Душевное смятение

      В тихой деревеньке Грязницы близ Оксенфурта испокон веков было необычайно спокойно, а для городского жителя так и вовсе смертельно скучно. Неторопливая жизнь редко меняла свое плавное течение, лишь изредка становясь более красочной на время проведения свадеб или чьих-то похорон, которые случались столь нечасто, что подобные события производили в деревне небывалый ажиотаж. Грязницы, являясь местом живописным и красивым, чисто с поэтической точки зрения, все же редко привлекали чье-то внимание, потому как каждый заезжий в эти дивные края встречался буйно, с задором и вилами, если только у того, кто отважился посетить деревеньку, не было чего-то посерьезнее, нежели рогатина да дубина. Но, так уж случилось, что у молодой красивой девушки по имени Шани, студентки Оксенфуртской Академии, и ее друзей, в компании которых она приехала в Грязницы, на тот момент не было при себе никакого оружия, кроме обширных знаний, что вкладывала цитадель просвещения в головы грызущих гранит науки юнцов, а карманы грела лишь горстка золотых, которыми планировалось расплатиться за ночлег. Так уж вышло, что по дороге не оказалось более приличного места, а дочке головы деревни как раз собирали приданое. Все сошлось. Только вот чувствовала Шани, что не стоило им оставаться в этих Грязницах, липкий холодок бежал по спине от одного только вида не обезображенных интелектом кметских лиц да их дубинок, в то время как кавалеры, пришедшие с ней и ее подругой в прекрасные живописные дали, из опасного носили с собой только сомнительного качества самогонку, что гнали прямиком в стенах Академии. — Может все-таки доедем до города? — Вновь спросила Шани, недоверчиво косясь в сторону местного, что потребовал за ночлег ее, пускай и недорогие, браслеты. — Это же грабеж, да и не факт, что мы вообще в живых останемся! — Ну уж нет, — категорично заявляет ее подруга Бедуника, демонстративно показывая истоптанные ножки новыми, еще не разношенными туфлями, — я больше не пройду. Это вы с Алеко виноваты, что мы потеряли коней, а на дворе ночь! Ты хочешь, чтобы нас пришибли и зарыли в лесу? — А здесь, ты полагаешь, нас ждет иной конец? Мать деревенской невесты потребовала за комнату на чердаке накидку Бедуники, а у их сопровождающих забрали шапочки с перьями цапли, окрашенными в яркие, кричащие цвета. Шани уже была готова смириться с грабежом и отсутствием горячей бадьи перед сном, признавала, что устала и уже готовилась следовать за хозяйкой в свою «опочивальню», как вдруг послышался чей-то громкий свист, улюлюканье, конский топот, а потом и финальный аккорд — пронзительный женский крик. — Что происходит? — Растерявшись, юная медичка даже не успела оглянуться, как была сбита с ног бегущими в разные стороны крестьянами и упала как раз затылком о твердую голую землю, заметив краем глаза несущуюся на нее во весь опор лошадь, а потом потеряла сознание.

***

— О, смотри-ка, очнулась! Шани чувствует легкую дурноту и понятия не имеет, где находится, когда открывает глаза и видит перед собой чье-то бородатое лицо, опалившее ее едким зловонным перегаром. — Ну что, птичка, одна осталась, да? Рядом садится еще один тип, на вид приятнее первого, если не обращать внимания на запекшуюся кровь у него на щеке, лысине, шее и даже портках. Шани дергается, когда его руки касаются ее голой лодыжки, и пытается вскочить, но натыкается на другого мужика, что возвышался над ней подобно скале из одних только мышц, одарив девушку довольной, масляной улыбкой. — Сбежали твои дружки. Бросили тут, с нами. — Разбойник присаживается на корточки и касается одними лишь кончиками пальцев нежной девичьей кожи, проводя линию от ее скулы до уголков чувственных губ. — Как звать тебя, милая? — Я вам не милая, любезнейший, и будьте так добры, уберите все от меня свои руки, я вам не доярка на сеновале! Слова вырываются из уст Шани до того, как она успевает хорошенько подумать. Однако, на ее счастье, у разбойников этот всплеск эмоций вызвал только бурный, гортанный смех, и вместо ожидаемой оплеухи медичка получила лишь еще более повышенное внимание к своей персоне — на ее голос пришел еще один бандит, высокий, с рыжим чубом и цветастым кушаком. — Это кто тут у тебя такой дерзкий? — Как кто? — Улыбается тот, глядя на Шани изучающим взглядом охотника, к которому в силки залетела диковинная птичка. — Видишь, какая горлица сидит? Видно городская козочка. Девушка даже не обращает внимания на то, какими лестными анималистическими комплиментами ее наградил разбойник, и уже не пытается отползти от него подальше. Она смотрит то на него, то на вышедшего к ней еще одного разбойника, которые были чертовски похожи друг на друга. — Чего зенки таращишь, куколка? Думаешь, чего это мы как два яйца? — Мужчина ухмыляется, и от этой ухмылки по позвоночнику Шани пробегает холодок. — Догадаться способна, не доярка на сеновале? Родственники, понимает реданка, скорее всего братья. Шайка головорезов, где верховодят два атамана одной крови. Чудесно. Между такими даже ссору не затеешь, сразу видно, как дружны. — Скажи-ка, по нраву она тебе? — А чего бы нет? — Масляный взгляд мужчина пробегает по тонкому стану девушки, задерживаясь на стройных длинных ножках, которые столь не к месту оголила задравшаяся юбка. — От такой и голову потерять можно. Но, брат, если… — Никаких если! — Приобнимает рыжеволосый разбойник родича за плечи, и кричит куда-то в сторону. — Так, вытурить старосту с семейкой из избы! — Зачем из избы? — Вскидывается Шани, вскакивая на ноги. — И что за разговоры вы ведете? Отпустите меня, вы не имеете права! Бандиты заржали. Братья в особенности. Тот, который был с рыжим чубом, оценивающе прошелся глазами по силуэту медички, под конец довольно причмокнув губами. — Изящная куколка. Спереди, конечно, могло бы быть и побольше, но вообще годно. — Он хлопает брата по плечу, одобряя выбор, и напоследок подмигивает смертельно побледневшей пленнице. — Не обижайся, голубушка, я шучу. Мы люди порядочные, женщин не обижаем. — Правда? — Шани чувствует, как зубы начинают отбивать чечетку от страха, а коленки дрожат, но отнюдь не от волнительного предвкушения. — Тогда почему вы меня просто не отпустите? — Слишком много вопросов, барышня. — Мужчина едва слышно хмыкает, глядя на храбрящуюся девушку, а потом кивает родичу. — Развлекайтесь. На утро, обещаю, красавица, мы доставим тебя до дома в целости и сохранности. Шани брыкается, дергается, как рыба на берегу, бьет кулаками по мускулистой мужской спине, но тот, кто несет ее в избу, казалось даже не замечал ее маленьких кулачков, пошлепывая девушку по заду всякий раз, как приходилось удерживать ее ноги, которыми она силилась заехать разбойнику хоть куда-нибудь, а лучше в лицо. Он несет ее под мужицкий смех и свист, и глаза медички уже почти начинают заливать предательские слезы, как вдруг ее ставят на землю и крепко прижимают к себе. — Отпусти меня, мужлан! — Мужлан? Я? — Почти искренне возмущается разбойник, хватая Шани за запястье руки, которую она резко дернула к его глазам, грозясь выцарапать их, точно дикая кошка. — Да ты, верно, с деревенщиной никогда дел не имела. Они бы тебя за такую прыть уже высекли до полусмерти. — А ты из себя рыцаря строишь? — Нет, я строю из себя того, кто не дал нашим ребятам трахнуть тебя, пока ты валялась без сознания, а они, коль за ними не приглядывать, и не такое учудить могут. — Ухарь медленно, но верно шагает в сторону старой, но достаточно широкой лавки, на которой была постелена тонкая перина, и тащит реданку за собой, тихо посмеиваясь над ее попытками вырваться. Когда ей почти удается ударить его в пах, мужчина резко тянет девушку на себя и падает с ней прямо на хрупкое ложе, которое едва ли не рухнуло на грязный пол под таким не слабым весом. — Хочешь лишить меня последнего наследства? Шани царапается и кусается, когда разбойник пытается ее поцеловать, извивается, разве что не кричит, прекрасно понимая, что это бесполезно и в этом месте к ней на помощь не придет никто, даже сама Смерть. Ему удается подмять ее под себя, но прибегать к совсем уж явному насилию отчего-то не хочет, а потому, вновь схватив медичку за запясться, заводит ей руки за голову, придавливая всем весом своего тела к лавке, и басит слегка раздраженным, но тихим голосом, глядя девушке прямо в глаза. — Слушай сюда! Я не хочу делать тебе больно и, уж можешь поверить, насиловать женщин не входит в список моих увлечений. Но если ты не уймешься… Мужчина резко замолкает, когда видит, как блестящие в глазах девушки слезы наконец нашли выход, бурным потоком хлынув по щекам, и не может отвести взгляда от этих темных блестящих озер, в которых можно было запросто утонуть, если бы она только позволила смотреть в них вечно. Девица понравилась ему сразу, как он увидел ее там, лежащую без сознания, со слегка приоткрытыми чувственными губами, которые так хотелось попробовать на вкус, такую беззащитную и маленькую, хрупкую куколку, которая теперь молча, без истерик и громких рыданий, плакала, придавленная чужим весом к лавке, в старой избе какой-то захудалой деревушки, хотя все могло закончиться совершенно по-другому. Как и начаться. — Так не пойдет, куколка. — Он слегка ослабевает хватку на руках девушки и аккуратно касается носом щеки медички. — Это лишнее. — Пусти меня, — едва слышно просит Шани, — пожалуйста… — Я не причиню тебе боли, красавица. — Разбойник скользит губами по девичьей шее, слегка прихватывает маленькую мочку уха зубами, отчего несчастная в очередной раз дергается, но уже с куда меньшим запалом. — Тебе будет хорошо, обещаю. Шани уже не вырывается и даже почти не дышит. Такой расклад мужчине нравился чуть больше предшествующего, когда рыжеволосая гордячка едва ли не заехала ему коленкой по носу, но страсть куда ярче, когда наслаждение получают оба, а потому разбудить чувственность в лежащей бревном девушке разбойник посчитал своим долгом. Он ведет широкой ладонью по тонкому стану, обжигая даже сквозь ткань платья жаром своих голодных прикосновений, и задирает подол женской юбки выше, оголяя молочно-белое бедро и светлые, тонкие как паутинка, чулки. — Ты моя девочка… — Шепчет он пленнице в уста, легонько мазнув языком по ее полной нижней губе и слегка вобрав ее в рот. Когда руки Шани оказываются у него на плечах, мужчина не сдерживает довольной усмешки и тотчас углубляет поцелуй, ведя руку при этом уже по внутренней стороне девичьего бедра. Кожа его ладоней сухая и мозолистая, а прикосновения горячие и смелые. От пьянящего поцелуя робкой девицы у лихача кровь ударила в голову сильнее, чем от услуг профессиональной куртизанки, и он потерял бдительность. Удар поваленным под лавку кувшином, который Шани нащупала по чистой случайности, пришелся как раз по нужному месту, и бандит вырубился, вновь придавив всем весом реданку к лавке. Когда девушке удается скинуть с себя несостоявшегося насильника и выйти из избы, шайка головорезов уже вовсю пирует на большой поляне между домами, а потому не обращают внимания на слабую тень, скользнувшую к амбару, где были привязаны лошади, и поначалу даже не слышат нервического ржания лошадей, почувствовавших наглую чужачку, что вела самого спокойного жеребца за собой под уздцы. — Эй, это кто там? — Басит один из разбойников, в самый последний момент заметив чью-то фигуру, вскакивающую в седло. — Погодите-ка, это же наш конь! Девка рыжая валит из деревни! Шани гнала во весь опор. Она ни разу не оглянулась, почти не видела дороги из-за струящихся из глаз слез. В Академии она появляется лишь под утро, в разорванном платье и грязных чулках. А на ее коже горели чужие прикосновения, будто расплавленное золото, там, где ее касался этот разбойник в лачуге, и она все еще ощущала пряный вкус его губ на своих, даже когда с того дня прошел не один месяц. Шани боится какое-то время выходить из города, боится жестокой расплаты, но она не знает, что судьба еще столкнет ее с тем неизвестным, с которым она едва не провела ночь в деревеньке под названием Грязницы.