Императорская Наложница.

Низко склонив головы, расставив локти, проследовали девушки вслед за ними. Смелыми шагами шла женщина, облачённая в платье, ниспадающее через плечо. Её тело ласково обволакивала жёлтая ткань, пестрящая на свету различными цветами, переплетающимися стеблями и листьями. Шелест одежд был самым громким звуком в месте, где минутами назад звучали песни и звенели монеты на повязках. Взгляд серых глаз; волосы, величественно собранные вверх, — несколько прядей обыденно спадали вниз из этого великолепия. С первым её шагом запахло благовониями: душистый и пряный ароматы сливались с запахом цветов, обволакивая всё вокруг, словно очерчивая владения. Девушки разразились громкой речью:  — Приветствуем свет этого дворца, красу небес и земли!

***

Раннее утро. Собрав волосы, встав на колени там, далеко от спящих, она стирала одежды. Аккуратно, не цепляя ногтями дорогую ткань. Раньше Калия не могла и близко дышать рядом с таким великолепием, теперь касается этого, боясь задеть тонкие нити бисера и растрепать вышивку. Это пугало, всё представлялось как тёмная дорога, несущая вперёд, в лютую неизвестность. Что будет дальше? Дальше будут полы. Каждая мраморная плита и каждая щелочка между. Акалия заметила, что девицы в этом месте своенравны, некоторых очень часто упрекают за лень, иногда они норовят уколоть друг друга словами или ухмылкой. Она думала, что, наверное, не поймёт их мыслей — где росла Акалия и где они? Танцевались танцы, разлетались запахи мёда, роз и вина, пелись песни, мягко перебирались струны тонкими белыми пальцами. Почему-то в первые дни она этого не видела, наверно, потому как не поднимала головы, отстирывая занавеси, отмывая полы. Но теперь стала замечать шёпотки и взгляды, которыми одаривали друг друга женщины гарема. Одни не говорили с другими, другие не разговаривали с третьими. Бывали и те, кто забирал еду с общей скатерти и садился вдали, громко смеясь и обсуждая кого-то, а бывали и те, кто с мягкой улыбкой и тихой речью отбирал чужие бусы и гребни. У Акалии не было гребней или бус, не было друзей или врагов, у неё не было и языка. Она лишь убирала за девицами их грязные одежды и тарелки и была тенью их лучистой красоты. Каждое утро и до позднего обеда их обучали речи. Других, более старших, учили письму, чтению, танцам и игре на флейте, и подобным не виденным ею вещами. Мягко и тягуче выговаривая чужие слова, переходя на язык Ажарии, чтобы объяснить их значение, её обучала женщина-наставница. Акалия стала понимать, но с грубой и неожиданно перескакивающей речью она не могла справиться, поэтому говорила мало. Когда солнце ярко светило над головой, они заготовили чай. Раньше она пила только отвары из полезных трав и кореньев, а здесь заваривали только листья с душистым запахом, без мало-мальски полезного значения. Джолин поставила маленький поднос на низкий столик, на котором лежали сушёные фрукты и хрустящее сладкое тесто. Акалия расставила кружки и блюдца, а Лайя, откинув рукава, взялась за возможность отточить навык разливания напитка. И стало быть, что сложного в том, чтобы налить заваренный напиток? Но нет — это обязательно нужно совершать с ровной спиной, не касаясь стола рукавами одежды; волосы не должны спадать вниз — должны лежать за спиной, а лучше быть собраны. Кисти должны порхать над столом, вода — тихо, лаская слух, почти сливаться с фарфором. Лайя придерживала левой рукой кисть правой, пока та держала за ручку чайник и медленно наливала из него напиток. Первую чашку всегда наполняют и подают самому важному человеку за столом. Важных среди них не было никого, но Джолин прибыла раньше и жила здесь дольше Акалии, а Лайя — ещё дольше. Выделять себя — верх неуважения и гордыни, поэтому Лайя разлила сначала Джолин, потом Акалии и себе. Это место имело свойство самое лёгкое и повседневное действо усложнять и тяготить, видимо, в этих стенах так часто скучали, что намеренно придумывали уйму правил, дабы скоротать время или отнять его у других. — Сколько здесь женщин? — Калия потянула к губам яркий оранжевый ломтик сласти. — Здесь? — Джолин нахмурилась, задумавшись. — Верхний гарем — из ста девок. Здесь два десятка из них провели ночь с его величеством, остальные — дочери и племянницы высоких чиновников. Нижний гарем — место рабынь, привезённых в дар императору и ни разу не деливших с ним одной комнаты. Есть ещё верховный гарем, или Светлые покои, — место самых высокородных и часто посещаемых женщин императора. Их всего три. И они — самые главные драгоценности всей женской половины. Одну из них ты видела — это высокочтимая наложница Юлиана. Ты всегда их узнаешь: они порхают над землёй и летают в небесах. — Вмиг Джолин вперила в неё посерьёзневший взгляд, будто вспомнив. — Акалия, самое тяжкое, что может сделать женщина в этом месте, — проявить неуважение к ним. Попадёшь в руки — натерпишься мук. Акалия неуверенно вздохнула — запах душистого чая и сладостей щекотал ноздри. Она искала ответ на вопрос: как её жизнь могла перевернуться с ног на голову? Что она здесь делает? Три сотни женщин — и из всех этих девиц, что по праву принадлежат этому человеку, желают разделить с ним ночь, для этого и живут здесь, — а он выбрал её, обломав все пути назад. Теперь она никакая не знахарка. «Нет» — новым знаниям, новым умениям. Она и выйти отсюда не сможет! То, что холодило сердце больше всего: ей никогда не выйти замуж. Не теперь. Её никто не примет — испорченной, из-под другого мужчины. А дети? Неужто она уже не сможет произвести на свет дитя? Она навсегда останется здесь? Навсегда в украшенных стенах, за резьбой огромных створок, в чужой стране? Императора Калия боялась даже вспоминать. Его и невозможно забыть; эти глаза, взгляд, который сопровождал её, теперь был понятен и читался одновременно. Брезгливость она испытывала ясно, её тело помнило все касания чужих ладоней. Сейчас, сидя на полу, поджав колени, она чувствовала на себе руки, удерживающие её за талию, помнила каждый ноготь на этих пальцах. Тело желалось вымыть, растереть до крови, и пусть вырастет новая кожа, не знающая этого ужаса. — Эй, Акалия, ты уже неделю здесь, — Джолин передала новую чашку, аккуратно поддерживая блюдце, — как тебе гарем, небось ждёшь, когда тебя позовут вновь в императорские покои? — Она подмигнула, слегка улыбнувшись. Калия поборола отвращение, желчью забурлившее в желудке, пальцы коснулись горячей чашки в напоминании тепла, которое на миг ушло из тела. Казалось, что после всего пережитого она стала ещё мягче, боялась лишний раз поднять голову в чужом месте с чужими людьми. — Нет, не хочу. Они одновременно кинули взгляд на разлегшуюся в подушках темноволосую девушку. Это была последняя девица, посетившая императорские покои. Сонные глаза ни на миг не замолкали от самодовольства плескавшихся в них. Ночи, проведённые там, давали достаточно стати и гордости и это была одна из многих вещей, которая Акалия не понимала. — Зачем ему, — она опустила взгляд в отражение кружки, — столько женщин? Лайя потянулась к сладостям. — Он ведь император. Он — мужчина.  Джолин подхватила вопрос и с огнём в глазах начала рассказывать:  — Говорят, при предыдущем императоре гарем состоял из трёх тысяч наложниц! — Где они? — Калия в удивлении уставилась в голубые глаза, иногда они настолько искрились, словно от солнечных бликов, что напоминали ей небо её родины, такие чистые. Джолин потянулась к миске с изюмом. — Некоторых переубивали во время переворотов, некоторых опустили на волю. — Убили? За что? — Не знаю. Джолин скучающе посмотрела в окно. Калии стало не по себе; они находятся в покоях, в которых раньше жили другие женщины; пьют из той же посуды, как и они когда-то, но тех уже убили, а они живы и наслаждаются солнцем в прохладе этого дворца. — Знаешь, мне кажется, что тебя вновь приведут к нему. — Неожиданно голос Лайи разлился над её ухом. Акалия повернула голову и улыбнулась ей, но не словам, которые она произнесла. Калия могла долгими минутами наблюдать за её гибким телом и аккуратными движениями. Эта девушка была прямой и спокойной, как водная гладь, но окружающие часто путали это с гордостью. — Не говори, — Акалия на секунду задумалась, вспоминая имперское слово, — так. Лайя сощурила глаза, двинулась ближе к её лицу так, что она смогла различить запахи на её губах. — Мне нравятся твои глаза, а значит, мужчинам тоже. И иногда ты так... нежна и старательна, сущее наслаждение. — Кажется, ты хочешь, чтобы у Акалии сердце замерло от твоих слов, смотри, вся кровь к щекам полилась. — Джолин оттянула нависшую над ней девушку. Смех заставил обеих посмотреть на подругу. Акалия прикрывала рот в попытке заглушить его и впервые рассмеялась в их памяти. Джолин прыснула в ответ, и они обе отчего-то стали смеяться заливистее в унисон, словно произошло что-то действительно смешное. Лайя спокойно всем разливала чай, добившись своего, мягкая улыбка коснулась и её губ.

Главный дворец

Дни протекали медленно. В тронном зале, на возвышении, над головами чиновников, генералов и послов каждый день не отличался от другого. Великие дары: шёлка и бархат, чёрные алмазы, добываемые в редко каких шахтах, дикий мёд с высоких скал. Пиры и вино. За наставническими разговорами и улыбками проскальзывают отвращение и злоба, стоит только отвернуть голову. Новые территории, новые торговые пути, освоение берегов и моря, на которое тянет щупальца Холиан и Исчар. Император взглянул на послов, что сидели вблизи и переговаривались, и он готов был поклясться: поставь им на стол ножи, они на опережение воткнули бы их друг другу в горло. И неудивительно, что Наль так изводится, ведь на кону условием стоит — станет ли его дочь женщиной Холианского короля, а он — великим родственником, достопочтенным тестем королевской семьи. Император откинулся, закинув руки за голову — невиданный жест для властителя. Он взглянул искоса на старика, тихо сидящего за столом, под тяжестью лет у того опустились веки, свисая, как и его усы и борода. Сухопутные пути... Он знает, как в течение пятнадцати лет, перевозя товары из Валивии, они прокладывали один и тот же путь; сквозь рудники, которые нашли, и, привозя репу и картофель, вывозили золото. Этот старик явно хочет продолжить дело своего поколения. Император вздохнул пряный запах блюд и отпил вино, вспоминая, когда он приказал казнить главу, на чьих землях это творилось, и как быстро в столицу завезут его золото, с его шахт, для его нужд. Торговые пути… Ещё слишком рано. Если и давать привилегии, то только через окраины — деревни и горные поселения. Но народ дикий… Его легко подстрекнуть к бунту, завезти шпионов… Он уже представлял толпы и заговорщицкие выкрики: «Во славу потомков, во славу нашего Императора, во славу Ажарии!..» Если откроются границы, торговцы хлынут по городам, в самые жилы страны, и ничего не изменится. Нельзя раздавать привилегии. Торговые пути должны быть каналами для орошения иссушенных войной земель — и через десять лет эти земли разрастутся, превратятся в города. Уже его города, созданные Эрианстаном, взращённые в этой империи, выращенные на Родине… В середину залы вышли девицы в облачении блестящих мантий, которые опускались и являли взору женские тела в красивых платьях — начались танцы. Император устало выдохнул, тяжело опёрся локтем о резной подлокотник и приложил ладонь к лицу, почти утопив скулы в сгибе пальцев. Цепь, придерживающая мех на плечах, звякнула изумрудами об серебро. Одна голова и сотня мыслей. — Чудесный праздник, Ваше величество. — Слева подошёл жрец Валивии, видимо, тоже послом отправленный к нему. — Я слышал, что манускрипты и папирусы древних времён сжигаются или распродаются на торгах. Можем ли мы попросить вас о ненужных для вашего величества? Со стариком послали ещё и этого? Император улыбнулся приветливо, махнул рукой подле себя, на что жрец звякнул кольцами своего жезла и браслетами на ногах. Как хитро перетянуть на себя одеяло, воистину старик носит седину достойно. Такие ценные языческие прописи, хранимые в храмах Ажарии, на границе с Валивией, ко всем богам и чертям ненужные здесь, и вовсе кощунственные на землях Эрианстана. Ненужные, но свято чтимые ими. Лучше времени для их запроса не найти, жрец возьмёт свои прописи, старик перетянет время и получит внимание на желаемый разговор. — Чудесный праздник, ваше величество, да будет каждый день похож на этот. Мужчина сверкнул глазами, встал, потянулись и все сидящие. Он вытянул руку и громко произнёс, разливаясь голосом над блеском огней, сверкающих в зале: — Уважаемый жрец храма Солнца и Луны, наш дорогой посол, подсказал мне чудесные слова для тоста. Праздник? Смешно. Праздник, который всегда с ним, — это маскарад человеческой фальши, лжи и лицемерия.

***

Привратники один за другим открывали двери, в глухой ночи створки громом рассекали пустоту. На пол спустилась меховая накидка, напоследок ластясь к спине хозяина ласковым шипением. Жалостливым звоном упала серебренная цепь. Император быстрым шагом рассекал дворец. Евнухи, не успевая, плелись сзади, собирая одежды. Он с удовольствием стянул душащий его верхний слой одежд. — Господин! Господин, солнце Империи! — К нему навстречу выбежал главный евнух, низко и размашисто кланяясь, подстраиваясь за его шаг. — Вода нагрета, мой хозяин. Императорские покои встретились ему тучей прислуги, суеты и говора, который затих, и на смену ему пришли приветствия, тишина склонённых людей. Он отмахнулся рукой, едва ли сдерживая усталость. Евнух остался подле, спуская с тела господина нижнее платье. Мужчина преподнёс одежды для сна, на что тот отмахнулся и вытянул последнюю спицу, распуская волосы, слуга замер. — Повелитель, вы не намерены спать? Может быть, вы желаете женщину? — Нет, — он отвернулся в сторону, где лежали тонкие листы, которые стопками заполоняли стол. — Не сегодня. Сколько осталось дней посольства? — Четыре, ваше высочество, четыре. — На четвертую ночь приведи ко мне последнюю женщину, которая была. — Как пожелаете, ваше высочество, как накажите. — Евнух вытащил журнал в поисках нужных записей. — Последняя девушка, значит, племянница чиновника из северных земель... — Племянница? — недоуменно нахмурился тот, перебирая воспоминания за закрытыми глазами. — Нет. — А кто же, господин? — Взрослый мужчина прошёлся рукой по седеющим волосам. — До неё. Из Ажарии. — А... А! Всё понял, ваше высочество. Будет исполнено, господин.

***

— Пссс, пссс, Кицу! — Парень бросил взгляд по сторонам и склонился над служанкой в дорогом облачении. — У меня есть новость, но сначала деньги!... — Госпожа, госпожа! Служанка, подхватив платья, спешно поднималась по широким деревянным лестницам, ведущим в садовую беседку. Темнота накрыла всё вокруг, но только на вершине горел свет фонарей и доносился смех и лёгкий говор. — Кицу, не верещи на всю округу. Серые глаза сузились в тихой усмешке, а служанка знала истинное значение этой улыбки. — Госпожа в ярости. — Госпожа, свет этого дворца, эта служанка... Эта служанка узнала срочную новость. — Запыхавшись, она приблизилась ближе. — К императору введут девушку, но это будет уже третья ночь... третья. — Хм. — Бусы, заплетенные в волосы, заблестели от света уличного фонаря. — Ясно... Кицу, ты ведь знаешься с прислугой Хати. — Да, госпожа. Юлиана отвернулась к пруду, ладони легли на резную балку беседки. В стороне сидели жены чиновников и благородные девушки, распивая зелёный чай с лепестками вишни, переговариваясь о тканях, привезённых из Валивии. — Нашепчи ей на ушко. — Как прикажите. Девчушка растворилась во тьме, когда неожиданно прозвучал насмешливый голос:  — Не хотите пачкать руки, молодая госпожа, этим бременем? Юлиана глубоко вдохнула ночную прохладу, ладони впились в балку, чувствуя шершавость дерева, казалось, она на миг услышала, как шипит огонь за стеклом фонарей. Спокойная полуулыбка расцвела на её лице, она повернулась на голос, тихо прошелестев тканями платья. — Что вы, госпожа Зали, чужая работа — это всегда бремя.

***

«— Два раза в месяц в покои его величества приводят девушку, так? И кто выбирает эту счастливицу? Почему кто-то неделями и годами чахнет здесь, а?» — заломив голос до писка, шептались девушки, тихо хихикая под покрывалом ночи. — Кто же виноват, что она оказалась по нраву его величеству больше, чем дочь чиновника? А эта дочь сильно задирает нос. — Свой высокий нос? Они рассмеялись, едва ли сейчас скрывая издевку в смехе. — И все-таки, я жду не дождусь своего часа, чтобы оказаться в объятиях его величества, а может даже и не один раз, если хорошенько постараться. Калия поёжилась и с головой ушла под тонкое одеяло — это место рассадник разврата и лицемерия. — Джолин... — Я же говорила... Акалия поспешно исправилась:  — Старшая сестра Джолин, где Лайя? — Её служба кончилась. Вчера прибыли новые женщины. — Я тебя не поняла... До конца... Джолин устало выдохнула и закатила глаза, объясняя мелкие вещи:  — Когда твоя служба близится к концу — к трём годам, тебя, с разрешением его величества, могут отпустить. Видишь два сундука? Там ткани, украшения, всякие пожитки и мешочек с деньгами — это её приданное, ей обеспечена беззаботная жизнь. Акалия, ошарашенная мыслями и словами Джолин, смотрела, как выносили деревянные сундуки молодые евнухи. Лайя, которую она знала считанные дни, стала близка её сердцу, и она уходила отсюда. А она? А как же она? Акалия смахнула грусть, то, что Лайя теперь свободна и уходит с дарами, маленьким огнём грело её душу. Но вскоре её глаза раскрылись, а дыхание отчего-то стало быстрым. Калия схватила рукав Джолин. — П-получается... Сколько она здесь была? — М? Три года. Сердце стало биться ходуном, отплясывая самый быстрый ритм в груди, сдавливая лёгкие, не давая спокойно вздохнуть. Акалия вцепилась в плечо подруги. — А меня, меня могут отпустить? На Джолин стали взирать очи, омытые кипучим безумием, бурливо переливаемым за края. — К-конечно. Если ты была в императорских покоях и прошло три года. Рабы здесь бессрочно, но их часто передаривают или устраивают служанками. А потом могут дать и свободу, за хорошее услужение двору. В это неспокойное время ты одна не из многих, кто удосужился чести видеть воочию Его Величество. Поэтому на тебя столько глаз. Но ты ведь из Ажарии, прибыла залогом, мне думается, что они могут сложить года… — Всего шесть лет, — окончила Акалия, — улыбка исступленным неверием растянулась на её лице. — Всего-навсего шесть... Весь остаток дня Калия жила с мыслью о том, что это место не сможет удержать её, шесть лет, отданные здесь, кажутся ничтожными, когда вчера пророчилась вся жизнь. И в эту ночь она засыпала с улыбкой на устах и отражением ночного неба в глазах, близкого, яркого. Женщины сели в круг и стали перебирать украшения и новые ткани. — Что... делаете? Новые слова давались языку тяжело, но с запинками она старалась озвучить свои мысли, пусть и выходило это у неё плохо. Девушки прервали свои разговоры и смех. — А, Кали, видишь, красоту наводим, разбираем привезённые дары. — Зачем... — Ну ты что? — под смех подруг светловолосая посмотрела жалостливо. — Скоро будет праздник, мы готовимся. — Старшая сестра, к какому празднику готовятся эти девушки? — «Эти»? — уточняя, развернулась Джолин. — Все, думаешь, отчего днями танцуют и поют? Скоро день рождения Императора, грядёт великий праздник, весь гарем будет на пиршестве в честь этого, ведь каждая может привлечь глаз его величества. Акалия посмотрела вокруг другим взглядом и действительно увидела, как колышется занавесь, а под ней перебираются струны, звенят цепи и бусы на руках, девушки лёгким станом склоняются к полу и тягучестью поднимаются с него. Пелись песни, разучивались стихи, звуком горного ручейка разливаясь из уст каждой красавицы. Всё вокруг кишело благоговением в преддверии. На следующий день ничего не предвещало беды. Утром птицы начали свою трель, начали день и люди. На пол упала плотная скатерть, зазвенели тарелки и стали тушиться лампы, отдавая последней дымкой оду ночи. — Принесли? Девушки собрались вокруг, ожидая, когда придет прислуга с чайником кипятка. Этот тяжёлый чайник имел толстые стенки и дно, для того чтобы тепло подольше оставалось в нём, несли его в специальных плотных варежках. Неожиданно в таком громком месте шум шагов, доносившихся за толстой дубовой дверью, стал слышимым и видимым. — Эй, Акалия, передай мне гребень. — Одна из старших девиц попросила Акалию, которая вышивала возле стены. Гребень находился на краю стеклянного стола через середину залы. Дойти до него ей быстрее самой, но пререкаться нельзя. Акалия встала, и открылись двери, вспорхнули занавеси окон, за её спиной слышались шаги новоприбывшей. Когда её пальцы коснулись холодного стекла стола, в нём она увидела своё отражение: собранные в высокий хвост волосы, волнами спадающие после косы, красный пояс на талии, возвышающий грудь, похудевшее, но отточенное лицо, и едва она успела обернуться, как голову обдало болью, шипящей и обжигающей. Громко упал чайник, расплескав кипяток по полу, расколов плиту мрамора, звякнули чашки, и шелест занавесей разорвал крик. Девушки испуганно ринулись к склоненной фигуре. Акалия в порыве обжигающей боли упала на колени, кипяток разлился на волосы и часть лица, едва ли не доходя до глаза, впитался в ткань платья на плече, что стало жечь не переставая. Тонкая кожа, натянутая хвостом волос, покраснела и стала пылать, по боли — почти что слазить. Девушки окружили её, повскакивали с мест, отбрасывая свои дела, везде слышались жалостливые вздохи и скорые выкрики о помощи. Громко и боязливо прокричала женщина: — Кто наступил на моё платье? Кто? — Служанка, несшая чайник, отряхнула колени и, как и все, подобрала юбки и ринулась к раненой. — Распустите ей волосы. — О, Боже... о, Боже...— Кто-то упал в обморок. — Хватит верещать, позовите Кюру! — Акалия, милая, посмотри на меня! Акалия, о, Всевышний! — Как ты несла своими руками чайник, что он свалился, а?! — Кто-то наступил на моё платье, я клянусь! Я бы не сделала этого намеренно. Госпожа, молодая госпожа, простите меня! Калия ничего не слышала, ничего не видела, кроме своего жгучего страдания. Щеку жгло пламенем, коснуться ладонью — пытка, но детский порыв прикрыть рану был весомее. Акалия потянулась к столу в попытке подняться, но едва ли смогла выпрямиться. Сотня девушек собралась вокруг неё, рассматривая в попытке помощи, когда силы начали покидать её, она почувствовала чьи-то руки на плечах, локтях и услышала отдалённо, с каких-то задворок, чей-то приказ держать её. Но держать от чего? В миг темнота, такая ласковая, тихая, накрыла её, без боли, без криков, без жалости.

Второй внутренний дворец.

Дворец Летнего празднества.

Чайные листья в чашке были подняты к верху, Юлиана улыбнулась, через высокое окно пробивались вечерние, последние лучи солнца. На столе лежала трапеза: мясо оленёнка в меду, мелко нарубленная зелень, овощи. — Госпожа, в гареме полно переполоха: на одну из девушек опрокинули чайник с кипятком. Прислугу уже наказали лишением еды и розгами, но «ноги» найти не смогли. — Хах, как быстро и своевременно. Личная служанка повернула голову в сторону своей хозяйки, секундой она не увидела ничего на её лице, что служило бы ответом ей, и уточняюще окликнула: — Госпожа? — Хати, «ноги» её. — Госпожа, воистину ваши мысли мне неведомы, но стоило ли внимания лика верховных наложниц низшая девчонка? На смену мяса на столе поставили сочную пахлаву и передвинули чашку с застывшими листьями. — Дина, мужское сердце непостоянно, эта девчушка, наверное, неделями была с ним за пределами этого дворца. Потом неожиданно смогла обратить на себя внимание. Часто ли в этих стенах ты видела, чтобы одну и ту же девушку, помимо верховных наложниц, призывали в покои в третий раз? А Хати... Серые глаза взглянули вперёд — поторопилась, видимо, так на неё повлиял предстоящий праздник. Юлиана пригубила чашку, на белом фарфоре остался красный след, и та смущённо прикрыла губы. — Она так мала и вспыльчива. Верховная наложница напоследок улыбнулась, отрывая сочный кусок сладости.

***

Последний вечер был тяжёлым, и хоть каждая ночь оканчивалась празднеством, день от рассвета до заката был битвой словесности, намёков, алчности, покрытым, словно голова невесты, тонким покрывалом фанаберия, и присущая всем надменность омывала каждый бокал на столах вечерних гуляний. — Господин, о мой господин, плохая новость. Девушка, которую должны были призвать сегодня, получила увечье. — Увечье? — Ей ошпарило половину лица, мой господин. Служанку... Под продолжаемые объяснения евнуха император задумался, расправляя рукава свободной рубашки. Наверно, это его провинность, он слишком много ожидал от обыкновенного человека. Смогла бы изнеженная степными ветрами и простотой держаться в строю с пышущими гордостью и статью девицами благородных домов? Он совершил ошибку, но та этого не заслужила — олень, забредший во владения тигров. — Отправь её на сторону прислуги, дай ей лекарства из императорской лечебницы. — Мой господин? — Пусть трудится там. Ступай. Такой женщине не выжить здесь. Пусть работает и приносит пользу. Он совершил ошибку, возлежа с ней и введя в стан соперниц, и он расплатится за это. Теперь её жизнь будет спокойна. — Господин, призвать к вам другую? — Нет. Император упал на кровать. Шкуры, привезенные с северных степей, начали теплом обволакивать, убаюкивая от всего.  

***

— ... Жестоко.... — Жаль.... Хороша девица была... Рассыпанные волосы на холщевке, ошпаренное лицо, покрытое красными пятнами. Ещё с утра наложница, вечером брошенная чужачка. — Не видать ей Императора. Девицы усмехнулись.  — Пошли, она не встанет до завтра.

Кухня кипела своей непрекращающейся жизнью, пока евнух из главного дворца не огласил поручение всему собравшемуся люду. Над головами разверзся тихий шепотливый говор, старуха, сидевшая на табурете спиной ко всем, встала, прихватила трость и, стоя всё также спиной, сказала:  — Я присмотрю. — Эйра, молю тебя. Это не наше дело. Неведомо нам, почему её вернули и вернули такой. Остановись. — Толи шла подле неё, пытаясь уговорить от затеи. В руках старуха несла свёрток с целебными лекарствами. Действенными и стоящими дороже жизней нескольких из этого крыла. Она отодвинула тонкие деревянные створки и вошла в комнату, не имеющую предназначения, забытую всеми, самую дальнюю и пыльную. А луна обливала своим светом, отдавая песнь ночи — открытая, неописуемо далёкая и тусклая. Акалия проснулась глубоко ночью, холодные ветра, господствующие в столице, были избавителями её мук сегодня, каждый новый порыв из окна ласково обводил рану, остужая её. Комнату заполняла темнота, только через окно прорывался бледный свет. Она откинула пыльное одеяло, слезла с тахты, коснувшись плетеной холщевки вместо мягких ковров или шелковых подушек. Это место не лечебная комната, она там была, когда залечивала женщин гарема, кажется, в другой жизни, где ещё девушкой прибыла на чужбину, не зная, что её ждёт. Стоило поднять голову, и она сощурилась от боли, кровь, приливающая вверх, разжигала рану, и без того теплеющую. Низкая весенняя ночь, далеко в небе отживали своё время бледные звёзды, да редкие облака, что переплывали его. Вчера шелка и празднество в светлых покоях, сегодня пыльное убранство стороны прислуги. Моргать левым глазом было больно, её обмазали, наверное, маслом, подумала она. Подле виска волосы словно пожухли. Могло быть хуже, попади кипяток на глаз. Акалия усмехнулась. «Могло быть». Хуже некуда. Больше всего опалило щеку. Было бы зеркало, она бы... Она не взглянула бы на себя. Не нужно убеждаться в понятном. Кто она для этого места? Её обманули по прибытии, воспользовались дважды телом, теперь изувечили. Что дальше? Она выздоровеет, и её отправят обратно? Её? Уж точно нет. Зачем нужен уродливый сорняк в пестрящем саду? Она прикрыла глаза, слышались звуки первых просыпающихся людей, подтянула к себе колени и аккуратно опустила на них голову. Слёзы стали скатываться по внутреннему платью, оголённому от добротной ткани, ещё вчера гревшей её. С рассвета наложница, с заката прислуга. Та, кем и была, но цена, которую она заплатила за дни в светлых палатах, слишком высока. Заря начала покрывать даль белой полосой, когда во тьме прозвучал звук петель, скрипучий и долгий, он отдавался там, где она не могла разглядеть. Тяжёлыми шагами кто-то ступал по комнате, Калия потянула руку к одеялу. — Не спишь? Тихий и натужный голос охладил взмокшую спину девушки. Но лба Акалии коснулись рукой, которая разлила тепло по ее телу. — Ещё рано. Только первые петухи проснулись. Можешь лечь подремать, но дай-ка обмажу раны. Чужой голос отдавал нежностью и теплом, как отдаёт парное молоко. Акалия, переставшая плакать мгновение назад, захотела вновь, услышав доброту от незнакомого человека в холодной ночи.

***

— Матушка Эйра, почему людей стало... меньше? Акалия звонко разлила воду по полу, спустилась, взяла в руки веник из тонких прутьев, стала мести двор. Старушка выстеливала на деревянные перила одеяла. — Такие дела нынче, в самом разгаре день рождение Верховного господина, вот и вся прислуга дюжится там. — А. — Кайли, подойди. Старуха коснулась повязки на лице девушки. — Мне велено оставаться здесь, матушка? Старушка кивнула, разматывая марлю. — Я.... Мне, когда я была там, сказали, что могут дать свободу. Это правда? — Свободу... — задумчиво прошелестела тусклым голосом та, не переставая работу руками. — И куда пойдёшь? — На родину. Женщина села на пол, ей в руки перекочевала нить с иглой. — Могут. Но кто там тебя ждёт? — Д-друзья... Ещё у меня есть мать и отец... — И кем ты была до прихода сюда? Эйра сгорбилась над тканью пододеяльника, волосы седой редкой нитью спускались из-под её накинутого на голову платка. — Я из Ажарии... помогала людям... с недугами. — Акалия не знала языка так, чтобы донести и треть всех воспоминаний и чувств, а Эйра тихо ждала её слов. Любых, хоть коряво выговоренных. — Мне было там хорошо, любили меня, любила я. Старушка тягуче встала с места через боль в ногах, прошипела сквозь зубы: — Давай обмажем тебя лекарствами. И принеси мне топлёного масла. — Увидев непонимание в глазах и в поджатых губах юницы, она продолжила: — Жёлтое и твёрдое с погреба, горшок в самом внизу, возле ящиков с сушенным мясом. В сердце Калии крепчала мысль, что теперь единственное, что сдерживает её и тот мир: благоухающий и пестрящий изумрудами, кончится сейчас. Пройдёт этот день, наполненный праздником и весельем где-то за этими стенами, и она забудет о том, что было в светлых покоях. Проживёт новую жизнь, жизнь обычного человека, не оглядываясь и её не будут держать злосчастные ночи, прожитые на императорском ложе, теперь всё будет с начала. Её никто не вспомнит, а она не вспомнит никого.