил к рабу, чтобы воспалить железы, протоки, сосуды. Расплавить мышцы, сухожилия, кости, суставы. Чтобы не осталось ни одной его жирноватой ладони непоражённого тела. Чтобы желудок влип через драную диафрагму к лёгким, чтобы сердце растеклось по рёбрам, чтобы пальцы срослись размягчёнными тлеющими фалангами. Чтобы визг вспыхнул и полетел газом к потолку. Чтобы все в это зале представляли, как они сами изничтожают этого раба. Как делают это так быстро, что не позволяют развиться некрозу. Ожоговому шоку и отторжению мертвевших тканей. Заражению и поражению. Аластор всегда любил видеть смерть в процессе. Растянутым настолько, чтобы не заскучать, но суметь рассмотреть. Как пялились на них святые ублюдки с небес, когда они едва могли шевелить раздробленными спинами. Он бы позволял этому рабу сгорать медленно, по частям, от ступней до его разорванного криком рта. Чтобы раб успел замёрзнуть без слезшей кожи. Чтобы лёгкие успели вспухнуть. Чтобы кости успели стать хрупкими и крошились под упирающимися ладонями. Чтобы огонь выласкал его тело хорошенько и тщательно. Чтобы залюбил его так, как никогда на это не был согласен их жалкий трусливый Бог. Центнер же выбрал стратегию куда скучнее затягивания процесса — подошёл слишком быстро, разогнал клубящийся у кожи огонь слишком сильно, выпустил столп слишком высокой температуры для того, чтобы всё не закончилось за пару секунд. Скучных и бестолковых. Которые раб так и не увидел почерневшей и впавшей в хрупкие глазницы затянувшейся кожей. Но центнер всё равно для чего-то продолжил жечь сжавшееся, лопнувшее, воняющее жирновато-сладко тело. Эти развяленные кости, сваренные между мышц и тонковатых тканей. Молчаливые и не привлекающее внимания. Аластор щёлкнул, зовя мелких демонов забрать эту бесполезную груду, пока у центнера всё дёргались кончики пальцев, судорожно и неровно, ведь он уже так давно не вспоминал, что значит быть, а не просто казаться демоном. — Надеюсь, моя маленькая шалость сегодня доставила вам удовольствие, мои искушённые зрители. Кнут тонко и хлёстко обвился вокруг щиколотки центнера — чтобы тот наконец перестал пускать свой слабоватый и уже никому не интересный огонь. Чтобы он тоже взвизгнул и снова прижал свои ладони к всё такому же на следующие века складчатому брюху. Жалкое подобие демона.***
«Герцог Кроули» «Герцог Кроули» «Герцог Кроули» «Я не могу без вас» «Я не могу без вас» «Я не могу без вас» «Я не могу без вас» «Я умираю» «Я разлагаюсь» «Мне кажется, я слишком сильно бился головой о стены. Вы же забрали стол.» «Заберите меня, пожалуйста» Кроули поморщился, снова всматриваясь в кривоватый почерк чертёнка. Раньше он писал чуть яснее — последние пару страниц целиком уходили под одно сообщение слишком размашистыми, размазанными буквами почти без промежутков. Чертёнок и раньше пытался привлечь его внимание своим бесконечным бредом, жалобами на всё подряд и постоянными упоминаниями его скуки. Но пару недель он примерно писал о том, что всё в порядке, что всё хорошо и что он его ждёт. Та самая прекрасная выученная покорность, которая должна была всех впечатлить. Сейчас же это было до остервенения и першения под кадыком некрасиво. До ежедневных неоднократных проверок и пропитывающей всё сильнее крови по запястьям и через весь подбородок. Через камеру Кроули видел, что суккуб лежит, подтянув колени до зубов. И что его белёсо-суховатые волосы в чём-то тёмном. Снова. Как тогда, когда он кинулся затылком на стол, чтобы не дать ему уйти и снова оставить одного. Обладатель души ведь не должен навредить себе раньше времени — иначе забрать на переработку будет сложнее, и для демонов нужен способ искушения, доведённый до автоматизма, без сложностей и особых проблем. В этом и была вся суть его проекта, вся привлекательность и необходимость выбирать его. В этом преимущество его проекта искушения над другими — прошлый, который предлагал ещё Хастур и который заключался в гуморальном модулировании поведения обладателя души, был сложен именно в необходимости взаимодействия с обладателем души. А люди не терпят посредственных игроков в человеческое от демонов, которые раз в сотни лет боязливо тянутся на Землю. В этом и была вся проблема. Чертёнок не только вредил себе, но и сообщал ему об этом. И если он вдруг решит навредить себе так, чтобы у герцога не останется выбора, у Кроули может не хватить времени, чтобы вовремя остановить этого балбеса с глупо-преданными глазами. И тогда придётся снова искать нового подопытного, начинать всё сначала, снова выбивать смотровую и суккуба, снова откладывать заявку на выборы и снова терять время. Снова. Кроули захлопнул блокнот, думая о том, что хотя бы чертёнок ещё не догадался, где расположена камера в смотровой. Иначе его шоу могло бы стать куда более изощрённым, чем очередные каракули в блокноте. Ему понадобилось, чтобы Азирафаэль ещё трижды медленно натянул на себя одеяло рядом с ним. Ещё один раз узнать, как заживает его метка. Ещё девять раз выдать ангелу баланду с предупреждением о том, что она ещё горячая. Ещё больше четырёх тысяч минут, чтобы подобрать правильные слова. Так, чтобы не нужно было придумывать ещё более сложное решение проблемы перед предпросмотром. Так, чтобы ангел понял, для чего это ему нужно. И чтобы его работа не стала очередным ночным кошмаром, который Азирафаэль опишет на своих листках. Которые он так до сих пор и не видел.***
Оболочки душ, которых с каждым днём становилось всё больше, липли к стенам, вжимались в непродавленный невытоптанный пол, всё стягивались к рекам, дальше от печей, котлов и нижних этажей. Смотрели, как течение рвёт истончённые связки бывших рабов, забирая их кисти. Держались ближе друг к другу, бестелесно касаясь чужих оболочек и шевеля давно пересохшими пустыми ртами так, что никто не слышал.***
— Ангел, нам нужно поговорить, — сказал Кроули, и Азирафаэль уже знал слишком много вариантов, чтобы найти хоть один, который не будет означать, что чему-то в его новой жизни пришёл конец. Он уже слишком привык к этому — за последние четыре года ему нужно было приспосабливаться, раз он так хотел хотя бы дожить до нового дня без рассвета. Если ему сейчас так повезло и сейчас главная его проблема — это то, что он так боится увидеть за тонкими веками, это не означает, что так будет всегда. Кроули ведь не говорил, что обеспечит его безопасность навсегда. Он говорил, что это сейчас так. А ангел видел слишком много того, что может быть потом. — Ты же понимаешь, что я продолжаю работу на ад? Как бы мне этого не хотелось, у меня нет выбора. Иначе я точно не смогу обеспечить безопасность для тебя. Если раньше мы с тобой ещё могли говорить о том, что правильно и как можно оставаться независимыми, то сейчас у нас с тобой такой роскоши нет. Всё снова вернулось к первоначальному раскладу, правда тогда, ещё на заре всего, никто из нас не знал, что можно всех дурить и самому не слишком мараться. Не знаю, будет ли ещё когда-либо у нас такая возможность. Гостиная, к которой Азирафаэль так же выучено привык, липла на них, на слова, на каждый звук. Конечно, иначе и быть не могло. Иначе Кроули не мог бы оставаться в аду, не мог быть герцогом, не смог бы забрать его тогда у Небироса. После Апокалипсиса изменилось слишком многое — и слишком быстро, чтобы иметь возможность выбирать, как они могли раньше. Веками выбирать, как жить так, чтобы существовать практически независимо, чтобы не предавать себя и лишь изредка предпринимать меры. Азирафаэль не знал, что было бы, если бы победил рай. Смог бы он так же, как и Кроули, уверить начальство, что все его предательские мысли в прошлом, что теперь он на их стороне, что ему можно доверять и не опасаться диверсии. Смог бы он поддерживать почти такую же политику небес. Жить с ней. Для людей это всегда было чуть проще, и они с Кроули слишком часто видели притворство ради безопасности. Коллаборационизм против своих убеждений, но ради безопасности. Чтобы никогда не узнать, как переплавляет кожу Аделаида. — Помнишь, я говорил тебе про выборы? Это выборы в совет по делам трансформации ада. Довольно крупный орган, и знаешь, что даст место в нём? Как минимум — чуть больше вероятности, что от меня не захотят избавится. Или снова начать в чём-то подозревать. Мне пришлось много доказывать, что я больше не хочу срывать их планы, но иногда Тёмному совету легче избавиться, чем вникать и разбираться. Даже если сейчас я им нужен так же, как и они мне. Знаешь, на эти выборы подаётся ужасно много всякого сброда, потому что все хотят место у кормушки, но мало кто хоть что-то из себя представляет. Поэтому тогда в квартиру и полезли. А максимум, для чего мне нужно место в этом совете — это возможность выбраться на Землю. Помнишь, я тебе обещал? А с моим прошлым повышенное внимание к вылазкам без особой причины может не слишком хорошо восприниматься. О. Они уже об этом говорили. Земля. Конечно. Как давно он не был там. Всего ничего для его бессмертности, но Азирафаэль больше не знал, кто был там, кто собирал все те редкие книги, кто мотался по всей стране и миру, собирая неправильные Библии. Кто чередовал сухую чистку и влажную уборку, чтобы не вредить переплётам. Ему кто-то оставил в памяти стихи и прозу, которую кто-то когда-то так сильно любил. Он не слишком знал, для чего ему это, но помнил, потому что кому-то и когда-то это было так важно. — Знаешь, по старой модели без постоянного противодействия Небесам, когда больше на надо готовиться к войне, Ад работает не так уж и хорошо. Шесть тысяч лет ад готовился обороняться, а теперь приходится строить долговечное существование. На третий год пока успехов не слишком много, зато проблем куча. И одна из — что делать с таким количеством душ, когда конкурентов не осталось? Если раньше больше боролись с тем, кто старался ресурс на свою сторону перетягивать, то сейчас нужно работать непосредственно с этим ресурсом. Без небес не стало сильно меньше праведников, как и просто не слишком плохих людей. У людей развиваются свои собственные законы, мораль и всё такое. Поэтому всё равно часть душ мы не можем переработать из-за того, что в них слишком много благодати. У этой проблемы два пути решения — или пытаться придумать, как благодать вычищать, или научить демонов лучше искушать. И пока лидирует второй способ. Ты и сам знаешь, что из демонов — так себе работники. Так что оказалось, что легче автоматизировать этот процесс, чем обучить демонов нормально осквернять души. А я ведь всё ещё первородный искуситель, но, к сожалению, талант распространению не подлежит, так что я придумываю, как сделать искушение набором простых действий, с которым любой чертёнок справится. Наверное, Небеса бы придумали способ, как повышать концентрацию благодати в душах. Тоже устраивали бы советы по трансформации рая. Тоже создали бы смотровые, в которых бы мучили мелких ангелов или рабов. Это всего лишь закономерность выживания, о которой ничего не сказано ни в одном священном писании. Знал ли Бог, что Его уже тогда не станет? Не поэтому ли о том, что будет дальше, так мало было известно людям? Они знали каждый признак будущего конца — и про Антихриста, и про всадников, и про воскрешение мёртвых — но едва ли они понимали, что будет после потом. Люди не засевали поля, ожидая конца, создавали особые подразделения в преддверии Апокалипсиса, предсказывали и сбирали секты, ожидая, когда мир перестанет существовать. Быть может, дело всё в том, что это теперь едва касается их, ведь весь передел власти происходит за пределами их земных жизней, но ведь их загробного существования это до сих пор касается. Как и то, что теперь ад занят тем, что ищет способы не с небесами справиться, а как можно больше душ заполучить. Знал ли об этом их Создатель? И если знал, то почему допустил, что сын его не может теперь ничего исправить? Господи простил бы Ты меня за бездействие? Понял бы? Ты ведь тоже не смог им сопротивляться — Я уже довольно давно одним проектом занимаюсь. Портативное искушение. С помощью яда. Я же ещё и змей. Я тебе сразу скажу, что это один самых гуманных способов. Предлагали и пробовали многое — и гуморальное, и с помощью феромонов, и физическим воздействием. Всё это — либо слабо контролируемо, либо оставляет слишком много последствий. Так что мой вариант — наименьшее из всех зол. И для этого всего мне нужен был подопытный. В аду для этой цели обычно выделяют суккубов, вот и мне выделили одного. Он всё это время находился в смотровой на седьмом этаже. И вроде бы сначала всё шло вполне неплохо, понятно, что со своими сложностями. Вроде бы даже что-то начало получаться. А потом что-то не так пошло, понимаешь? Искушение-то работает, только этот суккуб стал слишком прилипчивым. И стал без меня сходить с ума. Он и до этого развлекался — пытался даже голову себе разбить о стол. Но, когда я возвращался, ситуация явно становилась лучше. И этого хотя бы на пару дней, но хватало. А сейчас — хуже некуда. И я не могу понять, почему это произошло. Он же мне на выборах живой и в хоть немного адекватном состоянии нужен, а он то головой о стены бьётся, то вены себе перегрызть пытается. Кошмар какой-то, если честно. Но к чему это я всё. Я боюсь его так надолго оставлять в смотровой. Если он себя развоплотит, где мне нового подопытного искать? Заноза нового не даст, а предпросмотр уже через пару недель. Да и в целом — он ведь тоже не игрушка. Да, низший, да, бестолковый и бесполезный до ужаса, но живой ведь всё равно. Мне нужно с этим разобраться — и не дать ему себя искалечить. Поэтому я хочу устроить его здесь, в квартире. Он тебя не тронет, я тебе это обещаю. Он будет всегда заперт, у него будет звукоизоляция, всё будет в порядке. Я понимаю, что после того раза ты боишься видеть других демонов здесь, но я бы не пошёл на это, будь у меня другой вариант. Но если ты скажешь сейчас нет, ангел, то я пойму. Едва ли это могло быть хоть одним из вариантов, которые он предполагал. Азирафаэль привык предполагать худшее. Так было проще. Когда Небирос говорил ему, что сегодня его ждёт кое-что, легче было думать о травмах, которые будут заживать так долго, что оставят без сил, что загноятся быстрее, чем он снова сможет без мыслей уснуть. Но не о том, что сегодня его развоплотят — это было бы слишком просто. Слишком быстро — и тогда не было бы ни одной причины умолять хозяина разрешить промыть раны, ложиться так, чтобы грязноватые, вымокшие от крови повязки не давили слишком сильно, а сукровица снова не начинала литься из растянутой несошедшейся кожи. Едва ли Кроули мог правда заставить его думать о таком исходе. Едва ли мог отучить от этого. Едва ли мог предполагать, что Азирафаэль действительно может быть против. Сказать то самое «нет». Он забыл о такой возможности ещё гораздо выше, даже не на Земле, где его схватили и не дали слишком сильно сопротивляться. Не на самой войне, когда его тошнило от бесконечных смертей тех, кого он едва ли знал так долго, чтобы запомнить имена. Когда тех, кто слишком сильно сопротивлялся, выставляли вперёд, чтобы избавиться от них быстрее. Когда его впервые использовали, как кусок привлекательного ангельского отребья, в которое можно было безнаказанно спустить и вытереть сперму об уголки губ. Когда вдруг возможность иметь безопасность стала больше и важнее, чем судьба человечества, о котором кому-то и когда-то так нравилось заботиться. Если это не слишком мешало его тем редким оставленных без уборки книгам. — Я всё понимаю, Кроули. Я не буду мешать твоей работе.***
Восемьсот сороковой день.
Мне снилась Земля. Почти ничего не помню. Может Я слишком хочу, чтобы она мне приснилась. Хоть что-то***
Азирафаэль не помнил этого момента. Наверное, просто не думал о том, что это что-то слишком важное. Это ведь не первый штурм, не первая встреча с хозяином, не первая смерть на его глазах. Всего лишь рабочий момент Кроули, свидетелем которого он стал. Ничего слишком важного, ничего такого, чего он бы не видел, когда ему удавалось снова уснуть. Это даже не те демоны, которые вломились в эту квартиру с планом не оставлять свидетелей. Всего лишь суккуб, которому ведь не повезло когда-то так же, как и ему. — Ах, вот ты какой, сучка драная. Суккуб был ниже его, беловатый, на цепи, которая сжимала ошейником его шею. Так же, как и его. Какое было между ними различие? Почему он заслужил, будучи рабом, жить спокойно, а этот демон оказался в смотровых? Почему и с ангелами, и с низшими чинами ада можно было так спокойно делать всё, что можно было спрятать за крепкими дверьми? Почему Кроули всегда смотрел на него так спокойно и ласково и тряс этого суккуба так сильно, что ошейник вжимался в его бледно-перетёртую кожу? — Заткнись. — Вот кто у меня герцога Кроули отнимает. А я всё думал, какой ты. Знаешь, сколько у меня времени на это было? Знаешь? Сколько он с тобой, а не со мной был, шваль поганая? Сдохни, тварь, сдохни, я перегрызу твою глотку, паршивая мразь, ублюдок, блядь, сволочь. Азирафаэль не помнил этого момента. Не помнил, как суккуб дёрнулся, натянул цепь, прилип к нему, такому везучему и безвольному сейчас. Как вытянул напряжённые до судорог ладони, как мазнул по воздуху рядом с его шеей, как зарычал, пялясь на него беззрачковым глазом. — Какого чёрта ты творишь? Ты знаешь, что я могу тебе голову свернуть одним движением. — Вы не сделаете этого. Я вам важен. Я вам нужен. Ну же. Давайте. На кой чёрт вам этот ангелочек, когда есть я? Отлепитесь от него, отдайте всё мне. Я смогу оценить вас по достоинству, герцог, пожалуйста. Ну же. Азирафаэль не стал бы запоминать этот момент. Ни как Кроули притянул суккуба к себе, ни как встряхнул и ударил с замахом по сжатым губам и бледно-впалым щекам. Кроули ведь сказал, что это нужно ради безопасности, ради того, чтобы он смог остаться в совете, чтобы у него была возможность выбраться на Землю. Это ведь едва даже ценой назвать можно — после спасения старые ценности и прейскуранты больше не имеют значения. Ведь это Кроули. — Ангел, иди к себе. Мне надо с этим разобраться. Конечно. Азирафаэль знал, что Кроули весь прошлый день тщательно готовил одну из комнат для того, чтобы поместить туда суккуба. Выносил всю мебель, накладывал чудо звукоизоляции, устанавливал камеру, затаскивал матрас. Фелл помнил, что говорил демон о попытках суккуба причинить себе вред — и это было куда важнее, чем его попытка вцепиться в горло, которую ангел не захотел запомнить. Его жизнь ведь тоже важна, даже если всё, к чему его ценность сводится, это разработка способа гуманно вселять грех в души людей. Но ведь о чём-то его жизнь раньше была. О чём-то большем, важном, о том, что можно так долго слушать и познавать. Как и любая человеческая, которых он когда-то знал так много и учился не привязываться так, чтобы не жалеть слишком долго. Как и его жизнь когда-то была. — Прости, ангел. Не нужно было этого делать. Лучше бы я оставил его в смотровой. Он смотрел на Кроули так, как будто ни о чём больше не помнил. Как будто всегда был здесь, как будто не просыпался этим синтетическим утром, не уверял себя в том, что снова может запоминать сны, не видел суккуба и не знал, что тот зачем-то так сильно ненавидит его. — С ним ведь всё там будет в порядке? — Да, не волнуйся. Я всё предусмотрел. Он не сможет выйти и снова на тебя броситься. Прости ещё раз. Я не ожидал, что с ним будет настолько трудно и тебе придётся это увидеть. Фелл устало растянул губы, не думая о том, что скоро случится то, ради чего этот невезучий суккуб вдруг оказался здесь. То, где ему придётся снова стать рабом. Таким же, как и сотни и тысячи других ангелов, которые снова смогли открыть глаза. Как такие же суккубы. Как когда-то и люди.***
Восемьсот сорок первый день.
Я чувствую. Я его чувствую. Я отучился привыкать к новому. Он опасность. Кроули сказал, всё будет в порядке. Не тронет. А если не успеет?Восемьсот сорок второй день.
Кроули говорил, что он тоже живой. Как я. Какая в нас разница?Восемьсот сорок третий день.
На выборах будут другие ангелы. Почему Почему повезло мнеВосемьсот сорок третий день.
Кроули уходит к нему. Я ничего не слышу. Это хорошо. но я всё равно стараюсь услышать. Не знаю зачем. Он тоже будет на выборах. Что будет с ним после?Восемьсот сорок четвёртый день.
Он тоже хочет жить. Ему нужен Кроули. Он боится что Я тоже боюсь Я тоже хочу жить
