Императорская Наложница.

Акалия проснулась, когда солнце уже стояло на небосводе и нежно освещало. Часы сна дали сполна, и она смогла бодро шагнуть вперёд, в свой новый день. Стянув с себя потные, испачканные кровью вещи, задумавшись, решила пойти и ополоснуться в реке. Она прижимала к себе чистое платье и шла сквозь шатры, горящие костры под котелками с едой, здороваясь со всеми встречными. Вдруг она увидела утреннего красавца быка, привязанного к стволу дерева, и подошла ближе. Его огромные глаза взглянули на неё опасливо, тогда Акалия сорвала сочную траву и протянула ему. Не помогло. Положив её поближе, продолжила свой путь. Пройдя несколько шагов, обернувшись, она увидела, как бык, склонив свою могучую голову, ел её подношение. Озорная улыбка сверкнула на её лице, и Акалия весёлым шагом прошла всю дорогу. Девушка осторожно спускалась по скользким речным камням, иногда поскальзываясь, мгновением испугавшись и смеясь своей неловкости. Она достигла нужного ей места: ветвистых корней, под которыми господствовала тень, и никто не мог её увидеть. Акалия стянула жакет, выше подняла подол своей туники, пока не сняла её, и, прикрыв грудь, прошла вглубь зарослей. Задержала дыхание и окунулась в прохладу, поднялась и сделала это еще раз, задержавшись в воде. Переодеваясь на берегу, она, как обычно, обдумывала свой день: проведать Герберта и остальных, проведать, наконец-таки, Тина, разобрать травы, может, пойти за новыми. Медленно, сквозь ветви она шла обратно, наслаждаясь чистотой тела и вспоминая те редкие моменты, когда пересекалась с Хару, и радость от них теплела в её сердце, нежно грея жарким летом или согревая в холодную пору. Ей нравилась в нём та стать и то мужество, с которым он жил, присущие ему доброта и умиротворение. Его цвет кожи отливал бронзой, волосы причудливо длинны для мужчины обычного сословия — дань традициям предков. Об этом она узнала, сидя со всей молодежью в один день у костра. Скромно и тихо, слегка улыбаясь и прижимая к себе кружку с травяным сбором, она внимательно слушала. Слушала умного Александра, смешную и шутливую Райли, и украдкой смотрела, как и все, на красавицу Стеллу, отгоняя из своего сердца зависть. Но с особым вниманием она слушала Хару, его мягкий глубокий голос обволакивал её. Ей было тепло, то ли из-за костра, то ли из-за того, что он был рядом. И Акалия жалела, что не может присесть ближе, ещё чуть-чуть, хотя бы так быть ближе к нему. И все же тот, по кому все тепло её души, не узнает об этом. Она не сможет ничего произнести, а её глаза никогда не смогут взглянуть в его. Акалия шла аккуратно, стараясь пройти большие, выглядывающие корни деревьев, дабы не подвернуть в них ногу. Когда густота леса завершилась и слышалось, как ветер развивает простыни, её остановили. Подняв голову, она уставилась в чёрные глаза и испугалась. В свете дня, стоя на своих ногах, мужская фигура оказалась выше, сильнее, шире в плечах, темень волос гуще, а взгляд пытливым… или безразличным — ей не понять. Она нахмурилась от неожиданности. Акалия опустила голову, уже сделала шаг, чтобы обойти стоящего перед ней капитана, когда в сторону этого шага пошел он. Она сделала другой, и тут он преградил ей путь. Взглянув вверх, она удивилась: как одни и те же глаза могут переливаться от черноты зимней ночи до светлого золота? — Как была вода? Калия растерялась той лёгкости вопроса, непосредственности. И за этим он её останавливает? — Прохладно. Прохладно, но освежает. Она опустила взор на дорогу и прошла несколько шагов вперёд, пока вслед ей не было сказано: — Вечером зайди ко мне. Ей стало не по себе, страшно, потому как это сказал мужчина, потому как он это сказал. С своим бархатным голосом, с легким нажимом, с обманчиво лёгким. — Я… Я не посмею, только через… Главу. Лёгкий хмык с его стороны, провожаемый ухмылкой. Словно он знает, как на неё влияет, и подзадоривает намеренно. Всё это время она шла, думая о хорошем Хару, а наткнулась на страшащего её капитана Имперских войск. Почему он может просто стоять, когда у него сломано ребро? Даже не поморщившись, спокойно с ней говорить? Сколько силы в этом человеке? И всё же есть люди, которые приносят счастье, одни потому, что просто есть, другие своим отсутствием. Острые концы травинок мягко щекотали стопы, звонкие голоса птиц ласкали слух, и спокойствие окутывало всё. Всё вокруг было спокойствием. Акалия чувствовала себя единым целым этого мира. Этого голубого неба, его облаком. Этой зелени, её травинкой… Она позабыла минутный страх и раздражение, которое настигло ее. Оно, словно летний дождь, началось неожиданно и неожиданно кончилось. Здесь красота природы и ее умиротворение. Течение времени смыло с неё всё, что было до этого. В лагерь она вошла как самый счастливый человек. Блаженная улыбка, немного стеснительная, по-девичьи невинная, была самым ярким ее украшением. С красотой этого не сравнилось ничто из созданного человеком, и, видя это, понимаешь, что только Бог мог создать на неприметном человеке, на девушке, не выдающей своей внешностью ускоренный ритм сердец, такое произведение. Она шла мягкой поступью. Едва её взгляд уловил знакомую походку, едва она смогла различить его силуэт, её дыхание остановилось, щеки раскраснелись, а сердце пропустило несколько неровных ударов. Хару шёл с несколькими парнями, переговариваясь и смеясь. И нет ничего прекраснее этого. Нет ничего красивее его улыбки. Когда он неожиданно посмотрел в её сторону, остановился глазами на её лице, слегка кивнул ей в знак приветствия, у неё подкосились ноги и сжалась грудная клетка. Она не могла смотреть ему в глаза. Но те рваные и редкие моменты, мгновения, что она могла ухватить на себе взгляд его необычных светлых очей, были для неё мигом счастья. Смотря на него издали, её переполняла радость. Говор, перерастающий в хор мужских голосов. Резкие выпады и крики привлекли её внимание, она направилась к ним. Толпа мужчин кружила вокруг быка, и у Акалии проснулось плохое предчувствие, серым осадком оседающее в животе. —… Кто вообще сюда подходил? —… Его нельзя было кормить! — Наверное, дети. Чего ты взвёлся, а? Работай молча! Брошенные вокруг верёвки, тазы и огромный тесак, который точили загорелые мужские руки. Акалия услышала Марту и приблизилась к ней, зажалась под боком. Вздрогнув от неожиданности, та обратила свой взгляд на неё. — Девонька… Иди-ка к себе. Громкий грохот упавшего, и на полу, в клубе пыли, несколько мужчин, обмотав верёвки об копыта, завалили быка на землю. Его вопль и мычание осели в ушах, его глаза навсегда запечатлелись страшной картиной в памяти. Огромные, черные и по-детски невинные… Бык, огромный бык, был ещё совсем мал по своим годам. Поэтому гладкая шерсть… Поэтому спокойный вид… Белые участки шкуры успели запачкаться об зелень и пыль. Завывание животного, поваленного на землю, разрезало пространство. Она схватилась за грудь, не смея отвернуться. — Акалия! Марш к себе! Марта силком толкнула её, и она, обернувшись спиной, медленно шла в свою сторону. Шум толпы неторопливо отдалялся. В один миг всё вокруг замерло и разрезалось под крик раненого животного. Акалия хотела обернуться, хотела и не могла. Она хотела остановить всё это. Подойти, спасти животное, наверное, ещё теленка… И не могла. — Олух, ты неправильно режешь! Дай сюда. Где тазы? Тащи таз! Слёзы навернулись на её глаза, их пелена прикрыла дорогу. Второй, менее звонкий, но не менее болезненный, душераздирающий вопль ударил по ней. И она побежала, не разделяя дороги, роняя слёзы и прикрыв уши. Бежала, столкнувшись с кем-то, обойдя и убегая опять подальше. Она знала, знала, что такое убить животное, но всегда была поодаль от этого. Всегда, и впервые это увидеть было… Ужасно. Словно какое-то плохое знамение. — Этот ребенок уже и дороги не может различить? Возмущённый Сиэр глядел в сторону убегающей девчонки, что протаранила Капитана. — Ребенок? Их путь вёл в сторону шатра Главы. Капитан был в задумчивости, Сиэр в предвкушении скорого отбытия. Но то, что всех тревожило и никто не произносил, был вопрос: действительно ли шпион ещё находился здесь? И Сиэр знал, что он ещё здесь, ибо по-другому быть не могло, ибо Капитан не тратит своё время в пустую.

***

Судорожные копошения, тьма шатра и нередкая череда ругательств. — Выблядки… Да как… Как же они… Резкая боль в потревоженной ране заставила взвыть парня и накрениться. — Нужно бежать… До границы… Сегодня… Ночью… И он продолжил остервенело запихивать в рюкзак вещи и редкие запасы еды.

***

Звуки музыки, огромный костёр, Марта, беспрерывно командующая девушками и парнями, большой вертел и увесистые куски мяса на нём. Еда, еда, еда и вино большими кувшинами, казалось, беспрерывно подносились и подносились. Конечно, ведь сегодня праздник, сегодня накормлен будет каждый. Акалия не была втянута в кутерьму этого пиршества, приуроченного в честь гостей. Её тошнило от любого вида мяса и радующихся людей. Ведь только утром этот вертел был пуст и на опушке спокойно ел траву бычок. Как же люди… плохи. Она пригубила чашку ромашкового отвара и тихо, прижав ноги к груди, смотрела на хоровод вокруг костра. После обеда она посетила Тина и была явно удивлена тем, что увидела. Рана на ноге не была чем-то опасным, и первое лечение было своевременным, но он выглядел тревожным, словно был не в себе. Окончив своё лечение, ей казалось, что она смотрит в пустые глаза, глаза когда-то веселого и общительного человека. Обернувшись и шагая из его обители, её озадачило, всего лишь на секунду, бедность жилья. Пусть он и совершенно недавно присоединился к ним, но… Отогнав плохие мысли, Акалия пообещала, что попросит навестить его кого-нибудь с вином и едой. Гости, в честь которых был этот праздник, тихо сидели за ровным столом, полным самых различных яств. К капитану под боком прижималась Стелла, обхватив его руку и ластясь, словно кошка, он с безразличием на лице мирно переговаривался со своими сослуживцами. Пока в один миг не поймал её взгляд на себе: уголки глаз сузились и приобрели лисье выражение, хитрое и обольстительно-коварное. Выставленный вперёд подбородок, снисходительная улыбка в бликах огня… Весь образ этого человека чудился ей сотканным тонкой паутиной загадочности и силы. А то, что в нём, в этом ещё совсем молодом теле, она имеется, не было сомнений. Она чувствовалась на расстоянии, кожей тела, одним взглядом чёрных очей. И сейчас он загадочно смотрит на нее через толпу веселящихся, через говор, через уносящих пустые тарелки, через звон речной флейты и удары барабана.  Словно всё остановилось, застыло во времени, и ничто не может прервать это. И она, заворожённая факиром змея, не смела отвернуться, наблюдая, как блики костра колыхаются на его лице, играя, словно краски на полотне. И это её пугало, пугало в этом человеке всё его существо.  Она вздрогнула от резкого вскрика, что обожгло её, словно холодом речной воды зимой. Капитан также нехотя перевел свой взгляд с неё ей за спину.  Звуки музыки прекратились, хороводы и танцы несмело, неуклюже кончились. На свет, перед столом гостей, в три погибели сгорбленного, избитого тащили Тина, который еле волочил ноги и истекал кровью. Выйдя вперед, на колени присел солдат, сложил впереди руки, поднял их и склонил голову, скрыв лицо прядями волос, заговорив на непонятном языке, резко начав и резко окончив. Тишина, что звучала здесь сильнее, чем музыка, была оглушительна.  — Что вы вытворяете? — Вскрик Марты…  Акалия смотрела на стекающие капли крови, на их след, на то, какими потерянными глазами смотрел Тин.  Звериный оскал, оскал хищника, получившего желаемое. И страх, всепоглощающий страх.  Глава ринулся вперёд, расталкивая людей.  — Что вы… Зачем вы?  Сиэр встал. Поправил кардиган и ворот рубахи.  — О, ну о чем же вы? Это именно тот, кого мы искали, наш давний знакомый…  — Он ни в чем не виновен, вы просто вытащили больного человека и избили его! Капитан откинул руки прижимающейся девицы, убрал хвост волос за спину, резко встал, приближаясь медленно, явно смакуя каждое мгновение боли другого. Его янтарные глаза отливали животным, страшным, его шаги, казалось, крошили под ногами камни.  — Да-а? — глумливо и хищно произнес он. — Так пусть сам это скажет.  Остановившись перед головой пленного, он поднял её, захватив в кулак волосы, и посмотрел тому в глаза. Секунды, и Тин произнес страшное, самое страшное для всех. Сквозь шёпот непонятных слов, непонятного языка они расслышали свой смертный приговор: — Даже солнце восходит с востока, так падет же император запада…  — Нет… Этого не может быть…  Громкий шёпот и общее оханье прошлись по присутствующим, что в ужасе прижались друг к другу.  Глава упал на колени, не веря в происходящее, Марта схватилась за сердце.  — Хромая собака не успела сбежать.  Капитан повернулся и осмотрел присутствующих. Все знали, что ожидает людей, которые дышали одним воздухом с человеком, произнесшим клич шпионов и любых, кто противоборствует власти Империи. Но никто не верил, что до сих пор есть люди, произносящие это своим языком во всеуслышание. И каждый дышал через раз, ведь казнь его равносильна казни всех.  — Взять в кольцо…  — Ваше… Капитан! Капитан, прошу! Пощадите! Они не повинны, это моя вина, мой грех. Звук упавшего тела и женские крики воцарились над поляной.  — Марта! Принесите воды! Очнись, очнись… Акалия, Александр! Акалия, быстрее! Это был последний тёплый вечер перед постоянным холодом и тьмой ночи.  Весь лагерь застыл в тяжёлой тишине. Наступало раннее утро, небо только прояснялось от черноты, и последние звезды догорали своё время. После случившегося их окружили имперские солдаты в зеленых одеяниях с оружием наперевес, завопили женщины, заплакали дети. Они все наступали и наступали, выходили из леса, скрываясь за деревьями.  Каждого из живших здесь отогнали, как скот в хлев, и все сидели в своих шатрах, не смея высунуться, тихий шёпот и шуршание — большее, на что хватало смелости.  Имперцы контролировали каждый куст и каждый клочок земли, в свете костра отсвечивая серебром бляшек ремней и рукоятками, у кого мечей, у кого сабель, наблюдая за всем происходящим.  В середине поселения, в самом большом шатре, при ярком свете ламп и свечей, сидел человек в окружении с обеих сторон. Красная струя медленно пролилась в прозрачный кубок, заполняя его древним напитком. — Помнится, мне ты говорил, что у тебя здесь не может быть никаких засланцев? Уставший, осунувшийся лицом и постаревший на десяток за два дня мужчина с заплаканными, впалыми глазами смотрел на сидящего перед ним. Случилось самое страшное из всего, что он от себя отгонял. Это был не обычный убийца, а лазутчик с Востока. Самое худшее из всего, что можно представить.  Нынешний правитель — самый молодой повелитель, на протяжении трёх лет смог захватить противоборствующие ему государства и стать самым юным императором половины континента. Не без крови и предательства, не без мести и убийств. «Каждый, кто прикрывает имеющего виды на императорскую власть. Того, кто является приверженцем взгляда Востока и служит Восточным государствам, будет казнён вместе с укрывавшим его». Перебьют ли целый лагерь? Ходила молва о том, что этот человек, ещё во времена прошлого императора, тот, что сейчас спокойно пьет вино в окружении своих подчинённых, возглавлял резню целого города. — Солнце империи… Я не смею просить вас о чем-либо. Мне останется только принять свою участь, но я молю вас: отпустите детей и женщин. Они не повинны, я допустил того человека в лагерь. Император сидел, склонив голову. — Мне интересно, когда у меня дойдут руки убрать подобные этому пристанища на своей земле? — В-ваше… Тот махнул рукой и скривил губы. Он медленно встал и начал приближаться, несколько прядей вышли из хвоста и обрамили его лицо. — Всё, что произошло, — это только твоя вина. Ты должен запомнить этот урок, поэтому я решил взять с тебя… Залог. — Он усмехнулся, наклонился и прошептал шёпотом змеи, нависая над своей жертвой. — Дань императору. — Я не знаю, кто из мужчин согласится, но… Император неверующе нахмурился, оглянулся и посмотрел на удивлённое лицо своего подчиненного, ухмылка коснулась его уст. — Я вышел из возраста, когда меня могли бы заинтересовать мужчины. Женщина. Глава внимательно вслушивался в каждую букву, произнесенную императором, но не понимал, что тот требует. Женщина? Какая женщина? И догадка осенила его, это может быть только она… — Конечно, вы можете её забрать… Она будет только рада… Император выпрямился и прошёл в сторону выхода. Глава опустился на колени в прощальном поклоне. — Завтра обедом мы тронемся в путь. — Его рука приподняла полы шатра. В последнюю секунду, перед тем как его лицо облилось бы лунным светом, он остановился, взглянул на мужчину и произнес: — Та, которая занимается лечением. Она будет должной. Сердце главы остановило свой ход, перед глазами он увидел лицо своего друга, которому обещал оберегать единственное ценное, что у него было. Клятва, данная старой дружбой. Он склонил голову перед императором, силой того долга в сердце. — Ваше Величество. О, Солнце империи. Я не смею отказывать вам, но я не смогу… Прошу вас, только не она. Император опустил руку, и легкий шелест ткани оглушил помещение. — Сделаем вид, что мне интересно узнать, почему. — Это моя оплошность, я думал, что мы говорим об одной и той же женщине, о Стелле. Белокурой девушке. Акалия — единственная, кто владеет знахарством. Без неё мы обречены — она дочь моего друга, за которой… — Я дам тебе ещё моей щедрости. Одна она или всё поселение?

***

Девушка сидела, прижав ноги к груди, раскачиваясь из стороны в сторону, тишина вокруг поглощала, и она не могла представить себе, что такое возможно. Никто не мог. Акалия боялась того, что с ними случится. Перед её глазами застыли капли крови, орошающие сухую землю, в ушах звенели крики детей и гулкий плач женщин. Почему всё так? Заснуть она смогла только с рассветом, когда тень третьего патрульного сменилась над её шатром. Ржание лошадей и стук колес с самого утра заполнили лагерь, где-то в его глубине решалась чья-то судьба. Когда в шатер зашел Сиэр, а за ним и капитан, все напряглись, безмолвно пересматриваясь. — Приветствуем солнце империи. — Где? — Сухо и по делу, истинно слова правителя. Глава понимал, что это неизбежно, но разве человек не слаб? Человек — это тот, кто верит до самого конца, а может, в этом и его сила, сила надежды. — Император, я не могу. Тот стоял спокойно, не удивившись. Он обернулся к Сиэру и спокойным голосом приказал: — Приведи. — Ваше Величество! Император развернулся, ударил в голень стоящего возле Александра, схватил его за волосы и придушил. Лицо парня сразу побледнело, император вытащил тонкий стилет из голенища своего сапога, прижал его к шее заложника, задев и пустив кровь. Слова были не нужны. — Ты меня раздражаешь. Сколько я должен сказать одно и то же, дабы оно дошло до твоей головы? Я прирежу вас всех, как жертвенных овец на алтаре. И начну с него. Он резко отбросил от себя парня, который упал на землю лицом. Пока Александр пытался отдышаться и встать на колени, его бок пронзила резкая боль, и хрип сорвался с горла — императорский ботинок знал, куда бить для больших страданий. Прошло немного времени, пока шаги и свет улицы разбавили пространство шатра напополам. — Акалия, послушай… То, что тебе скажут… — Быстро пытался вскрикнуть глава, однако был перебит не менее резвым Сиэром, который не давал и лишней секунды: — Нужны люди во дворец, которые знают лечебное дело, ты должна поехать. Девушка удивилась резкому и тяжелому заявлению, растерялась, но потом ей стало страшно. Она прижала к груди похолодевшие руки. И с неверием произнесла: — Я… Я не смогу. — Она увидела в углу сгорбленного на коленях Александра. Бледного, с обсыпанным по лбу потом, а впереди его загораживал... Она не подняла взгляд выше черных кожаных сапог, не давая себе и малой возможности увидеть начинателя их бед. — Я ведь не знаю языка империи… — Во дворце всему научат. — Во дворец? — Да, императорский дворец — это место… — Я не хочу… Я не хочу уходить… Затравленными глазами она взирала на всех, обнимая себя за живот. Её затрясло. Она понимала, там, где-то далеко в голове, что её желания будут незамечены. — Это временно, на три года, потом… Но из другого угла донеслось бархатно-успокаивающее, слова, которые разорвали сердце в страхе: — Как ты считаешь, твой глава должен жить? Должны ли жить те, кто держал под своим крылом шпиона Востока? Его фигура медленно начала приближаться к ней легкими шагами, которые казались ей ужасно тяжелыми — наступи он ещё раз, и земля под его ногой треснет. — Но он ведь не знал! Тин был хорошим и спокойным человеком... Кровь в секунду ушла с лица главы. — Акалия, замолчи! Глаза капитана, казалось, вспыхнули, он подошёл поближе, склонился над девушкой и заговорчески, почти любовно произнёс: — Ты его оправдываешь? Она смотрела на него снизу вверх и не могла произнести и звука. Его хитрый вид, гибкость змеи и золото в глазах не оставляли её сердце в покое, и оно билось в тихой истерике. В том страхе, в котором пребывает пойманный зверек. Что же теперь она сделала не так? Он мягко поднял руку, дотронулся до её лица, невесомо, словно шелк касается кожи. Непростительная близость между мужчиной и женщиной. Мерзкий жест в окружении всех. И, говоря с ней, проводил ладонью всё ниже, пока не дошел до шеи. Она точно знала, что он захватит одной ладонью её шею и переломает, сжав ту в кулак. — Ты можешь никуда не идти, остаться здесь. Пребывать в безмятежности и относительной безопасности. Тогда я просто отрублю голову твоему главе и всем, кто имел дело с управлением этого места, а это человек тринадцать, так? Либо можешь отправиться в Империю в качестве залога. Жить в спокойствии и благополучии, под крышей дома, спать на перине и наслаждаться прелестью работы в столице. Ты ведь, — приблизился он, нашептывая на ухо, — их человек. Настолько… оберегаемый. И они больше не предпримут никаких необдуманных поступков. И не будут больше давать пристанище остаткам солдат некогда Ажарийской империи. — Аккуратные мужские пальцы прошлись по выцветшей, рыжей пряди, выделяющейся из собранных в пучок волос. Правитель обернул голову и упер строгий в главу, который был бледнее бумаги. — Ты думал, что ослепил меня. Думал, что я не замечал этого два года? Мужчина упал на колени, взвыл так, как только может человек, потерявший всякую надежду, и зарыдал. Император вновь взглянул на Акалию. — Понимаешь, что это значит? Только ты можешь спасти его и своего друга, который глотает пыль с пола. Плата за любую власть — кровь и мне не важно чья. Слёзы медленно заполняли её глаза и по одной скатились по щекам, исчезая, растворяясь как нечто незамеченное, несущественное здесь, а все нутро пребывало в ледяном страхе.

***

Тяжёлые шаги, причитания Райли, держащая за руку пригнувшуюся женщину. Марта начала разговор охрипшим голосом. — Это правда? Глава встретил их с той же усталостью, что витала вокруг всего их поселения — плоды напряженной ночи. — Я… Ничего не смог сделать. Морщинистые руки Марты затряслись, она подняла лицо, негодование и раздражение проходились по каждой её морщинке. — Ты! К ней быстро подлетел Александр, схватил за руку в попытке успокоить. — Тётушка Марта, не тревожьтесь. Они сказали, что это временно, всего на три года. Три года, и она вернётся… Его слова не помогли, только сильнее разозлили женщину, она отшвырнула от себя его руку и начала с шипением змеи: — Отойди от меня! Наши стражники были изувечены, они не снесли и двух дней, как испустили дух! Наших девиц выкупают у нас же, как на невольничьем рынке! Будто вы не знаете, что с ней может случиться! Доколе? Три года, за сотню вёрст! Кто её защитит? Столица… Она не знает даже языка империи! Императорский дворец... Кем она будет? Прислугой высокородных девиц? Мыть ноги, драить ночные горшки? Ты хоть видел, как этот черноволосый змеёныш смотрит на неё? Думаешь, одной прислугой он её хочет? Эти ироды окаянные?! — Что прикажешь делать?! Отказать? Кому?! Тишина накрыла всех. Все знали плачевность ситуации, и никто не смог бы что-либо изменить. Марта обернулась, прошагала к выходу, прошелестела длинной юбкой и, кажется, сгорбилась сильнее.

***

Акалия разбирала вещи, с упорным желанием отвлечься от страха и тягучих дум она присела, потянув ноги к груди, и взглянула вокруг. Шатер, который она с любовью обустроила, ухаживала, сейчас казался ей чужим. — Почему всё так получилось? Девушка прижалась щекой к коленям, её пугало всë. То, что вчера ей говорили, было страшным: теперь она стала залогом, потому как её лагерь, оказывается, помогал противоборствующей нынешнему императору армии покоренной Ажарийской империи. Теперь её берут с собой в столицу империи, на три года, туда, где она никогда не была, куда не надеялась явиться. Белые дороги без пыли, именитые красавицы и красавцы своих родов, скользящие по земле невесомо, прикрывшись зонтами от знойного солнца. Золото, белый камень, дорогие ткани и дары, бесконечные подношения со всего континента— это всё, что она знала об этом месте. Акалия обняла себя, каждое новое путешествие она встречала с радостью, в ожидании новых чудес, но мечта многих — столица империи, появившись внезапно, толкала её в омут страха, а живот заставляла сжаться в маленький вихрь. Она будет одна. Одна. Без Александра, Райли, одна три года. Там, где не знает языка, она ведь даже не знает имени столицы! И три года она не сможет никого увидеть: ни Главу, ни Марту, ни Хару… Хотелось бы отказать, не идти никуда, остаться здесь, в лесу, не видеть тех прекрасных столичных цветов, не чувствовать запаха сладостей и не видеть красивых юношей и девушек. Но она уже согласилась, она стала человеком, живым доказательством благих намерений людей, живущих здесь. Живым искуплением. Акалия услышала шаги и поняла, кто идёт, накинула сумку на плечо и взяла в руки всё остальное. Вице-капитан придирчиво её осмотрел и открыл рот, наверное, чтобы отругать её. — Это Райли, я отдаю это. — Она кивнула на мешки в руках. — Моя только сумка. Тот понятливо кивнул, обернулся и ушёл. Акалия пошла прощаться. Передала Райли всё, что у неё было, записав лечебные свойства трав, настоек и мазей. Поцеловала Марту, выслушала множество наставлений, которые не осели в голове. Она так не хотела её отпускать. Направилась к Главе, который слезно просил прощения и говорил, так же как и Марта, о столице, о людях, о том, как себя вести, что делать. Акалия увидела издалека Хару, впервые подошла к нему и заговорила. Какая шутка — два года находиться бок о бок и подойти первой только перед своим уходом. Она не испытывала никакого привычного стеснения перед ним, простое безразличие дня, перерождённое от страха перед будущим. — Хару. Он обернулся, оглядел её своими красивыми глазами. В его руке был лук, на плече ремень от колчана. — Здравствуй, слышал, ты уходишь? — Да. Хару нежно улыбнулся, взглянул ей в глаза. Но ей было точно ясно, что этот взгляд пришёлся прямо в ее сердце. — Береги себя и возвращайся к нам, мы будем ждать. Акалия стояла и впитывала в себя это мгновение. Весь день она прожила с туманом в голове, и только светлый образ Хару смог его развеять. Может, и благодаря безразличию, властвующим над ней, она смогла смело подойти к нему. Это был первый и последний раз, когда он ей улыбнулся. Акалия шла в сторону свежевыкопанных могил, проститься с дядей Гербертом, которому не смогла помочь. Никому не смогла. Когда она подошла к ним, её беспрекословно и настойчиво окликнули. Только один брошенный взгляд — всё, чем смогла их почтить. Лошади были готовы, всадники примерялись к седлам и поводьям. Проститься с Акалией или, может, проводить имперцев, вышла половина лагеря. Они тронулись. Акалия, обернувшись, увидела Марту, оперившуюся об трость и смотрящую ей вслед. Только Марту.