Душевное смятение

      Гадалка, живущая на самой окраине города, оказалась старушкой с характером и весьма острой на язык. Когда Алеко, привыкший к роскоши да убранству, скептическим взглядом уставился на старый табурет у стола, бабулечка заявила, что этот табурет видал кое-что покруче, нежели чья-то тощая задница, и больше у медика вопросов не возникло. К Шани пожилая женщина отнеслась с куда большим радушием, взглянув на нее со странной смесью жалости и иронии в глазах, а потом одним лишь жестом пригласила за стол, разложив перед ней карты. — Сними. — Что снять? — Неуверенно переспросила медичка, что бабулечку лишь рассмешило. — Ну не портки же с дружка своего, девица! Про колоду я, вестимо. Шани на грубость не отреагировала, хотя так и подмывало поставить каргу на место. Ровно до того момента, пока девушке не велели вытащить три карты наугад, все проходило под размеренный бубнеж гадалки, но потом старушка уставилась в расклад и повисло гробовое молчание. — Скажу сразу, девица, хорошего не жди. На перепутье ты стоишь, а рядом с тобой мертвяк. Рыжеволосая медичка побледнела пуще прежнего, вцепившись пальцами в столешницу, и даже дружеская ладонь Алеко на ее плече не прибавила в несчастной уверенности ни на грамм. — А ты, как вижу, хорошо знаешь покойника. — Гадалка усмехнулась, постукивая острым ногтем по карте с висельником. — И вот к чему он тебя приведет. — Он хочет моей смерти? Старушка сморщила крючковатый нос. — Нет, но он-то мертв. А ты хочешь якшаться с помершим, не заплатив за это цены? — Женщина вытаскивает карту с изображением любовников, и на щеках Шани выступает румянец. Особенно, когда с ее плеча спадает ладонь Алеко. — Вижу страсть. Буйный нрав у твоего ненаглядного, жаждет он тебя себе. Но он же и пьет из тебя, аки вомпер, только вот недолго тебе осталось. Следующая карта, где Смерть с косой стоит рядом с горящей кибиткой, заставила Шани невольно содрогнуться. Слабость в теле как назло навалилась на нее с новой силой, и она едва сидела за этим старым столом, слегка мутным взором глядя на прозорливую женщину. А та меж тем вытащила последнюю карту, с изображением яркого солнца, и положила ее рядом со Смертью. — Выбор пред тобой, девица. Продолжишь сношаться с покойником — идти тебе за ним в могилу. А коли жить хочешь — бросай дело это, не к добру. Шани чувствовала, как по щеке побежала одинокая предательская слеза, вызванная странной нервозностью в теле, граничащей с несвойственной ранее истерикой. Организм, высушенный и измотанный, стал слишком чувствителен и слаб, а потому если бы не плечо Алеко, который, обняв ее за талию, потащил на выход, вряд ли бы реданка сделала бы хотя бы шаг из-за стола. Бросив гадалке золотые, медик уже хотел было подхватить Шани на руки, чтобы быстрее покинуть не слишком приятное лично для него место, но тут бабушка окликивает их, постукивая монетами по столу. — Есть у тебя в доме вещица, не из мира живых. Его подарок, его страсть. Уничтожь ее, тогда он не будет иметь над тобой власти. Медичка устало кивает и благодарит за помощь, и позволяет другу увести себя из этого места. Всю дорогу она думает о том, какие эти руки, обнимающие ее за плечи, не такие, как у него, как отличается этот худощавый стан от плечистой фигуры в кунтуше, как не вызывает трепета этот прощальный поцелуй в уголок рта у дверей ее дома, и вообще оказывается, что все не то. Шани падает на свою кровать почти замертво, даже не раздеваясь, и проваливается в мир сновидений, где снова видит знакомый образ и желанные горячие губы, которые шепчут заветное: «Приди ко мне».

***

      Шани держится почти неделю, закинув мелки куда-то за старый шкаф, но когда слабость в теле никуда не девается, а по ночам начинают сниться странные, не имеющие смысла кошмары, в которых девушка практически физически ощущает дуновение Смерти, преследующей ее по пятам, становится понятно, что так просто проблему решить не удастся. Рябина на столе начинает засыхать, будто бы потеряв все свои соки, и все чаще медичку преследует почти что наяву лицо Витольда, с неутолимой тоской и печалью в глазах. Она решается на последнюю встречу не сразу, даже не представляя с чего начать разговор, хотя имела полное право прекратить отношения, ведущие прямиком в могилу, однако слишком сильно привязалось девичье сердце к бесплотному духу, чтобы поступить с ним так, как он совершенно не заслуживал. Ритуал прошел по уже четко поставленному сценарию, кроме разве что того насколько быстро свалило Шани, уведя в мир сновидений. Она открывает глаза и видит безумно живописную картину: алеющие сумерки над мерцающим в последних лучах озером, а вокруг раскинулся густой девственный лес. Луг усыпанный маками да далекое пение соловья предавали пейзажу удивительное умиротворение, однако неспокойное сердце билось подстреленной птицей в ожидании и не позволило в полной мере насладиться видом. — Когда я был мальцом, отец возил меня и Ольгерда сюда. Шани резко поворачивается. Позади нее на некотором расстоянии стоит Витольд, скрестив руки на широкой груди, и смотрит даже не на рыжеволосую медичку, а куда-то вдаль, где водная гладь озера соприкасалась с горизонтом. — Саблю держать я научился не сразу, зато полюбил коня сюда гнать. Лошади очень умная животина, мой все понимал. Как-то отец решил взбучку мне устроить, уж не помню за что, так конь рванул меня закрывать собой от батиного ремня. Попало тогда ему и холую, что не удержал узды, но тогда-то я и понял, насколько преданными звери могут быть. Они любят крепче, чем люди. Реданку будто молнией прошибает от последних слов Витольда, от его глухого, слабого голоса и абсолютно безжизненного, лишенного эмоций взгляда. Она понимает, какой подтекст в его словах, осознает, что эта встреча последняя в их жизни, а потому уже не стремится удержать эмоции под контролем и подрывается с места, преодолевая собственную слабость. Девушка обвивает крепкий стан руками, прячет лицо в вороте чужой рубахи. Мокрые слезы льются рекой на грудь Витольда, и мужчина будто бы отмирает, сбрасывает напускную холодность, заключая Шани в удушающие объятия. — Душа моя, — разбойник целует девушку сначала в макушку, потом в лоб, медленно спускаясь все ниже к губам, после чего вовлекает реданку в привычный им обоим жадный, пылкий поцелуй до полной нехватки воздуха в легких. — Что же ты творишь со мной? — Витольд, я… — Хватит с нас разговоров. Я так скучал по тебе, Шани… Руки фон Эверека сильные, а пальцы горячие, умелые. Он скользит ими по тонкой шее, плавному изгибу спины, обхватывает ладонями ягодицы, нежно гладит девичьи бедра. У Шани почти подкашиваются ноги, когда мужчина опускается перед ней на колени, однако отнюдь не для предложения руки и сердца. Он ведет носом по небольшой ложбинке между грудей, касается губами ключиц, слегка прикусывая нежную кожу, а его руки уже задирают подол простенькой юбки выше, обжигая жаром своих касаний. — Витольд, прошу… Шани пытается вырваться, вначале не слишком активно, громко ахнув, когда любовник стал покрывать поцелуями внутреннюю сторону ее бедер, прекрасно зная, насколько чувствительна девушка к этой ласке. Но она здесь не удовольствия ради, не дабы подарить надежду, которую не способна пожертвовать, а потому, резко отстранившись, она отходит от Витольда на достаточное расстояние, чтобы не быть снова пойманной в силки его сильных рук. — Да что с тобой? — Басит мужчина, вскакивая на ноги следом. — Что не так? — Витольд, я пришла попрощаться! Фон Эверек замирает на половине шага, комично замерев в неестественной позе. Он опускает руки, что уже собирались ловить в объятия, буквально захлопывает рот, что уж собирался лаской заманить к себе ближе, и просто недоверчиво смотрит, словно ожидает признания в глупом розыгрыше. — Прошу, пойми меня. Я не могу так больше, это тупиковый путь, ведущий в никуда. Я не могу… — Так вот оно что! — Прерывает ее разбойник, недобро ухмыльнувшись. — Наскучило тебе, значит. Наигралась. И чем же тебе я не угодил, а? Что, дурен, да? А может там, в реальной жизни, к тебе под юбку уже кто другой лазил? Нашла дружка, который трахает лучше? Под конец своей речи Витольд уже не говорит, а орет во весь голос, заглушая своим голосом пение соловьев и любые попытки объясниться. Он мечется между желанием как следует встряхнуть эту девку, отыметь до звездочек перед глазами, дабы та знала, что значит обманывать и плевать в душу, чтобы та понимала, как фон Эвереки поступают с теми, кто их предает, и между тем, какие чувства вызывала в нем эта девушка, умудрившаяся так запасть в сердце, что клещами не вырвать. — Я могу умереть, Витольд. По щекам Шани текут горючие слезы, а на душе так паршиво, что хоть соглашайся на верную смерть, но она стойко идет до конца, как и решила, стараясь не позволить голосу окончательно сорваться. — Наши свидания истощают меня, я почти на грани. Неужели ты не видишь? Витольд подходит ближе как-то неуверенно, напряженно вглядывается в бледное лицо. — Так это может не из-за нас? — Из-за нас. Ритуал происходит за счет моей жизни, Витольд. — Откуда такая уверенность? Мужчина, который не готов отпускать женщину, как правило глух к ее доводам. Мужчина, которому нечего терять, как правило глух даже к собственным. Он старается игнорировать все, слова Шани, собственное чутье и зрение, что уже давно подсказывало ему — бледность милого сердцу лица не здорова. Он погружен в собственные желания столь сильно, что отказывается даже задуматься над аргументами девушки, пока та не подходит к нему, вновь скользнув в крепкие объятия, и не дарит ему полный нежности и благодарности поцелуй, который, казалось, длился вечно. — Мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой. Я вернусь к тебе, — шепчет Шани, ласково касаясь пальцами мужественных черт лица, — я ведь не вечная, Витольд. Придет время и мы снова увидимся. — Что ты такое несешь? — Недовольно морщится разбойник, теперь сам отстраняясь от реданки. — Я не желаю твоей смерти. — Значит, ты должен меня отпустить. Повисает долгое молчание, которое, теперь уже они оба знали, предшествовало не менее долгой разлуке. Витольд закусывает внутреннюю сторону щеки, отворачиваясь от девушки, и крепко зажмуривает глаза, ощущая тепло чужих объятий и чужие слезы на своей рубахе. Ей еще жизни спасать, а он ее забрать хочет, так ведь? Фон Эверек усмехается, казалось, самому себе, и принимает решение, мягко освобождаясь из кольца девичьих рук, поцеловав напоследок целомудренно рыжую макушку. — Иди. Но обещай, что мы еще свидимся, куколка. Когда-нибудь, в следующей ли жизни, если такое говно вообще есть на свете, но свидимся. Шани лишь кивает в ответ, не в силах остановить поток слез. Ей хочется вновь обнять его, еще побыть вместе, наедине друг с другом, но мужчина отступает все дальше, шагая в ореол слабого бледного света. — Я буду ждать. Витольд исчезает, а следом за ним просыпается и Шани. Утро, родной дом. Какое-то мгновение кажется, будто ничего не изменилось, только вот душевная пустота, образовавшаяся будто зияющая дыра на сердце, ясное говорила о том, что больше мужчина не придет, даже если его позвать. Шани встает с кровати, все еще ощущая слабость в теле, но голова уже не идет кругом, а значит часть ночи ей все же удалось просто поспать. Без него. Она подходит к ветке рябины, что заметно засохла с прошлого вечера, и даже потеряла часть листьев, до сих пор пестрящих яркой зеленью, берет ее в руки, подходит к окну, чтобы выбросить, но не может. Просто не может. Она садится у окна и долго смотрит на восходящее солнце, чувствуя, как вместе с его лучами в ее тело возвращается жизнь, но вместе с тем все сильнее стискивает пальцы на сухой ветке — единственном напоминании о краткосрочном счастье, пускай и сомнительном. В дверь стучат, причем настойчиво, и Шани приходится все же открыть, аккуратно положив рябину на подоконник открытого окна. На пороге стоит Алеко с цветами в руке, взволнованный и растрепанный, будто по всем улицам его черти гоняли, но он так встревожен и заинтересован, что становится невозможным не пустить его на порог. — Да, все нормально… Ах! На подоконнике рядом с рябиной сидит большой ворон, с любопытством разглядывающий замеревшую неподалеку девушку. Создавалось ощущение, что птица вовсе не боялась людей, напротив прилетела с определенным смыслом, и, как оказалось, смысл и был в самом деле. Шани не успевает ухватить ворона хотя бы за хвост, ведь у животного реакция быстрее, чем у человека, а потому ей не удалось вырвать из цепких когтей то, что являлось последним подарком того мужчины, которого она никогда не сможет выбросить из своей памяти. Алеко заметил это, тоже подошел к окну, задумчиво почесав кучерявую голову. — Он унес ту рябину, о которой… — Да. — Резко перебивает Шани. — Он пришел за ней. Она долго смотрит птице вслед, пока та не скрывается за крышами домов, а потом оборачивается к Алеко. Они говорят о Бедунике и ее скорой свадьбе с хирургом, о каких-то сплетнях и последних новостях в городе, а потом идут гулять, решив поглазеть на циркачей, приехваших с новыми номерами. Надо начать новую жизнь, шепчет себе Шани, ведь ей еще столько нужно успеть сделать. А его она еще встретит, обязательно встретит, и ярко горящая рябина на углу дома, из которой она в тот же вечер сделает бусы, навсегда резвеет душевное смятение.