Императорская Наложница.

Эта ночь меня убила. Наверное, так себя чувствуют, находясь на смертном одре. И для меня лучше бы так оно и было. Да, было бы лучше, лучше, чем чувствовать пустоту в своей груди — выжженное огнём поле. Я не могла в это поверить, я не могла принять это. Все мое лицо холодно от пролитых слез, тело не отличимо от камня ни по теплу, ни по движениям. Почему? Почему? Почему я? Встать тяжело, идти невыносимо больно. И эта боль есть мое воспоминание о сегодняшней ночи. Мое клеймо на всю жизнь. Я пуста. Холод мрамора под ногами и ледяной ветер столицы не остужают. Меня сжигает моя горькая боль. Укусы с едва засохшей коркой крови, синяки — это то, что можно увидеть, различить в свете. То, что находится под слоем кожи, мяса и костей, сильнее отзывается во мне. Меня будто растерзали звери. Звери... Одна мысль о нём, и тело каменеет, сердце сжимается. Эти глаза. Как раньше я могла не замечать? Как могла жить, зная, что он находится рядом? Протяни руку и дотронься. Надо было бежать. Бежать без оглядки! А я продолжаю идти, идти вперед, подальше от всего, к ветру. Может, он меня унесет? Какие глупые мысли лезут в эту бедовую голову. В нее хлещут волной воспоминания сегодняшней ночи: касания, от которых участки кожи покрываются огнём, захват бедер, синяки, отвратительные следы, укусы. —… «Лучше расслабиться...» На поверхности гладкого мрамора отражается сияние звезд. В голову бьёт тихое касание ветра об водную гладь. Это вода? Или это тьма, которая поглотит меня? Вот сейчас она протянется ко мне, схватит за ноги и потащит вниз, во мглу. Навсегда...? Вспышки воспоминаний возвращают меня туда, в те светлые дни, в которых я жила: голубое небо, юркие стрекозы, пролетающие мимо, шепот травы над ухом, прохлада леса. Хару. Хару, который помогал Марте. Хару — лучший охотник. Хару, который плел себе причудливые косы. Мои силы иссякли, и я падаю на колени. Мысли о нём давят на меня камнем, переламывая лопатки и раздавливая сердце. Слёзы начинают течь по лицу, стало быть, за сегодня они должны кончиться. За эту проклятую ночь! Рыдания разделяют небосвод и холодный ветер — немые свидетели моих страданий. Я проваливаюсь во тьму, в беспамятство, и это лучшая награда. Забыться, уснуть навсегда и не видеть сны, исчезнуть, раствориться, словно прах на ветру. Прах — всё, что осталось от меня. Наступила тишина, глубокая тишина, как в пустыне под покровом ночи, безмолвная, как в зимней мгле, и только ветер пастухом гонял облака в небе и холодом выгонял ее с чужих земель.

***

Под тенью дерева спокойно, и кажется, будто весь мир остановил своё движение. Лёгкие шаги вниз по склону. Слышу.... Юнец? Нет. Девчушка. Левая рука уже чувствует нежность рукояти кинжала. Идёт сюда. Мышцы, как нити, держащие марионетку, собирают воедино, а боль ощущается каждый раз по-новому. Из тела будто вынули все кости и в разном порядке засунули обратно. Стоит спиной — обычная девчонка-слабачка. Нет ножен, волосы распущены, и в них ни намёка для примитивной остро заточенной спицы или других подобных прелестей женского рода, но даже тонкой иглой можно выколоть глаз. Я устало смежил веки. Император половины Континента лежит под деревом в лесу, глотая пыль и почти взывая к «привилегии» своей крови, с глубокой раной под боком, ощущая все прелести отравления, наверное, слоновьей дозы дурмана в теле. Едкая усмешка самоиронии всё же срывается из уст. О, я уже знаю, что сделаю, когда достану того ублюдка… Шум воды и шлепки мокрого тряпья. Невысокая фигурой, она в лучах зенитного солнца занималась своей монотонной работой и сквозь сомкнутые губы напевала что-то. Мелодию, которая оказывается знакомой, отдалённо и туманно, но всё же я её слышал. Бледные воспоминания — мое затхлое наследство. Ни одна наложница Императорского дворца не способна дать хоть что-то отдалённо сравнимое. Та ласка, в чём-то по-своему особенная сентиментальность, осталась в далёком прошлом. Сейчас, разрываясь от боли, я впадаю в неуместное памятование из-за какой-то песенки в исполнении незнакомой девицы в лесу. О, теперь та пришла в движение, оборачивается, хмурит брови и краем глаза замечает. Удивление, непонимание, испуг. Кинжал полностью перекочевал в ладонь. Один взмах руки — по правую сторону шеи. — Здравствуйте. Вам нужна помощь? То есть вам помочь? Я умею лечить… Что за нерадивое блеяние? Она подходит ближе, а я слежу за каждым её движением и жду. Жду, когда она попытается меня убить.

***

— Кайли, Кайли, милочка! Большие руки оборачивают, я вижу улыбающееся лицо Марты. И корзину, корзину белья. Большую корзину с бельем. — Нужно сходить на стирку. Я понимаю, что да, действительно нужно, хотя несколько секунд назад я уже предвкушала, как буду заваривать ромашковый чай и есть булочку с ягодами, наслаждаясь прекрасным временем дня, между прохладным утром и жарким обедом. Но нужно, так нужно. А нужно потому, что никто не отказывает Марте, нашей поварихе, которая кормит всех и каждого, от Главы до сторожевых псов, матери всего сладкого, что я пробовала в жизни, и просто сильной женщине с широкой костью. И в правду, думаю я, улыбаясь себе, ей просто невозможно отказать. На реке прохладно, а вода звонко плещется об камни, как и подобает весной: когда тают зимние льды — отголоски холодов. Не удержавшись, опускаюсь ногами. Блаженство. Разбавляю свою работу песней, которую выучила, когда наш лагерь пересекся с одним кочевым племенем. Это было мое первое путешествие, и те люди были гостеприимны и добры, несмотря на тяготы своей жизни. Поговаривали, что раньше у них была своя земля и даже отголоски государства, но предыдущий император низверг их до скитания. Я останавливаю свои мысли и дело, понимаю, что все-таки мир прекрасен. Мои дни проходят спокойно и беззаботно. У меня много друзей, я путешествую, время от времени, и занимаюсь любимым делом. Это ли не счастье? Я могу помогать людям, видеть их благодарную улыбку, а мое окружение — мои соратники. Сейчас под ласковым солнцем этого прекрасного дня, под мягкое касание теплого ветерка по коже, я улыбаюсь. Улыбаюсь, и мне невообразимо хорошо.  В один миг мои благодарственные изливания прерывает проснувшийся страх. Мы находимся в лесу, где обитают звери и, возможно, разбойники. И каждый из них подкрадывается со спины. Медленно, как учил Алекс, пытаюсь осторожно, краем глаза, увидеть свою опасность. Невдалеке цепляет силуэт, несвойственный краскам этого места — человек. Мужчина, и кажется, он ранен. — Эм, здравствуйте, — стальной и острый взгляд черных глаз заставляет тело дрогнуть и остановиться. — В-вам нужна помощь? То есть... Вам помочь? Я умею лечить…

***

Его глаза следят за ней, за каждым её движением, с внимательностью зверя. –«Странный» — эта мысль проскочила у Акалии при виде незнакомца. Она подошла поближе и с его легкого кивка, под сосредоточенным взглядом, присела возле. — Могу ли я задрать вашу одежду? Мужская рука сама отстегнула ряд креплений и ремней на плотном кардигане и, поднимая нижнюю кофту. Девушка следила за его облачением: за качеством ткани, позолоченными пуговицами, вышивкой из причудливых узоров чёрной нитью. Его одежда кричала, что он не из простых людей, даже не из солдат или стражников. Ранение уже было хорошо перевязано и пропитано кровью, но множество синяков и мелких открытых ран кровили и успели засориться ворсинками от одежды. Акалия начала медленно, кончиками пальцев, ощупывать увечья по телу, осматривать ребра и грудину. — Если будет больно — скажите. Она с большей осторожностью стала прощупывать каждое ребро вдоль и поперёк в поисках перелома. Шестое слева? Надавила и вопросительно взглянула. Никаких эмоций, только спокойное выражение на лице, с долей отрешенности. Над головой все же прозвучал приглушенный голос: — Слева, нижнее. Как она и думала. — Вам нужна плотная перевязка, не стоит так лежать, вы только делаете себе хуже. Здесь есть кто-нибудь... Из ваших? Тот ничего не отвечал и просто смотрел из-под опущенных ресниц. Акалия не могла понять, о чем он думает. Что-либо прочесть по этим глазам, хоть какие-то подсказки для этого разговора, и от их близости ей становилось неловко, а навязчивое чувство страха её не покинуло, хоть и ушло назад. Вдобавок она поняла, что перед ней — аристократ. Его волосы отдают блеском на солнце, и они настолько черны, что в голову не приходило сравнение. Белая кожа с лёгкой бронзой на щеках и руках. Высокий нос, четко очерченный подбородок и шальная родинка сразу под левым глазом, словно чернильная точка на белой рисовой бумаге. И глаза... Их ей приходится избегать с утроенной силой. Они для Акалии непроницаемы. Непонятно, что он чувствует, они ничего не выражают, будто смотришь на превосходную работу скульптора — каменное изваяние, похожее на живого человека. Эти глаза кажутся светло-карими, во всяком случае, так кажется. Его красота сильно граничит с женской, и от этого в голову лезут мысли о своей не совершенности, ведь даже мужчина выглядит изящнее и грациознее, чем ты. — Подойдут. Акалия, кивнув, начала прочищать и заматывать оставшиеся раны. Закончив работу и отмывая кровь со своих рук в реке, приходясь под ногтями, отчего-то пребывая своих мыслях, девушка произнесла: — Я бы предложила вам попить воды, но у меня нет фляги, видимо, как и у вас. Могу предложить только свои ладони, — она усмехнулась, — как в той сказке... Как же она называлась... Вспомнив, с кем она говорит, она невольно устрашилась своей глупости. Ведь сейчас её сильно обругают и будут правы. Такие люди всегда смотрят на них, простолюдинов, как они же их прозвали, свысока, даже правильнее сказать, вообще не смотрят. — Я не откажусь. — «Когда за этот день я перестану удивляться? И когда это все кончится?» — Этим мыслям предавалась девушка, что в сомкнутых ладонях со скоростью, на которую могла быть способна, бежала, пытаясь не пролить живительную влагу. В свою очередь, молодой человек с грацией, на которую мог быть способен, наверное, только он, откинул мешающие волосы, вытянул шею, начал медленно пить. Ужасно медленно пить. Стрельнув поторапливающим взглядом, с натянутой улыбкой Акалия пыталась взять себя в руки, успокаивая мыслями, что человек болен и ему нужна помощь. Но, увидев его спокойное выражение лица, плавное движение адамового яблока на шее и почему-то редко бросаемый взгляд на неё, она решила попридержать свои слова и мысли. Акалия в этот день глубоко почувствовала смысл слов — «язык мой — враг мой» и молила Бога поскорее закончить эту непонятную историю и вообще весь этот день. На её мольбы было тихо, с хрипотцой, отвечено: — Ещё. И, кажется, она почувствовала, как дёрнулся её глаз. Длинные ресницы отдавали тень, шея была белоснежной с виднеющимися венами — его с точностью можно назвать неприлично красивым. Да, он был именно таким. — Я могу подождать с вами ваших друзей или... — Нет. Откуда ты здесь? Резкий, разрывающий спокойствие леса вопрос, и казалось, что даже вода в реке притихла, остановила свой поток. Ей стало не по себе, ощущения неприятной тяжести в теле и в голове не давали правильно составить предложение из слов. — Я ... из странствующего лагеря, мы... здесь, недалеко... И если вам некуда податься, то... — Понятно. —Мне пора идти. Лёгкая слабость и тошнота напали на девушку, она усиленно пыталась вспомнить, что могло привести ее к столь неожиданному для знахаря состоянию. Но мысли путались и мешались друг с другом. Ей казалось, что она не вспомнит вообще, как её зовут и как идти обратно домой — Не мочите раны, ешьте жидкую пищу, постарайтесь поменьше тревожить тело. Протараторив привычные указания, она встала не без видимых усилий и несколько секунд пыталась направить свой взгляд. Взяв в руки корзину, что, кажется, потяжелела в раз четыре точно, направлялась подальше от этого странного места, странного человека и вообще этого всего. Вслед ей было произнесено сквозь лёгкую ухмылку: – Благодарю. Слово дошло до неё сквозь усиливающуюся боль. Пусть он и аристократ, а всё-таки не плохой человек. Но пережитые чувства липкого страха, неловкости и мысли, будто за тобой наблюдают с интересом обывателя, оставили свой отпечаток. В нём чувствовалось что-то хищно-опасное, что-то, что заставляло кровь в жилах заледенеть. — Надеюсь, что у него всё будет хорошо я больше никогда его не увижу. Усмехнувшись сквозь нарастающую пульсацию в голове нелепости своих мыслей Акалия аккуратно обошла заросли раскидистых кустов. — Конечно, я его больше никогда не увижу. Ох, если бы она знала, знала, как ошибалась.

***

— Выходи. Сквозь шум веток проскальзывает на поверхности зелёной листвы звучный мужской голос: — Ваша удача бросает вызов небесам, капитан. Кто это? Лесная нимфа-целительница? Мужчина сам рассмеялся своей шутке, его взгляд выражал удивление от развернувшегося перед ним происшествия. — Закончил? Маска мальчишеской забавы сползла, и на лицо припало обычное выражение серьёзности и внимания. — Всё, как вы приказали. Отряд собран, готов и проинструктирован, никаких писем из дворца ещё не пришло. Во время нашего отбытия руководство переходит Кайлу.  Лёжа всё возле того же дерева, парень выслушал доклад, вспоминал, почему же он не выдрал розгами стоящего перед ним за откровенное, допущенное им прегрешение.  Сиэр дэ Арвел — правая рука капитана Золотого Легиона Имперской Армии. Внушительный телом и духом человек: вечная морщина между бровями, сизый взгляд также вечно недовольных глаз. Не раз проявивший себя как на поле боя, так и вне его, был отличным инструментом и преданным человеком, словно охотничий пёс. Но даже столь хорошая ищейка не справится со шпионом, который в течение нескольких месяцев бродил перед её носом и в конечном итоге напал на её хозяина. Удивительное явление.  — Это моя вина. — Сиэр падает на колени, вытягивая руки вперёд, прождав секунду, как подобает правилам, опускает их перед собой, склоняя голову. — Я приму любое ваше наказание. Потемневшие глаза не выражали ничего, даже скудной доли внимания в сторону стоящего в поклоне. В чём-то скучающие, в чём-то уставшие, они взглянули в небо с видом спокойствия.  — Побитая псина возвращается туда, где ей хорошо, — увидев непонимание в лице слушающего, продолжил: — где её примут.  — Ваше Величество, ход Ваших мыслей мне не ведом и....  — Эта... — заминка в голосе, вызванная переосмыслением данного Сиэром прозвища, была едва заметна. –... лесная нимфа-целительница почти привела нас к нему. Понимание резко пришло в голову, вспыхнуло огнём в подмостках разума и выразилось в прищуре серых глаз. — Вы хотите сказать, что... Брюнет, стряхивая с себя пыль и немощность, которой придавался мгновение назад, встаёт с грациозностью дикой кошки, связывает волосы в высокий хвост, бросая взгляд ониксовых глаз вперёд.  — Зови Люрена. Догоните по дороге.  — Ваше Величество, прошу Вас, давайте тронемся все вместе...  — Иди. И ненавязчиво, — капитан стал вдавливать слова в подчинённого. – Ненавязчиво окружить. Склонив голову и спину, сложив руки впереди, Сиэр встал в поклон, пока силуэт капитана не скрылся в тени деревьев. — Как прикажете, Император.

***

Свежая тропа, по которой ушла нимфа-целительница, именуемая Сиэром, была узкой. Сквозь переплетённые вековые ветви едва ли пробивался солнечный свет.  «…Нимфа.» Уголок рта приподнялся, вытягиваясь в слабую улыбку. В этой женщине мало что было от нимфы. Единственное, что было в большей степени привлекательным, — это вкус её эмоций, они ярко чувствовались: просачиваясь через слой костей, оседая на языке сладким послевкусием. В её глазах показывались все всполохи чувств, а лицо выражало не меменьше Лезть в голову человеку, который помог тебе хоть одним словом, неблагородно и неблагодарно. Но что есть благородство?  Как много можно достигнуть и как долго можно прожить, излучая все повсеместную святость и добродетель? Быль. Миф. Пустословие. Имея возможность и власть, границы хорошего и плохого сначала отодвигаются, потом стираются, в конце их просто не существует. В этом вся суть человеческого сознания, жадного, порочного, такого злого. Это истина жизни. Одни впитывают её с первым глотком молока матери, другие с первым ножом в спину. Меня не волнует то, сколько боли я причиню другим, мне нужна только правда, только моя жизнь. Эта девчонка, упала с неба: милое личико и невинный взгляд, сладко предлагающая свою уместную помощь — слишком легкая ловушка, слишком большой соблазн, просто глупая попытка. Взгляд очей можно искусно выучить, нежности улыбки развить, чувства выплясывать как надо. Она оказалась соблазном. Это он понял и в начале, когда едва уловил её. Соблазн в ней — её сочувствие, которое было напущено на него. Это обычное для тех, кто уменьшает боль и страдания: ненавязчивая забота женщины, которая стремится понравиться, без одного, даже приближённого помысла к этому. Но это и сладострастно. Случайно вышедшая из лесной гущи, чистая невинна. Разве не смущает, разве не интригует? Тонкие, едва уловимые касания пальцев по голой коже тела — ни тени смущения, простой интерес целителя. А боль уходила постепенно, следуя руководству мягких ладоней. Ему было непросто остаться равнодушным рядом с таким. В ней никаких отголосков страсти или возбуждения, только страх, затмеваемый делом, и, о чудо, она умеет ещё и раздражаться. Завершающее этой встречи — его любопытство с отточенной жизнью осторожностью. И они, пробившись сквозь её голову, смогли убедиться и убедить его в правильности домыслов.  Топот всё ближе, Сиэр и Люрен нагоняют. Голова проясняется, и в ней красной ниткой на белой канве только одна задача. — Надеюсь, нам предоставится шанс ещё встретиться, лесная целительница.  Расстегнутые ремни бились язычками об пряжки, отсвечивая серебром в лучах обеденного солнца. Каблук кожаных сапог оставлял за собой клубы пыли. Человек нёсся вперёд, пока глаза не разглядели фигуру, и сердце отпустило тревогу.  — Капитан, каковы наши действия? Серые глаза внимательно следили за профилем человека с желанием выловить в лице хоть малейший знак, эмоцию, приказ. Но ничего из перечисленного не было ни озвучено, ни показано. Шум, свойственный человеческому поселению, всё приближался. В воздухе отчетливее чувствовался запах жареного лука и мяса. Имперцы шли в молчании, пока чужие копья не были выставлены на них. — Чьих будете? Видимо, здесь блеск в зените солнца острого кончика наконечника является лучшим переговорщиком. Сиэр посмотрел на своего капитана и понял по его молчанию и слегка дёрнувшемуся уголку губ, что вести разговор тот не имеет желания. Этот легкий, мельчайший отголосок улыбки, проскользнувший едва-едва на лице правителя, был плохим знаком. Он решил спастись от ненужной крови. — Нам нужен здешний управляющий. Армия императора.... — Наш "управляющий"? Что могло привести сюда столь высокочтимых господ? — это было вставлено с заискиванием, издевательским прищуром. Этот народ ещё строптив в принятии нового времени. Ситуация накалялась. Сиэр понимал, что не смог обойтись малой кровью, учитывая, с кем он находится, но не всё потеряно и ещё возможно... — Отвечай, имперский солдат!  Они выжидают с ухмылками на лицах, думают, что находятся на своей земле. Как же они ошибались. Опасно ошибались. И он пытался обойти для них эту опасность. Хотя, возможно, в который раз за этот день, надежда ещё не потеряна и можно... Но когда взгляд поймал плавное движение руки, высунутой из кармана, легкий взмах длинными пальцами и блеснувший на солнце ноготь, он осознал, что никакого «возможно» у них уже нет. Со страхом и всем вниманием, на которое могла быть способна его голова, Сиэр наблюдал, как капитан поднимает кончиком пальца наконечник копья, отодвигая его от себя. Теперь он думал об окружающем, о расстановке сил и как сделать дело быстро и без шума. — Если хотите попасть внутрь лагеря, сначала разденьтесь. Вдруг у вас спрятано оружие под одеждой? А потом пропустим. Говорить такие слова имперцам, подвергнуть сомнению их благочестие. Сомневаться в благородстве людей из высших слоев общества, каких только и брали в Имперский легион, сравнимо было лишь с плевком в сторону Сиэра. Побеждённые ещё не знают своего места. Видит Бог, Сиэр пытался не доводить до столкновения. Обойтись без пролитой крови и сломанных костей. Кто в здравом уме, увидев форму имперца и саблю в ножнах, станет вообще сомневаться? Император сначала улыбнулся, потом рассмеялся в голос. Сиэр понял, он знал, что теперь дело не обойдется только сломанными костями.   Внутри всё как в обычных поселениях: костры с редеющим дымом, шатры, бельевые веревки и люди. Император остановил пробегающего мимо мальчонку. — Где глава? — Вон там, — указывая в самый большой шатер в середине поселения пальцем, мальчишка весело щебетал: — вон тот большой шатер, который… Договорить ему не дали, в их сторону шли люди, настороженно и опасливо глядя. Сиэр не любил иметь дело со всякой челядью, хотя бы потому, что проблем от этих пустоголовых больше, чем пользы. И вот сейчас, стоя почти что в их логове, он обдумывал, что предпримет: напасть и потянуть время, пока не появится подкрепление Люрена? Грозиться статусом? Усталый вздох вырвался с его уст. Даже в самых отдалённых деревнях знают о гостеприимстве. — Нам нужен ваш…. Главный. — Пройдите с нами. Выдохнув с облегчением, Сиэр скосил взгляд на императора, его скучающее выражение лица ничего не говорило.   Задвинув сетчатую материю, предположительно служившую защитой обитателей строения от назойливых насекомых, мужчины вошли внутрь. В середине огромного стола, заваленного бумагами, несколькими перьями и кляксами от чернил, сидел широкий бородатый мужчина. Дневной свет через прорезь в ткани шатра разрывал полутьму помещения. — Глава, к вам. Не обращая внимания на присутствующих, бородач продолжал своё дело. Шло время, секунды превращались в минуты, а в шатре слышался только звук танца пера и бумаги. Словно они находились на приеме у вдовствующей императрицы и дожидались, когда она закончит своё дело и соизволит обратить свой благословенный взор на них. Капитан хмыкнул, сверкнул обсидианом своих глаз и направился к соседнему столу. Сев, покрутив в руках бокал, он произнес: — Сиэр, присядь уже. Сиэр сел, плеснул им в бокалы, как оказалось, сидра. Со стороны письменного стола послышался скрежет отодвигаемого стула. Раздался высокий приглушенный голос: — Чем могу быть полезен людям имперской армии? –Арвел встал, выпрямил спину. — Вице-капитан Золотого Легиона Имперской Армии — Сиэр дэ Арвел. Мы пришли по поручению. — Какое поручение могло послать самого вице-капитана к нам? Морщинки вокруг глаз главы, оттененных густыми темными бровями, сильнее очертились, черная борода придавала воинственный вид, но взгляд выражал тревогу. — Дело тайного характера. Предположительно, в вашем лагере может находиться человек, который напал на нас. — Мои люди не имеют к этому отношения, где находится имперский легион и где наш лагерь? — Глава сложил руки и выражал полную непоколебимость ситуацией. — Мы знаем — вы не хотите тревожить своих людей, но в то же время дело касается непростого человека. Минутное молчание разорвал громкий глухой смех. — С каких это пор доморощенные птенчики выпускаются в такое опасное путешествие? Как на солдата Имперского Легиона могли напасть? Уходите отсюда, вы не найдете здесь кого ищете. Легкая усмешка со стороны капитана была громче, чем был бы грохот грома на ясном зимнем небе. — Кому вы молитесь, что настолько уверены в своей правоте? — Ты... — Грудной, грузный смех сотряс шатер. — Ты сынок какого-то барона или чиновника? Рассмешил. Ну а теперь... — Он встал и начал возвышаться, как непоколебимая скала. С каждым вздохом он становился шире, черная борода гуще, черты лица угрожающе. Глава смотрел на хваленого юнца перед ним, и злость лавой прокатывалась по его телу. Этот сопляк наверняка даже меча в руках не держал, его эфемерный вид, длинные волосы, легкий наклон головы и разглядывание гравировки обычного бокала с видом мыслителя выводили мужчину к бешенству. Сколько в нём глупости или смелости? Какие-то аристократические ублюдки из империи приходят сюда, тормошат его людей и требуют что-то, что им «кажется» здесь. Кулаки сжались в злобе, вены полосами вздулись на руках. Никто не сдвинулся с места. Ярость кипела в глазах главы, и он резким движением обошёл стоящего вице-капитана, двинулся в сторону сидящего, который все это время спокойно лакал сидр. Сегодня придется показать этим отпрыскам благородных кровей их место. Его рука уже дотронулась бы до плеча, чтобы с позором вышвырнуть зазнавшихся, но резко перестало хватать воздуха. Спина сильно ударилась об поверхность стола, послышался звон стекла графина. На главу смотрели звериные глаза, светящиеся золотом даже во тьме. Шея в тисках одной ладони, а вены на ней вот-вот норовят лопнуть. Голова раскалывается от нехватки воздуха, но даже две могучие руки не в силах выдвинуть противника. Наблюдая за этим, тяжело вспомнить, что миг назад этот человек непринужденно держал рукой бокал. — Стоит лишь схватить за жабры, как вся прыть испаряется. — Спокойный голос разрезал духоту и придавливал человека ещё сильнее к дереву. — Запомни, передо мной ты не имеешь ничего. Молодой человек отклонился и отпустил свою жертву. Глава упал на пол и разразился в кашле со смесью с хрипами. — Кто... Вы такие? Смотря на молодого мужчину, стоящего перед ним, он не мог поверить своей догадке. Этого не может произойти. Зачем ему находиться здесь? Может, это обман? Точно, это обман или мираж. Но сказанные следом слова, просачиваясь сквозь череп, не оставляли шанса рождающимся сомнениям: — Вы ходите, пьете и дышите на моих землях. Ваши ноги топчут мою траву, а руки охотятся на моих животных. И тут, когда ясно, кто из нас кто, я спрошу ещё раз: кому вы молитесь, что настолько уверены в своей правоте? Эти глаза... Золотые глаза Императорской семьи. Сомнения растворились. Здесь и сейчас перед ним стоит Император. — Прошу прощения, Солнце Империи. Я... Я искренне сожалею. Я н-не знал, что... Это Вы. — Ваше Величество, позвольте мне...— Воинственный настрой Сиэра был остановлен легким взмахом кисти. — Такие лагеря, как этот, состоят из беженцев и рабов. И они доставляют шпионов и всякое отребье в мою Империю. Знаешься ли ты с Гражданским Уставом? — Вы правы, о Солнце Империи. Но здесь живут люди, которые бегут от войны, которым некуда вернуться. Я признаю свою ошибку за непочтительное обращение, господин. Я прошу Вас, пожалуйста, направьте свой гнев только на меня. Эти... Эти люди не осилят наказания Устава. Глава склонил голову, в ожидании вердикта. Капли пота скользили по вискам вниз, с глухим звуком разбиваясь об пол. Он знал, какое наказание предусматривает Имперский Устав за сборища. Но срок их нахождения был совсем мал и не вписывался в пределы наказания, но кто станет спорить с Императором? Кто что докажет сейчас, когда тишина звоном оседала в ушах? Казалось, молчание, нависшее над полами шатра, можно разрезать ножом. Капитан сел, закинув ногу на ногу. — Мы останемся здесь на некоторое время. Приготовь место. — Капитан, но... — Сиэр, заткнись. Ты, встань. Послышались шаги с улицы, и полы шатра раскрылись, разрезая темноту резким дневным светом. — Глава! Наши стражники... Мужчина бросил тревожное выражение на нарушителей. — Выйдете. Александр, приготовь нашим уважаемым гостям шатры и проводи их. Капитан допил содержимое бокала, встал, прошелся руками по бедрам, стряхивая невидимую пыль, и тихо зашагал к выходу. — И еще, — он оглянулся, — отправьте вашего лекаря ко мне. — Ваше величество, Солнце империи, у нас нет лекаря, есть только... Самоучка-травница, к тому же девчонка, она... Она недостаточно... Император устало и громко выдохнул. Столько пустых слов на его приказ. Бросив раздражённый взгляд, он пресёк все дальнейшие словесные прелюдии. — Отправь её. Акалия с трудом смогла добраться до лагеря. Солнечные лучи до слёз резали глаза, плетёная корзина весила равно как телега. Бросив её на территории кухни, девушка направилась в сторону своего шатра. Потом настойки, потом проверить Тина, всё потом. Увидев свою подстилку, заменяющую нежную перину, она бросилась на неё, забывшись сном. — Акали... Кайли... Акалия, просыпайся! Распахнув веки, она смогла сквозь пелену разглядеть перед собой Александра. — Просыпайся, Акалия! Она увидела закатный багрянец на небе, как гуляет ветер в верхушках деревьев, путаясь в ветках. Она не могла понять, зачем?... — Нужна твоя помощь, долго ждут. Она встала, взглянула сонными глазами, придерживая отлежавшую щеку. — Сейчас выйду. — И спешно стала переодеваться. Готовить сумку: проверять настойки от отравления, повязки, обезболивающие мази — всё первое необходимое для лечения. При выходе она собрала в рулон плотную холщовую ткань, заменяющую дверь. Зацепив её сверху петлёй в моржовый клык, двинулась к Главе, оставив своё жилище проветриваться от заспанного ею тяжёлого воздуха. Только вступив в шатёр, Глава ринулся к ней. — Кайли, дочка, слушай внимательно. — Схватив её за плечи, он с волнением в глазах, пересохшими губами пытался объяснить ей следующее: — У нас... гости... им нужно помочь... Милая, я бы ни за что не отправил тебя к ним, но они... Смутные, едва уловимые подозрения подкрались в осознание. Александр стоял рядом с тревожным выражением на лице хмуро опустив брови. — Пожалуйста, будь осторожна, это... мужчины... — Он склонился. Все слова давались ему тяжело, и тяжесть этих слов заставила его сгорбиться перед ней. — Глава, — она нежно взяла того за руку, успокаивая. Акалия впервые видела его таким. Нерушимого и сильного, склонившегося под какой-то неведомой ей тягостью. — Всё будет хорошо. — Её мягкая улыбка, подаренная для утешения, почему-то лишний раз заставила сердце мужчины сжаться в тревоге. Александр проводил её до гостевого шатра, и весь их путь он предостерегал и предупреждал. Светлые волосы тормошил легкий, прохладный весенний ветерок, брови были также тревожно опущены, и, кажется, ни разу ещё не было у него расслабленного выражения на лице. К ней вышел человек в знакомом армейском одеянии, тонкий хвост волос, перекинутый через плечо, миндалевидные глаза зелёного цвета. Она почувствовала себя единственным яблоком на огромном пустом столе под его взглядом. Кивнув ей в сторону, они двинулись дальше. Пройдя первый окружной шатёр, задвинув полы, в глаза ударил тёплый свет. По бокам на полу стояли стеклянные масляные лампы, и полутьма любого другого шатра здесь не господствовала. Переговоры людей, распределённых то тут, то там, на незнакомой ей речи. Она чувствовала себя неловко, но больше всего ей было тревожно. Акалия стояла, сжимая ремешки сумки, находясь в таком закрытом пространстве и являясь предметом рассмотрения и исследования солдат. Прозвучал тихий, короткий приказ, грубым и строгим голосом вывернуть сумку.  Аккуратно опустившись на корточки, она стала по одному, позвякивая склянками, вынимать их. Вывернув пустую сумку наизнанку, стряхнув её, а она взглянула на мужчину. — Если попытаешься что-то вытворить, твоя голова отлетит быстрее, чем сама мысль придёт в неё, учти. Тихий, угрожающий шёпот был весомее многих предостережений сейчас. Девушка кивнула, тревожно поджав губы и затравленно взглянув на него. Она стала собирать все свои вещи обратно и двинулась было вперёд, когда ей преградили путь. — Снимай жакет. Она выполнила и этот приказ, сняв, стряхнув, вывернув наизнанку и показав его со всех возможных сторон.

***

Возле лампы, под мягкий треск огня за стеклом, Капитан читал свёрток из дворца. — Ваше Вел... Капитан, девушка пришла, впустить её к вам? Приглашающее движение двумя пальцами послужило ответом. Капитан поднёс бумагу к огню и наблюдал, как он съедает лист с красивыми письменами. Акалия прошла уже в третий, конечный шатёр, расположенный внутри. Она смогла рассмотреть перед собой только одну сторону тела сидящего человека, словно вторая растворилась во тьме. Весь шатёр был бедно освещён только одним фонарём, когда предыдущие купались в свету. Подходя ближе, она вздохнула, узнав сидящего. Огонь фонаря отразился в её глазах. — Доброй ночи. Император прислонился щекой об согнутую кисть, впервые за несколько часов смотрел с лёгким любопытством, в ожидании. — Вот и встретились. — Голос шёлковым интересом прошёлся по пространству. Кивнув, Акалия положила сумку на пол, спросила:  — Вас мне нужно лечить? — Да, сегодня я твой... подопечный? Так называешь тех, кого лечишь или? — Он с лёгким наклоном наблюдал за её работой. Его обращение к ней с серьёзности и безразличия сменились чем-то интимным, осязаемым, хотя эту мысль Акалия отогнала от себя как что-то глупое. Она просто устала, перегрелась на солнце, сейчас закончит здесь работу и ляжет спать, выпив лекарство с повязкой на голове, и всё будет прекрасно. Усмехнувшись, девушка с улыбкой продолжала разбирать нужные средства, ведь уже знала, с чем иметь дело. — Это столичное название. — Глядя на него, вопросительно уточнила: — Капитан? Получив лёгкий наклон головы вбок, продолжила: — Я не называю людей, которым помогаю, каким-либо словом. Разложив всë нужное перед мужчиной, она спросила, глядя в его глаза: — Скоро ляжете спать? Бровь капитана слегка вздёрнулась, и лёгкая улыбка зарождалась на лице. — Спрашиваешь, потому что думаешь... — Думаю обвязать вас бандажом, и мне нужно знать, что вы оставите мои труды на себе в спокойствии. Хоть Акалия была молодой и могла казаться по-девичьи глупой, но жизнь в лагере научила её определять мужской ход мыслей. Только там, за этим шатром, она была под неустанным контролем Главы, а здесь приходится строить границы самой. — Нескоро. — Вам нужен бандаж для сломанного ребра, и ваши остальные раны также нуждаются в покое. Советую вам лечь спать пораньше. Я обработаю их заново и сменю повязки. Мне нужно выйти за тканью к себе. — Скажи, где она, я пошлю за ней. Схмурив брови, Акалия подумала и не захотела пререкаться с таким важным человеком, но, скорее, она хотела побыстрее завершить всё, что от нее требуется, не затягивая лишними разговорами. Если хотят послать своего человека, пусть. Стоя перед ним во второй раз за сегодня, она чувствовала ту же гамму чувств, которую познала там, на реке: страх, напряжение и ощущение липкого наблюдения. И действительно, парень перед ней сидел и с интересом следил, лениво, сквозь опущенные ресницы, нет, не за её руками или лекарственными вещами, которые она принесла с собой, а за её лицом. И ее это скорее ставило в сущую неловкость и уже потом раздражало. Позвав того же Сиэра и отдав ему приказ, Капитан вновь уставился на неё. Между ними возникла тягучая тишина. Акалия, приготовив всё, попросила раздеться. И желала, чтобы просьба была воспринята прямо, без шуток, без лишнего. Но, глядя на такого мужчину, вы никогда не скажете, что он требует внимания женщин, скорее в его случае наоборот — это женщины бросаются на его порочную красоту. Акалия удивилась — те ранения, которые кровили обедом, уже успели хорошо затянуться, слишком быстро. Прекрасно, значит, работы меньше. Отодвинула иглу с нитью подальше, она сняла старые повязки. Обмыв в ромашковом растворе раны, накладывала новые, аккурат через один тонкий слой ткани клала слой заживляющей мази. Наклоняясь всё ближе и ближе к мужскому телу, она не позволяла себе почувствовать стеснение. Нужно разобраться с работой быстро, нет времени для смущения. Оставались мелкие раны, и одной лампы в качестве освещения было мало. Когда принесли ткань для бандажа, она выдохнула. Половина работы выполнена. Но стоило приютить ткань к телу, слегка приобняв вытянутыми руками Капитана, и она вспомнила про спину. И устало вздохнула. — Повернитесь, пожалуйста.

***

Во тьме ночи, под покрывалом шатра, мужчина оседлал стул, прислонившись голым торсом к его спинке. Девушка с озадаченным лицом смешивала свои лекарства и поглядывала на его раны. Взгляд, который она бросала, к сожалению, но, скорее, к счастью продолжаемой забавы, не был никак заинтересован широкой спиной и пересекающимися канатами мышц под кожей.  Он был ещё совсем молод, не мальчик или юнец, но и не мужчина. Наклон его головы, и легкий шелк нитей распущенных волос ластятся к телу, лисий прищур глаз, сверкнувшее золото зрачков. — Откуда владеешь этим ремеслом? Тихий ответ, провожаемый звоном стекла: — Меня обучил отец. Осторожные касания смоченной в отваре тряпицей по израненной коже. Спуск капель по спине, от лопаток до поясницы, дорожкой расплавленного золота блестели при свете лампы. Кинув взгляд через плечо и наблюдая за ней, капитан спросил: — Это вся твоя работа здесь? Она улыбнулась, словно нелепой озвученной мысли нерадивого ребенка. — Здесь никто не работает, мы все путешествуем вместе, едим и спим под одним небом. Каждый из нас делает, что умеет, и помогает, как может. То, что я могу подлечить нуждающихся, нельзя назвать моей работой. Я... Делаю это, потому что могу. — И занимаешься здесь только этим? Капитана не стоило дурить, он понимал, что при таком скоплении людей устанавливаются правила. А правила в отношении женщин во все времена несли одно направление. И его не удивит, если эта девица перед ним днем умелая знахарка, а ночью превращается в жрицу любви. Брови Акалии слегка нахмурились в попытке обдумывания ответа, однако она даже не уловила сути его вопроса в тоне голоса. — Я помогаю, чем могу. Поварихе или Главе, нашим охотникам и простым людям, которые присоединяются к нам на коротком пути. — В Карлоке тебя бы высекли на главной площади за твою... инициативность. Быстрые, выработанные временем движения рук остановились, на него посмотрели глаза со смесью непонимания и обиды на дне. — За что? Капитан откинулся, спиной приближаясь к ней, кажется, будто для того, чтобы было хорошо услышано. И тихим шёпотом произнес слова, которые заставили её щёки покрыться румянцем: — За то, что касаешься постороннего мужчины под покровом темноты. — Косой взгляд за плечо ловил мельчайшие изменения в ней, в её лице, в её мыслях.— Но за знахарство тебя быстрее утопили бы в озере с камнем наперевес. — Вы говорите какие-то ужасы. Неловкая улыбка и бегающий взгляд, ей который раз стало неудобно перед ним. — Хм. Окончив перевязку, Акалия принялась наматывать бандаж. Ее сердце ускоренно забилось, никто не вызывал в ней столько противоречивых чувств, что готовы были выливаться через край. Попросив повернуться, она взяла в руки готовый лоскут плотной ткани и подошла ближе, капитан молча поднял руки. Приобнимая, стараясь не коснуться его тела лишний раз, она обмотала первый слой ткани. Три слоя бандажа стали для неё сравни испытанию стойкости. Он смотрел только на неё. Постоянно. Прямо в лицо. Под конец, когда последняя заклёпка была прикреплена, а ткань хорошо зафиксирована, Акалия с видимой радостью начала отстраняться от своего труда. Неожиданно она почувствовала касание к своему телу с левой стороны. Нечаянное прикосновение руки или локтя? Нет. Это было властное и одновременно незаметное до поры касание целой ладони. Как змея медленно и мягко проползает через хрустящую листву к своей жертве, так и она начала свой путь, от талии вверх, по рёбрам, успевая надавливать на каждое, проваливаясь пальцами по промежуткам и опять поднимаясь по следующему ребру. Своеволие было прервано на уровне груди. Мысли быстрыми искрами летели внутри головы. Она дёрнулась от одного осознания того, что её может касаться незнакомец. Дрожь, передаваемая по всему её телу, была осязаема вокруг. Акалия отскочила, ощетинилась, словно дворовая кошка, увидевшая пса, глаза её в таком неярком помещении стали главным светом и они метали искры отвращения. Их окутала тишина, столь обычная минуту назад, сейчас она была для каждого своей. Для него минутой праздной задумчивости. Для неё попыткой прийти в себя. Бросив на капитана рассерженный взгляд, Акалия подошла к своим вещам: лекарства, использованные тряпки, мази, и всё это она засовывала в сумку зло, как бы ни пыталась быть собранной. Он читал её как открытую книгу, что в который раз за день позабавило. И капитан с нескрываемым мужским превосходством стал наблюдать за ней, положив локоть на стол, а подбородок оперев о ладонь. Она знала, что это может произойти, засовывая как можно тише банки в тканевую сумку, понимала, что это должно быть естественно для мужчины. Ведь даже сам глава сказал ей быть осторожной, но попасть именно в само событие и быть его участником — это рождает совершенно иные впечатления. Акалия никогда не подумала бы, что он, этот человек, капитан, может так сделать. Усмехнулась. И в который раз за день посмеялась сама над собой. А чем он отличается от остальных? Он, тот, кто смотрит на неё как удав на кролика, может отличаться от других власть имущих? Акалия в последний раз бросила на него взгляд и увидела перед собой мужчину, который удовлетворял порывы своей скуки. Да и кто она? Обычная девушка, ничем не примечательная. Она — минутное развлечение. — Ваши раны быстро затянутся, прощайте. Акалия вышла, и он остался один. Тело, которое он коснулся ладонью, отдавало теплом тогда, а сейчас эта ладонь отдавала в разы усиливающимся жаром. Её истинные девичьи неловкость и стеснение были ясными и забавляющими, протяни руки и сможешь их перебрать, словно жемчужные бусы. Но и её отвращение к нему было не менее ясным. Её к нему... Хах. Это впервые в его жизни. Его отвергли. И кто? Она?.. Глупышка, просто не знает, с кем имеет дело От усталости сегодняшнего дня капитан откинул голову на спинку стула и прикрыл глаза; разрешение конфликта на границе, последовавшее нападение и отравление, движения со стороны семьи Вдовствующей Императрицы, сбор министерств и церемониал принятия подарков во Дворце. Всё это он должен разрешить, а для этого пора хотя бы вернуться... Император встал и вышел из шатра. Раздавая указания, переговариваясь с Вице-капитанами, его мысли блуждали в другом русле. И всё-таки с большей вероятностью у этого пугливого оленёнка даже не было мужчины в жизни. Её глаза становятся точь-в-точь оленьими при удивлении или испуге, а тонкие губы приобретают алый бархатный цвет, когда она в раздражении их поджимает. Его неимоверно веселит, что она, обыкновеннейшая простолюдинка, дергается от него. Это странно, особенно когда тебя ублажает дворцовый гарем, и каждая юница из высокородных семей пытается завлечь твоё внимание. Император всегда перенасыщен женским благоговением. Он знал, почему ему нравится дразнить эту девчонку, её неподдельные эмоции для него — лучшее развлечение. Ей страшно, она чувствует неловкость, может смутиться, раздражаться, и как бы ни пыталась это скрыть, он видит её насквозь. Как и всех других. Она ненавязчива, совершенно, и умна. Её труд это показал, а плотный бандаж и крепкие повязки, чувствующиеся при вздохе, это подтверждают и сейчас. Но это не похвала. Было бы куда легче, если перед её носом можно было покрутить золотой монеткой и сделать с ней что вздумается. И тогда весь интерес улетучится. Нет, он заслужил немного развлечения. И пусть всё будет не так легко, не так, как ему приелось. Ему нравится наблюдать за ней. Но она не интересна для него как женщина.

В эту же ночь, в шатре Главы

— То есть он капитан Золотого Легиона, и вы считаете его императором? — Дорогой мой, не считаю, так и есть. — Устало потерев переносицу, Глава налил себе в кружку вино. — Александр, ты слышал про Императорскую семью Эрианстана? Легенду про их предков? — Сказочка про превосходного дракона и красавицу Розалию? — Да, она самая. И сейчас, по сей день, отличительной чертой потомков императорского рода являются золотые глаза. Золото предков. — Глава, я полностью доверяю вам, но... что здесь будет делать сам Император? Мужчина видел перед собой юнца, полного недоверия. Скрещенные руки, взгляд вбок. Ему и не нужна была его вера, пускай в его глазах он дурной старик, пусть только не идет на рожон, а дальше старик разберется сам. — Глупый мальчишка, не попадись ему на узкой дороге. Почесав затылок, Александр сменил неприятную тему разговора. — Глава, племенного быка приведут утром. — Хорошо. Но, видимо, сегодня все темы будут неприятными. — Не многовато ли почестей для этих... пришлых? Ситуация складывалась тяжелая, Главе не хотелось терять доверие своих людей. Егозить перед теми, кто морщит свой нос при виде их. Перед солдатами Эрианстана, поглотившими их родину. Но все же, если человек, напавший на императора, будет среди них, настанет катастрофа. И пусть перед своими людьми он будет недостойным подхалимом, зато они останутся целы. — Александр, ты можешь идти спать, но перед этим отправь ко мне Стеллу.  Лицо парня перекосило, на нём заиграла желчная улыбка, а голос из уважительного стал презрительным. Александр знал, что это значит. Они прижимаются брюхом к полу ради кажущегося Императора. Хотелось бы на него взглянуть. Не каждый день в лесу на голову валится сам повелитель континента. — Слушаюсь, Глава. Язычок огня в лампе пошатнулся от порыва неожиданного ветра. — Меня звали? — женский голос заполнил все вокруг. — Стелла, ты знаешь, какие у нас сегодня... гости. Я даю тебе... свободу в действиях. Лукавая улыбка обольстительницы стала ему ответом. — О, я не понимаю, о чем вы? Глава посмотрел на неё устало. Он знал, о чем думают такие женщины, и убедился в этом и по отношении к Стелле. Сегодня был слишком тяжелый день. Сердце главы беспокойно билось от упоминания об Акалии. Вернулась ли она? И в который раз за это время он чувствовал себя ни на что не способным. Он не может постоять за своих людей. За порученных ему женщин. Пусть это будет Стелла. Пусть она сможет его ублажить, подсластить. Эта женщина только этого и ждет. Она более чем на это способна. — Мы оба знаем, о чем я. Можешь идти. Фигура женщины купалась в серебре лунного света, плавная походка покачивающихся бедер, взгляд голубых глаз направлен только вперёд. Она отодвинула ткань и зашла внутрь добротно обустроенного шатра. — Кто ты? — О, добрый человек, меня отправили прислуживать господину... Капитану. Когда Сиэр впервые увидел её, в голове пронеслась мысль о том, что перед ним стоит настоящая гурия. Белокурые волосы, отливающие золотом, пышная грудь, мягкий стан и округлые бедра, самым важным были её глаза: они выражали всё, для чего она здесь. Он не стал преграждать ей дорогу своими расспросами и осмотром. Сиэр надеялся, что она сможет взгорячить императора, и тот немного смягчится, проведя ночь с такой прелестницей. Всем бы хотелось иметь более... мягкого командира. Он неловко прочистил горло, спросив: — В корзине только еда? Девушка лёгким шагом продолжила свой путь, ее фигура обливалась светом ламп. Стелла не знала, чего хочет, она видела только цель. Она останавливается перед проходом, вздох. Один шаг, и пути назад не будет, там она должна соблазнить этого мужчину, каким бы он ни был отвратительным, и суметь ухватить его внимание. Она вытерпит это, дабы насладиться потом пустынными сладостями и приморским элем, и, прикрыв глаза, рывком отрывает ткань от земли. Первое, что она видит, — это высокого человека, чей пояс и спина были вдоль и поперек обмотаны настолько сильно, что почти заменяли ему одежду. Длинные черные волосы спадали до поясницы и отдавали полосой блеска. Стелла сделала ещё один шершавый шаг, почувствовав мелкие камешки тонкой подошвой. — Господин, меня отправили прислужить вам. — Ответ на её склонённую голову был тихий шелест переворачиваемого листа. — Эта еда... — Положи. — Господин... — Она сказала это со всем сладострастием, на которое могла быть способна, вдохнула воздуха в легкие, выпятив грудь, сделала самое невинное выражение, приоткрыв рот. Капитан обернулся, уставился на нее, девушка почувствовала трепет. На нее смотрели омуты черных, как ночь, глаз на прекрасном лице. Широкие плечи, тень ключиц, мышцы рук, перекатывающиеся в выпуклые вены, когда смотришь на них, то не представляешь, как они могут держать такую хрупкость, как бумагу, когда, должно быть, рубят людские кости направо и налево. Он не был похож на широкополого Главу, по-юношески худого Александра или на других, в нём было в меру всего, в идеальную меру. Капитан осмотрел с её золотистых кудрей до оголённой щиколотки из-под выреза на бедре. Хмыкнул своим мыслям, улыбнулся. — Что дальше? — Господин, я услужу вам. Женщина подняла корзину на стол и стала выкладывать содержимое: фрукты, баклагу с вином, сладкую сдобу, жаренное мясо, копченую оленину, хлеб. Капитан стоял на своём месте всё так же неподвижно, глазами наблюдая за ней. По спине девы проходили мурашки, и она страшилась неизвестности, но также и она её манила. Расставив всё по местам, Стелла посмотрела ему в глаза, и взгляд её был долгим, непрерывным, тягучим. Она выжидала, выжидала, когда он бросится на неё? Когда сделает шаг, дабы она сделала все десять? И он сделал шаг. Шаг к стулу. Присев, начал трапезу, попутно открыв книгу. Она осталась стоять рядом, перед ним. Заливая в себя вторую кружку вина, Капитан уже и позабыл о стоящей подле него женщине, пока на пол с приглушённым звуком не упала вилка. — Господин, простите. Она пригнулась поднять её. Это не вызвало в нём и частицы усмешки. Накормить, обступить и подогреть хмелем. Её ладони прошлись по икрам, оперлись о колени и легли на разведенные мужские бедра, нежно поглаживая. — Господин... Я... Я могу прислужить вам и сегодня ночью, если вы снизойдёте до меня и позволите мне это. Она зашла как обольстительница, а теперь ластится, как дворовый котенок у его ног. Он окунул руку в блеск золота волос, прошелся вниз по овалу лица до подбородка и приподнял её лицо двумя пальцами. «Какая прелесть. Скольких мужчин она соблазнила, сколько из них пригнули её талию? И сейчас эта искусительница пачкает свои колени...» — В голове Капитана даже не всплыл вопрос: «Зачем?» Людям чего-то всегда хочется. Это равнит всех под луной и солнцем. Власть, деньги, титул и бесконечное... Ему это было неинтересно, потому как уже общеизвестно, что, как и сколько хотят поцелованные природой юноши и девицы. Голубизна озёр глаз заставляет окунуться в неё, в те глубины, томный взгляд, пухлые губы, едва-едва шепчущие: «Господин». И вот теперь она уже ластится к его телу, прижимаясь к груди и стараясь целовать открытые участки его плеч. Капитан смотрит через неё с отстраненным от дела выражением. Скучно. То, что приливает кровь в чресла мужчин сейчас, томно дышит на ухо и прижимается уже голой грудью — не действует на него. Но может, это ему и нужно, для того чтобы испарить образ, засевший в голове? Сквозь череду мягких звуков поцелуев послышался беспрекословный приказ:  — На колени. Девушка отстранилась, не понимая перемены в грубость. Она посмотрела ему в глаза, и вся неясность для неё стала понятной. Упала на колени, потому что под таким невозможно не пасть ниц, капитан откинулся назад. — Хотела прислужить, прислуживай. Стелла смотрела на него и, словно под чарами, прошлась по тугой ткани на его бедрах. Ее забила мелкая дрожь, как только кончики пальцев почувствовали прохладу кожи ремня. Холод бляшки под кожей отдался звоном в её ушах, и она готова была поклясться, что никогда не чувствовала такого возбуждения. Еë пробирал пот, и одновременно ей было холодно, шипение ремня через бляшку было самым громким из всего, что она слышала в жизни. Стелла чувствовала себя словно во сне, и все казалось таким нереальным. Она подняла взор на него, чтобы убедиться, что он здесь. Что он красивый, молодой мужчина, не брюзжащий старикан, и что он сейчас возжелал её. Подняв глаза, она увидела обсидиан глаз, который отдавал золотом, и она утонула в них. Так, как может тонуть человек в океане похоти. Она чувствовала, что горела, горела и горела...

***

Только когда она услышала шелест холщевой ткани, сползающей к полу, смогла спокойно выдохнуть. Спокойствие всегда такого шумного лагеря было непривычным, и весенняя ночь была тихим морем для неё. Поздняя теплая полночь вступила в свои владения. Акалия ступала тихо, боясь припугнуть ту волшебную тишь, что её окружала, она сквозь сонливость смогла проглядеть россыпь воздушных облаков, закрывающих и открывающих Луну, сумела сквозь усталость в руках и спине насладиться замечательным ночным небом. У своего шатра она различила фигуру, которая, скрестив руки, стояла, рассматривая окружающее. Девушка почувствовала тревогу. Кто он? Что делает именно возле её дома? Почему так поздно? Но на обдумывание времени ей не дали, она сама не заметила, как, увидев её, человек в несколько шагов перепрыгнул расстояние, их разделявшее. На лунный свет вышло знакомое лицо, и Акалия захоронила свои тревоги. Её запястье с волнением схватили сильные мужские пальцы. — Ты долго, думали, не вернешься... То, о чем они «думали», сквозило в его неуверенном отводе глаз и многозвучии в голосе. Акалия понимала это, но не хотела углубляться в корни. Что это изменит сейчас, когда все прошло, та мысль, что она одна посетила шатер незнакомых мужчин ночью и поздно оттуда вернулась? Факт свершения не переменится, а пожурить можно себя и потом. Они шли сквозь шатры, где то тут, то там слышались шепотки или сонные бормотания, войдя в казарменную часть поселения, они ускорили шаг и влетели в помещение. Там, сквозь тусклый свет свечей, отчётливо витал в воздухе запах крови. Она ужаснулась увиденному. В шатре было мало места от скопления людей вокруг троих изувеченных до неузнаваемости. Возле них хлопотала Райли, держась на последних силах. — Кайли! Наконец-то! Помоги... Все взгляды устремились на неё, её подтолкнули вперёд. Трое знакомых стражников поселения... Кто это был, медведь? Стая волков? Это те люди, которые казались ей самыми сильными, стояли в зените Солнца с копьями наперевес, яркими улыбками и могучими скрещенными руками. Те, кто всегда провожали её взглядами и встречали в поселении. — Кто это сделал? Главный вопрос, пришедший ей на ум, потонувший в общем гуле. Она сделала шаг, два, три, четыре. Рядом мельтешила Райли, таская горячую воду. Мужчины разговаривали, и разговоры становились всё громче. — Выйдите, пожалуйста, все. Но её никто не услышал, и тогда в который раз вошедшая в длинном ночном платье, с чепчиком на голове Марта распознала её шёпот в шуме мужских тембров. — Ей, мужьë, вышли все отсюдова! Распетушились, герои, не слышите, что дивчина говорит? Вышли вон! Райли стояла без сил и вот-вот бы свалилась, если бы сам Глава её не отправил её домой, и она после точного вердикта, что Акалия справится сама, покинула их. Акалия не помнила, как протянула ту ночь. Оставшиеся редкие люди помогали ей: отбирая таз с грязной водой, меняя его, передавая ей чистые тряпки, вытащив сумку и подсвечивая свечами. Она помнит, как сквозь сомкнутые зубы слышала стоны и крики, когда в несколько рук держали человеческое тело. Как сквозь поступающую кровь и мясо зашивала раны, помнит, как вправляла сломанные, острые кости, разорвавшие кожу и сухожилия. Она работала сквозь затмевающие видение слезы, которые капали по её щекам, останавливая их, чтобы соленая влага не попала в рану. Сквозь проклятия и сквернословия как от присутствующих, так и от раненых. Она не причиняла вреда, только помогала. Иногда больно. Больно для неё. Под конец всего, когда последние настойки были влиты и последние узлы были завязаны, уставшая и унылая Акалия не дошла до стула, просто рухнула рядом, облокотившись об него. И тихо заплакала. Ей было так жаль, так жаль их, и дядю Герберта, и Омона, и Роя. Мягкая ладонь Марты легла ей на голову, поглаживая и успокаивая. Она смогла поднять её почти бездыханное тело и придать её к своей могучей, теплой женской груди, что-то шепча. Калия собрала последние силы, оставив уборку на других, прихватила ремешок сумки на плечо и двинулась было прочь, когда Глава, до этого стоявший, сжимая кулаки и отворачивая взгляд, очнулся. Посмотрел ей в спину. Ужас прошел по его взгляду, он решительно проговорил во всеуслышание. — Акалию провести прямиком к шатру. Когда сумку у девушки перехватил стоявший рядом Александр, глава остановил их словами:  — Нил, отправляйся с ними. Глава стоял неподвижно, устало и изнуренно. Марта, укрывшись плотным платком, подошла ближе и спросила то, что рождалось в умах других: — Это они? Это солдаты так их? Молчание громче, чем слова, оно стало всем ответом.

***

Девушка шла, еле переступая ногами, лёгкие рассветные сумерки исчезли, и в свои владения вступил новый полноценный день — началось ранее утро. Сквозь трель скворцов и других птиц она уловила звон колокольчика — двое мужчин вели к лагерю быка. Красивого и большого, чёрно-белой окраски, переливающейся короткой шёрсткой, с большими глазами и хвостом, бьющим по бокам. Она остановилась, и вся усталость рассеялась в восхищении перед этой красотой. — Откуда он? — Из деревни недалеко. — Какой же красивый. Сзади всех она смогла увидеть мягко ступающего по утренней росе Хару, и её сердце пропустило удар. Он шагал, засунув руки в карманы. Заплёл свои непривычные для этих мест длинные волосы и кивнул, увидев их. Когда Акалия различала его на собраниях, возле костров, с возвращения с охоты, она не могла проговорить и слова, могла просто стоять где-то вдали и наблюдать за таким сильным и красивым Хару. Её подтолкнули вперёд, мягко, но требовательно. День берёт своё начало, и у них у всех есть дела. Акалия отцепила сетчатую материю и холщовую ткань с петли, она мягко скатилась вниз, закрывая девушку от глаз. Спустила сумку и упала на подстилку.