龙生九子

— Я буду посещать тебя каждую неделю, Минцзюэ-сюн. Постарайся повременить с военными делами. — Что же ты предлагаешь, брат? Совершенствование боевого искусство ордена Цинхэ Не — первостепенная задача средь всех моих забот. — Я думаю, что твои люди также заслуживают и отдыха. Нужно время, чтобы восстановить не только армию, но и благостный настрой средь подчинённых. Минцзюэ прощается скорым объятием, наконец покидая первого господина Лань — сумерки уже вовсю устилают лесистые склоны и тропы, и оттого Глава клана Не бегло оглядывает трибуну церемониальной площади, намереваясь сейчас же отыскать младшего, самовольно покинувшего отряд ещё в начале охоты. Натруженные мышцы подёргиваются под тяжестью наручей, и Минцзюэ с удовлетворением отмечает, как выверенно и смертоносно орудует Бася в его руках. Да и добыча в этот раз вправду занимательна, а охоту без лукавства можно назвать славной, пусть и стараниями хитреца Гуанъяо, желающего выслужиться перед отцом. Но вот рассказ адептов о странных приёмах Вэй Усяня, одной игрой на флейте заманившего столько выродков прямиком в сети клана Цзян заставляет Минцзюэ нахмурить брови — неужто самодовольный юнец и впрямь напрочь отвергает все заветы и правила, так явно отрекаясь от пути совершенствования? — Брат, я здесь! Прости, что заставил тебя ждать. Хуайсан окликает старшего у дальних трибун, размахивая ладонями в приветствии, и Глава клана Не жестом подзывает брата. — По приезду сам возьмусь за тебя. Начнешь тренировки среди новобранцев. Младший только кивает, следуя за Минцзюэ — две фигуры покидают церемониальную площадь, и подступающая темень скрывает едва заметную улыбку на губах старшего. Ему двадцать четыре, и он приложит все силы, чтобы орден Цинхэ Не креп и рос под солнцем поднебесной. Пусть его дух поражён искажением, однако же, с помощью Цзэу-Цзюня; с надеждой, подаренной ему братом и товарищем — он постарается восстановить Ци и сохранить хотя бы часть ясного рассудка. Ему двадцать четыре, и пусть едкий морок наваждения и жуткие картины проклятия всё ещё клубятся в мыслях, ожесточая сердце, но в потаённых уголках души Минцзюэ зарождается свет, приносящий с собой шаткую ещё, хрупкую, но чистую веру. Минцзюэ двадцать четыре, и, задерживая взгляд на взлохмаченной макушке младшего, он выдыхает, негромко, словно зверь, затаившийся в ночной тиши — ему нестерпимо хочется поведать Хуайсану о том, как страх и ужас наступают старшему на пятки, в минуты, когда безумие своими когтистыми лапами тянет Минцзюэ в бездну; о том, как мысль о Хуайсане, оставшемся наедине с целым миром, полным опасностей, предательства, лжи и лести, заставляет все чувства враз обратиться бессильной яростью и гневом. О, небожители! Как же отчаянно хочется пообещать младшему, что дни, в которых они смело ступают по дороге жизни рука об руку; дни, где старшему нет нужды готовить Хуайсана к войне и обороне, которыми живёт сам Минцзюэ — ещё наступят. И как хочется притянуть младшего в крепкие объятия, прижаться губами к губам, сомкнуть ладони в ладонях его Хуайсана. Но Минцзюэ двадцать четыре, и разум в нём вновь берёт верх над чувствами — в такое непростое время ни к чему вносить смуту в юную душу. Пусть в назидание Хуайсан будет тренироваться с прочими адептами, ведь начинать всегда стоит с самых азов. Быть может, младший не сумеет достичь высот в заклинательстве, однако ж, единственно возможный путь для того, чтобы наставить Хуайсана — в упорных трудах и тренировках. Пусть тот повременит с пылкими словами и признаниями, а тревоги и бесполезные метания заменит дисциплина, потому как из слов Сиченя, младший уже самолично порывается спасать Минцзюэ! Небожители! Пусть Хуайсан наберётся терпения и переждёт вдалеке от хлестких ветров и переменчивых туч беспокойного духа старшего, потому как даже Минцзюэ не способен в одиночку справиться с родовым проклятием, таящим в себе поистине разрушительную бурю. И, небожители. Пусть младший как можно дольше не сталкивается с истинным положением дел, чтя Минцзюэ не в меру строгим, неприступным гордецом. Нечистая Юдоль встречает своих сыновей засветло, и Хуайсан, на этот раз даже не задерживаясь у цзинши Минцзюэ, спешит поскорее очутиться на свежих простынях и пуховых подушках. Хоть Цзэу-Цзюнь и заверяет Хуайсана, что беспокойству нет причин, а брат обязательно поправится, но лишь Цзинь Гуанъяо, кажется, искренне понимает молодого господина Не. Словам Яо хочется верить, а его добродетельность лишь превозносит этого милого господина над прочими. Гуанъяо непременно найдет способ убедить брата — старший уж точно не поставит простого невежду ближайшим помощником, пусть сейчас меж названными братьями и бытует разлад, а череда недопониманий и обид в прошлом лишает Яо расположения брата в настоящем. Более того, Гуанъяо, верно, и сам тревожится о здоровье старшего, потому как для него братство не просто помпезная церемония, а крепкий союз меж верными товарищами! А брат, отчего-то, совсем не желает замечать подле себя такого кроткого и участливого человека, видимо, уготовав ему участь, подобную Хуайсану — кажется, из-за духовных ран, Минцзюэ совсем не видит истинного положения дел! Солнечные лучи золотят наплечники Главы клана Не, осторожно ступающего сквозь внутреннюю площадку сада, а ветер несёт с собой запах яблонь и трав, устилающих каменную дорожку к храму предков. Минцзюэ замирает у самых ступеней — запустение, которое теперь всецело властвует в некогда ухоженном, цветущем саду, приносит внезапную боль туда, где часто и нестройно стучит собственное сердце. И далекое, едва различимое воспоминание, восстает пред ним наяву.

***

Минцзюэ пять, и, наблюдая, как лекари сменяют друг друга в покоях матери, тот терпеливо ждёт, когда из-за тяжелых дверей наконец покажется родное лицо. — А-цзюэ, милый! Побудь со мной здесь. Руки матери мягко держат маленького Минцзюэ, пока Первая госпожа Не оглядывает плоды собственных трудов. Высокие яблони, душистые ирисы, диковинные кустарники и крохотные деревца — сад пестрит красками и источает манящий, нежный аромат растений, бережно хранимых матерью. Внезапно, тишину летнего вечера разрывает хриплый и болезненный кашель Первой госпожи Не, и, опираясь на каменные своды небольшой беседки, та обессилено опускается на скамью. — Матушка, тебе больно? Матушка, я позову лекаря! — А-цзюэ, не беги! Здесь мне намного лучше, чем в покоях — там серо и тоскливо, что в темнице! Минцзюэ беспокойно глядит на Первую госпожу Не, и собственные глаза враз наполняются слезами — с каждым днем и без того слабое здоровье матери становится всё хуже. А удушающий страх, с которым маленький наследник Цинхэ ежедневно переступает порог родительских покоев, держит Минцзюэ так крепко, что собственное сердце сжимается и дрожит в его тяжёлых оковах. — Матушка, что же мне делать? Я знаю, как сильно тебе больно! Мне тоже больно, матушка. Мне так больно! Я совсем не могу тебе помочь! — А-цзюэ, милый. Прошу тебя, не плачь. Послушай меня, А-цзюэ! — Матушка, я сделаю всё, что хочешь! — Совсем скоро я не смогу ухаживать за садом. Пообещай, что будешь делать это вместо меня. Отцу нет дела до здешнего убранства, а я так хочу, чтобы мой сад остался таким, как сейчас. Пообещай, А-Цзюэ. Пообещай, что никогда не оставишь его. — Обещаю, матушка. Я… Горячие слёзы словно жгут кожу, каплями ударяясь о поросшие бурьяном изгороди. Минцзюэ двадцать четыре, и, опускаясь на колени у подножия храма, он прижимается лбом к сжатым в кулаки ладоням. — Матушка, прости меня! Как я мог? Как мог забыть?

***

Следующие два месяца Хуайсан проводит в изучении заклинательских трактатов — Минцзюэ распоряжается о наставниках, и каждый день те, словом ли, делом, неустанно поучают молодого господина из Цинхэ. Свободные от занятий дни Хуайсан проводит на тренировочном поле — и хоть старший не раз обещает самолично проверить нынешние умения брата, однако ж, тяжелые клановые одежды Минцзюэ видятся младшему лишь в дальнем саду, где, кажется, и днём и ночью трудятся десятки адептов. За все эти дни Глава клана Не лишь дважды удостаивает брата своим присутствием, да и то, лишь затем, чтобы удостовериться, что тот не отлынивает от тренировок. Конечно, суровые военачальники старшего с почтением и снисходительностью относятся к молодому господину Не, позволяя тому обучаться спустя рукава, и Хуайсану искренне кажется, что каждый из генералов загодя знает, что из младшего наследника Цинхэ не вырастить достойного война, а потому лишь для чинности исполнения приказа, те время от времени строго поглядывают и грозятся поведать Главе клана Не о лени и нежелании младшего упражняться с саблей. — Сичень-гэ, здравствуй! Как брат, как его состояние? — А-сан, думаю, Минцзюэ-сюн чувствует себя на порядок лучше! А как твои занятия? Первый господин Лань посещает Нечистую Юдоль каждую неделю, и с его приездом Хуайсану становится поистине радостно и волнительно. Лань Сичень исполняет брату песнь Очищения, и, раз уж старший сейчас пребывает в добром расположении духа, то, вероятно совсем скоро, всё вернется на круги своя, и Минцзюэ наконец позволит Хуайсану ступать подле себя. И как же сладко будет вновь очутиться в кольце крепких рук старшего; как упоительно будет целовать его, касаться щёк и его иссиня-черных прядей пальцами; как трепетно будет шептать нежные слова, просящиеся наружу, стоит младшему лишь подумать о Минцзюэ. Над Нечистой Юдолью восходит солнце, выхватывая первыми лучами стройную фигуру молодого господина Не — тонкие ладони оглаживают пышные бутоны, а кисть легко ложится на белёный холст. С каждым днём усердных трудов старый яблоневый сад, заброшенный и позабытый в череде военных действий, постепенно возвращается к своему былому великолепию. Хуайсан зорко осматривает кустарник, заслоняющий мраморные столбы — теперь молодой господин Не с завидным постоянством наведывается сюда в несусветную рань, не желая привлекать к себе лишнее внимание адептов. Пение птиц и легкий аромат разномастных соцветий приносят с собой память об ушедших днях детства, в которых братья без счета времени гуляют меж высоких деревьев и наперебой считают крохотных мотыльков, и Хуайсан чуть прикрывает глаза, купаясь в неге и умиротворении рассветного часа. Минцзюэ двадцать пять, и, едва вернувшись с внезапного собрания, тот наспех сбрасывает верхние одежды — вопиющая дерзость Вэй Усяня на тропе Цюнци оборачивается серьёзным спором меж кланами, а Цзинь Гуаньшань теперь выставляет ультиматумы Главе клана Цзян. Однако ж, хоть юный отступник Усянь и творит бесчинства, помогая жалким остаткам Вэньских выродков, клан Цзинь явно преследует не менее тёмные интересы. Очевидно, Гуаньшань, жадный до всякого рода талисманов и сокровищ, жаждет заполучить тёмный артефакт в свои потаённые закрома. И вправду, этот ушлый человек мало помалу обретает слишком большое влияние. Особенно учитывая то, как складно и чисто тот преподносит свои грязные замыслы, явно заручившись помощью лицемерных уловок и нашептываний Гуанъяо. И этот наглец Яо смеет говорить Минцзюэ о… — Глава клана, ваше поручение исполнено — все работы завершены. Минцзюэ одобрительно кивает подошедшему слуге, и ноги скорым шагом несут его туда, где в ярких солнечных лучах шелестит и подрагивает молодая зелень. Теперь узкие тропинки петляют меж свежих побегов, а пушистая хвоя аккуратным, стройным рядком ограждает дальнюю беседку, в тени которой, к удивлению старшего господина Не — возвышается чья-то фигура. — Дагэ? Старший господин Не останавливается у каменных перил, преграждая Хуайсану путь, и тот, было решившийся спешно покинуть сад, теперь застывает прямо перед Минцзюэ. — Как продвигается учеба? Готов держать саблю в честном поединке? — Дагэ, я…я едва ли достойный соперник младшим из твоих адептов, ты ведь знаешь. Но с прочими дисциплинами… — Хуайсан. Минцзюэ останавливает младшего, приглашающим жестом указывая тому на ближайшую дорожку. Он хоршо осведомлён о науках и искусствах, изучаемых братом, а его генералы и наставники держат ежедневный доклад пред Главой клана Не. Старший искренне доволен нынешним положением дел, и даже слабые успехи брата в тренировках с саблей не огорчают Минцзюэ — Хуайсан всецело вовлечён в учения, а его учителя хвалят младшего господина Не за исправно посещаемые занятия. Хуайсан ступает осторожно, поглядывая на старшего с искренним любопытством — тот даже не утруждает себя расспросами об учебе брата, а привычные отговорки младшего не вызывают в Главе клана Не возмущения! И даже брови Минцзюэ, привычно сведённые у переносицы, когда тот хмурится в строгости и недовольстве — теперь лишь мягко обрамляют глубокие, карие глаза на спокойном лице старшего. Старший господин Не останавливается на небольшой полянке близ старой яблони, и знакомый птичий гомон на верхушке дерева заставляет младшего с восторгом вскрикнуть. Минцзюэ двадцать пять, а Хуайсану — девятнадцать. Но сейчас, кажется, и само время не властно над красотой и очарованием, царящими в прохладной сени грузных ветвей. — Дагэ, это она! Ты помнишь, Дагэ! Хуайсан подаётся вперед, обращая восхищенный взгляд к Минцзюэ — младшему девятнадцать, а старшему — двадцать пять, но здесь, в отдаленном, укромном уголке сада, хранящем их с Минцзюэ память, кажется, и само время не властно над чувствами, давно связавшими две души крепкими узами. — Дагэ, я…этот сад, столько времени прошло, я не знаю, что сказать, я… — Тогда не говори ничего. Минцзюэ смотрит прямо на младшего, и собственное сердце наполняется нежностью и теплотой. Месяцы раздумий и покоя Главы клана Не отдаляют братьев в заботах и делах, но едва ли и годы разлуки способны противостоять любви, которая рождена лишь для его Хуайсана. Минцзюэ двадцать пять, и его ладони притягивают младшего к собственной груди, а губы печатью прижимаются к губам Хуайсана. Хуайсан ошеломлённо хватает воздух, пальцами цепляясь за плечи старшего, пока собственная спина подрагивает под крепкими объятиями брата. Оковы молчания и уединения враз обращаются прахом, и в душе младшего, словно в дивном саду после долгих дождей, пышным бархатом распускается любовь, цветущая лишь для его Минцзюэ. — Идем. Минцзюэ подхватывает младшего под колени, легко покруживая того над зеленой полянкой, и тот с громким смехом переплетает собственные пальцы с пальцами старшего. — Дагэ, я готов носить саблю, если сумеешь меня догнать! Нечистая Юдоль гудит в предвкушении праздника — в день вознесения хвалы предкам и почтения усопших Минцзюэ устраивает торжественную церемонию для адептов Цинхэ, и до самого вечера сонмы голосов и песен не стихают в стенах каменной крепости. Братья не разлучаются с подданными до самого вечера, позволяя благодарным людям наслаждаться красотой садов и сладостью вина — и лишь когда крохотные угольки алтарных благовоний и свеч вспыхивают в сумерках, словно яшмовые самородки, главная площадь понемногу пустеет. Ночной ветер льнёт к цзинши Минцзюэ, и холодный воздух рьяно сочится в проёмы меж резных дверей — но сейчас жар двух разгорячённых тел, кажется, всецело заполняет внутренние покои теплом, и лишь лунные нити серебром прокрадываются в тёмные пряди, рассыпанные по белым простыням.