Душевное смятение

      Идея воскрешать покойного Витольда фон Эверека кажется Геральту неправильной с самого начала. Безрассудный смутьян точно навлечет неприятности на зад ведьмака, втянет его в какую-нибудь грязь, а расхлебывать все это придется самому горе-некроманту, но не счастливому покойничку, который, едва зачуяв возможность оторваться на полную катушку, сразу оживился настолько, насколько вообще можно в его призрачном положении. Они ждут Шани, которая стала невольным организатором развлечений, и вот наконец девушка появляется, одетая скромно, но со вкусом, и один только вид ее немного грустной улыбки уже вызывает странное томление в сердце Белого Волка, давшего себе обет не входить в эту реку в очередной раз. Ну, хотя бы с этой рекой у него должно получиться? — Это она? — Изумленно восклицает Витольд, уставившись на рыжеволосую медичку, и на какое-то мгновение просто столбенеет, молча глазея на ту, что должна была быть для него всего лишь приятной незнакомкой. Он вспоминает. Перед глазами тотчас всплывают далекие картины прошлого, старая хибара, где на лавке под ним лежало молодое девичье тело, испуганная лань, которую он страстно возжелал, да так и не заполучил. Поведение духа настораживает, как и его активные ухаживания за Шани. Будто бы случайные касания, долгие взгляды, и вот ведьмак уже почти чувствует странное возбуждение в своем теле, а все мысли полглощает только она, нежная красавица с рыжими локонами, которые отчего-то столь страстно захотелось пропустить сквозь пальцы и вдохнуть их аромат полной грудью. Витольд не может раскрыться, ведь иначе ему не перепадет и минуты с той, которую он еще очень долго после набега на деревню не мог выкинуть из головы, и он старается вести себя абсолютно естественно в чужом теле, как свойственно только ему, ухаживая за реданкой так, как может только он, фон Эверек, со странной смесью дворянского пафоса и разбойничьего разгула, но медичка остается глуха ко всем его поползновениям, лишь улыбается или смеется в ответ, но в ее глазах будто бы мелькает что-то похожее на подозрение, и взгляд безумно красивых глаз, точно как у серны, становится долгим и пытливым. — Ты словно напоминаешь мне кого-то. — Говорит она, когда дух ведет ее танцевать. — Глупо, конечно. — Отчего же? Если то было приятное знакомство. — Не совсем. — Уклончиво отвечает Шани, неуверенно касаясь столь знакомой, грубой ладони ведьмака. Витольда пожирает злоба. Он ненавидит чужое тело, в котором вынужден находиться, ведь ему так хочется обнять девушку своими руками, вновь прикоснуться к ее устам своими губами, но вместо этого ему достается лишь то жалкое чувство причастности, которое вызывает не радость, а тоску. Ему хочется поухаживать за ней по-настоящему, показать, как могло бы быть при иных обстоятельствах их знакомства, хочется увести ее на лошади подальше от этих глупых крестьян и прижать к себе молодое стройное тело, которое когда-то уже находилось в его объятиях. Она не поймет его, не увидит благородную кровь за разбойничьими замашками, хотя девица была отнюдь не из глупых, медичка, как оказалось, а с такой нужен особый подход. — А знаешь, как танцор благодарит свою партнершу за танец? — Басит Витольд голосом ведьмака и пользуется случаем, целуя девушку в губы. Он вновь почти по-настоящему ощущает их мягкость и теплоту, не этот белобрысый глупец, а он, фон Эверек, как и когда-то быстро пройдясь языком по полной нижней губе реданки, слегка вобрав ее в рот. Ему хочется, чтобы этот момент длился вечно, но опешившая медичка явно не позволит исполнить представление на бис, а потому приходится довольствоваться малым, наслаждаясь теми моментами, что выпали на его душу. Когда приходит время уходить, Витольд противится этому как может, но его буквально вытуривают из чужого тела, и он вновь оказывается в старом фамильном склепе. Без нее. После того вранья, что Господин Зеркало наговорил Шани о нем и его брате, младшему фон Эвереку кажется, что в его и без того бесплотном теле появилась какая-то зияющая дыра, которую невозможно залатать. Злость, боль, гнев сменяют друг друга вихрем эмоций, и Витольд неустанно возвращается мыслями к рыжей медичке, понимая, что вряд ли ему удастся хотя бы просто увидеть ее вновь. Влюбился ли он? Возможно, хотя за свою недолгую жизнь удалой разбойник вряд ли испытывал чувство хотя бы близкое к этому. Но эта столь непохожая на других девушка волновала его, уже бесплотный дух, интересовала больше, чем просто пара стройных ножек, и кто знает, что вышло бы из их романа, если дать ему шанс. Ключевое слово «вышло бы», поскольку никаких шансов у покойника с очень даже живой девушкой быть не может, а та вряд ли бы всерьез заинтересовалась разбойником, пускай и дворянских кровей. Она не заслуживает глупую деревенщину, которая не оценила бы ее талантов и амбиций, но и он, балагур да смутьян, подходил ей не слишком идеально, чтобы фантазировать на тему «они жили долго и счастливо». Но вот кто-то приходит в их склеп, и этот кто-то явно не беловолосый ведьмак. Шани. С цветами в руке. — Здравствуй, Витольд. Если бы у духа было сердце, то вот сейчас оно бы наверное и остановилось. Шани смотрит мимо него, не видит лица и кривой улыбки на нем, а он разглядывает каждую ее черточку, жалея, что не может прикоснуться к ней и поцеловать вновь. Или может? — Не знаю, зачем я сюда пришла, точнее знаю, но все это кажется мне несколько глупым и банальным… — Девушка мнется, закусив губу, и на какое-то мгновение ей кажется, что она почти ощущает чужое присутствие и даже томительный взгляд со стороны, но не поддается суеверию. — Ты, наверное, решишь, что я абсолютно нерациональна и слишком эмоциональна, но я просто хочу тебе сказать, что… Цветы в ее руках слегка подрагивают, и Витольд понимает, насколько нервничает его гостья, пришедшая к нему, только к нему. — Я скучаю по тебе. Правда, там на свадьбе, — Шани усмехается, забавно сдунув упавшую на глаза непослушную прядку волос, и не видит, как призрачные руки уже тянутся к ее лицу, чтобы коснуться этих рыжих прядей и самому убрать их за миниатюрное ушко, — мне еще никогда не было так весело. Спасибо тебе. Мне кажется, что мы могли бы подружиться, если бы все сложилось иначе. Иначе, чем на свадьбе, или иначе, чем в той избе, хочет спросить Витольд, но не может и тогда решается на единственное, что еще казалось ему не столь бредовой идеей. Просто попробовать. Просто коснуться. Шани вздрагивает всем телом и каменеет, когда ощущает легкое, почти невесомое касание чужих губ на своих, и словно чьи-то сильные руки опускаются ей на талию, стремясь притянуть к себе. Но дух не может иметь власть над живым телом в подобной ситуации, и Витольд лишь закрывает глаза, отстраняясь и чувствуя себя еще более гадко, чем после возвращения в склеп. Лучше бы она не приходила. — Витольд? — Шепчет Шани, дотронувшись своих губ кончиками пальцев, и отступает назад, озираясь по сторонам. Она кладет цветы, еще какое-то время вертит головой, будто надеется что-то разглядеть в царящем полумраке, но не видит, не видит абсолютно ничего. Он провожает ее полным сожаления и волчьей тоски глазами, буквально прожигая худую спину пылким взором, и потом садится у положенных девушкой цветов, облизнув свои губы, что казалось хранили чужое, живое тепло. А Шани спешит домой, буквально врывается к себе, слегка испуганная и взволнованная, и буквально рухает на пол без сил, ощущая странную пустоту в душе, а также до боли знакомое чувство дежавю, как после свадьбы, когда обычный поцелуй Геральта напомнил иной поцелуй, пылкий и страстный, что она никак не могла прогнать из памяти своего тела много лет спустя.

***

      Она решается провести обряд вызывания духа под решительное неодобрение внутреннего голоса, который неустанно твердил ей о скором помешательстве. — Глупость какая, — бормочет она себе под нос, пока чертит на полу круг и рисует причудливые символы, — а еще зову себя взрослой, состоявшейся женщиной! Бедуника обсмеяла бы ее и посоветовала уже найти реального парня из плоти и крови, но ей медичка не расскажет свой секрет, как и не поведает в жизни, каким именно образом ей удалось тогда сбежать из Грязниц, где ее почти что изнасиловали, пускай и предельно нежно да обстоятельно. — Я взываю к тебе, дух Витольда фон Эверека, прошу тебя явиться на мой зов. Заклинаю тебя силами всех элементов и Сфер, явись! Тишина не прерывается даже колыханием свечи. Воскуренные травы не помогают, как и неоднократное упоминание призыва. Реданка ждет, но видимо лишь уличные коты явились на этот зов, громко замяукав под ее окном. — Дурная из меня ворожейка, — с грустным смешком констатирует Шани, глядя куда-то в пол, где мелом были густо расписаны рунические знаки, — но оно и к лучшему. Она тушит свечи, стирает круг, а травы продолжают гореть все то время, что она пытается снять нервозное напряжение в горячей бадье. Луна ярким полумесяцем горит в ночном небе, когда девушка ложится спать, но внезапно резкий порыв ветра врывается через окно, повалив на пол какие-то разбросанные на столе манускрипты и скляночки. Однако Шани уже погрузилась в глубокий сон, одурманенная тлеющими в курильнице травами, и там, по ту сторону реальности странный калейдоскоп образов вдруг сменяется одним, куда более четким, и она слышит знакомый голос над своим ухом, который говорит: — Вот мы и снова встретились с тобой, красавица.