Императорская Наложница.

Требовательные касания разбудили в новый день. Акалия увидела троих мужчин, нависших над ней, в ужасе коснулась покрывала. К ней тянулись, касаясь холодными руками, и она, пребывая в первобытном страхе, хотела вырваться, закричать, оттолкнуть, но настойчивость незнакомцев принудила её только лишь смиренно смотреть. В глухой попытке вымолвить слово Акалия только глотала воздух, как рыба, выброшенная на бберег Над ней наклонился мужчина, коснулся её живота. В душераздирающем смятении она наблюдала за ним, за его ладонью, и не могла произнести ничего, только тихо вздрагивать, пока властная рука сильнее надавила на нее, больно толкаясь во внутренности. Наконец окружавшие отошли, дав ей вздохнуть спокойно, хотя сейчас она бы предпочла умереть от стыда. На глаза Акалии попало алое пятно на груди, синие следы на кистях. Дрожа, она склонилась за простыней на полу, где, струясь, лежал её вчерашний наряд. Алый шёлк поприветствовал её холодным касанием к коже. Вдруг она почувствовала, как тепло исходит из её лона, застыла на секунду — затряслась в тихих всхлипах. Её голову сильно вздернули вверх, потолки стали слепить красками рисунков не меньше солнца. Вновь незнакомые люди, они, о чём-то переговариваясь, влили ей в рот горький отвар, и Акалия сквозь боль и горечь на языке выпила всё, а холод вокруг не мог остудить горячие слезы.

***

— Живее, бабье! Отмыли? Сейчас придёт старший евнух, и... Мальчик, быстро перебирая ногами, закричал, отливаясь голосом об каменные стены купальни, еле переведя дыхание: — Он идёт! Уже здесь! В предбанник вошла процессия из нескольких, во главе которой стоял низкий и самый старший мужчина. Тот, чей голос недавно властно раздавал команды, опустился на колени: — Господин, она вот-вот... Скрипнули чугунные петли двери, из-за которой поднялось облако пара. Придерживая девушку по обеим сторонам, её ввели в свет. Сухая простынь на ней уже отсырела, тело слабо стояло на ногах. — Вышли. Женщины склонили спины и стали отходить к выходу. — Как накажите, старший евнух. Девица юна, хорошо сложена и... не уступает красотам женщин гарема. Её волосы вьются, не лежат шелком за спиной — густой копной опускаясь до середины лопаток. Рыжиной отцветшие на солнце, они переливались цветом коры— не черные паучьи нити, ценимые здесь. И слишком короткие по сравнению с девичьей гордостью за спинами других. Кости рук и бедер покрывает мясо, цвет кожи груди светлый, но лицо и кисти покрыты тонкой бронзой. — Руки... шершавы, ногти... — О ком он думает? О без году недели служанке? — Кожа вокруг ногтей грубая и местами израненная, на ладонях мозоли. Широкий таз и округлые бедра, грудь в ладонь. Глаза просты, без задора или хитринки, в тени длинных ресниц — одно из главных украшений. Они испуганно и печально смотрят только вниз, уже не метая молнии и желая все муки ада. В этой женщине пока нет гордости и самолюбования, но скоро они расцветут в ней пышным цветом. — Мясом она вышла. Говорить не умеет. — Помощник презрительно растянул: — Из Ажарской империи. Старик евнух аккурат выдернул из-под своего пояса чистый платок оттирая им руки. — Передай её Асли, теперь её работа.

***

Красный шелк еще ни разу не приносил удачу, и теперь казалось, что всё её здесь не принимает. Эти стены слишком высоки, платье хочет ее выплюнуть, словно ребенок кислый леденец, а время течет медленно, как смола по дереву. Редко перекликались птицы, начали свои песни цикады. Было жарко. Мальчик переводил громкие команды женщины, взирающей на нее холодно: — Тебе говорят, что нужно держаться ровно. Спина — выпрями ее. И не плачь. Госпожа Асли не терпит слезы, ты ведь испачкаешь наряд. — Недоуменно возмущался мальчонка, стараясь быстро перебирать ногами рядом с ними. Это всё не ее. Не она должна быть здесь, не ее должны были вымывать в несколько рук, и не ее талия должна быть в плену дорогой ткани. Сердцем Акалия пребывала там — на своей родине. В теплых степях, под огромным небосводом, в родных объятиях Марты и под теплой ладонью Главы на голове. Прерывистый вздох предвещал скорые рыдания, которые она подавила. На все слезы ей понятливо объяснили строгим взглядом и ядовитой речью: пощады не будет. Сколько она здесь стоит? Мельком взглянула на окно: когда она пришла, солнце только начинало опалять землю, теперь же оно грозно стояло в зените, обливая всё жаркими лучами. Холод пола просочился в колени, остудил кровь и она перестала ощущать всё, что ниже. Руки и шея болели от неспешности времени… Да что ей время? Она должна стоять здесь до конца. Какого конца? Что её ждёт дальше? И есть ли он… конец? Акалия стала слышать, как звенят цикады, и только этот звук остался в её голове. И тишина. Ничего не слышалось, ничего не болело, не давили стены, не холодил мрамор, не впивался в рёбра пояс. Но тишина была нарушена, безжизненная тишина, которая околдовала ее в последние минуты одиночества. Громом скрипнули огромные двери, которые она не надеялась увидеть открытыми. Резная поверхность явила после себя юную девушку, сощурено взглянувшую на неё. Калия быстро задышала, пытаясь вспомнить, какие звуки нужно было объединить для слов. Девушка статно встала перед ней, аккуратно скрепив пальчиками руки перед собой, расставив локти. Она открыла рот, высоко подняла голову, произнесла громогласно свою речь. Акалия не знала, что и делать, казалось, под этими острыми глазами она позабыла, как дышать, и по ним смогла понять только чудом — её ожидают. Поднялась, тело неохотно вспоминало, как стоять, кровь полила к ногам, и она упала обратно, дрожью ощущая кровь, как ледяную воду, стекаемую внутри. Дрогнули украшения на волосах, невесомо схлестнувшись между собой, но так громко перекликаясь в стенах. Акалия подняла взгляд в сторону первого живого человека, которого видела за последние несколько часов, и увидела усмешку на её лице и неведомое ей раньше в глазах. Она склонила голову, указала ладонью в обитель, приглашая внутрь. Калия оперлась об колено, встала, превозмогая боль и дрожь. Шаг за шагом яркое солнце ослепляло, но, когда очи перестало резать, услышала запах роз вокруг, увидела ковры в разы прекраснее, чем были до этого. Пересечением золотых нитей с редкими серебренными они вливались в огромную картину: в тигра, крадущегося по равнине, в правом углу одинокому осыпающему дереву, к стае оленей. И всё это великолепие на земле обожгло ступни, она вскинула голову, чтобы понять, где она. Глаза узрели фигуру женщины, обласканную в пурпур. Та сидела, облокотившись об резной стул, затянутый переливающейся тканью, придерживая белые страницы тонкими пальцами. Хвост длинных волос стелился по плечу к груди и вниз, до ног, на которых приглядывалась красиво переплетенная золотая верёвочка с прикреплёнными камнями, пропускаемая между пальцами ног и придерживающая тонкую подошву к ней. Изысканные на вид сандалии, только с грубой, простолюдинской оценкой могла сравнить Акалия. Эта тонкая верёвочка была настолько красива, что она изумилась: кто перед ней, раз она может носить такую прелесть на ногах? Только узрев величие и блеск этого места, она поняла, зачем её так усердно готовили. Акалия склонилась в поясном поклоне, как ей и велели, как надо. Шло время, в воздухе слышался лишь приглушённый звук опускаемой чашки и тихий взмах листов, на восьмом в уши Акалии полился тонкий и прекрасный голос, к сожалению, слова, которые он рождал, она не могла различить. Калия подняла голову всё в том же поклоне, не опуская руки, и взглянула в её глаза. Эти глаза, обрамлённые чёрными ресницами и обведённые стрелами, были безразличны, тонкий подбородок вытягивал лицо в объятии смоляных прядей. Глаза, острые по углам, словно лепестки ромашки, делали её взгляд поистине аристократичным, прибавляя стать. Губы цвета граната на белой коже были ярче крови на снегу. Тонкие чёрные брови смягчали все черты её маленького лица. Она сидела так задумчиво и загадочно, неописуемой красоты существом. У Акалии остановилось дыхание перед этой статью. С ней заговорили, и она от этого растерялась, вновь опустила голову и произнесла единственное, что помнила, корявое и невнятное: — Го... Гос… Пожа... Склонила голову сильнее, вытянулась вперёд и ниже выпрямила спину под холодным взглядом.

***

Бесконечные коридоры, высокие потолки отражали тихие шаги звуком грома, шелест одежд шумом водопада. Вчерашняя ночь, стыдливое утро и невыносимый день — сплошное туманное забвение в голове. Вся жизнь прекратила своё существование. Краски и мягкость длинных ковров, белоснежные мраморные столбы с необыкновенной зелёной и чёрной сердцевиной — всё становилось блёклым в глазах. Она словно прекратила жить. Когда отворились створки дверей, громко провозгласив о входящих, в Акалию ударил запах благовоний и неразличимый сахар в воздухе. Звон опускаемого бубна, невесомо спадала накидка на девушку, печально зазвенели бубенцы на ногах у другой. Всё прекратилось, и под удивлённым взглядом девиц вошёл евнух, громогласно разлился в речи. Её подтолкнули вперёд, двери захлопнулись. Акалия сделала шаг, аккуратно обошла барабаны, мягко ступала по красному ковру под шёпот и множество глаз. Шла вперёд, пока в глазах не предстала стена, завернув в угол, обогнув кого-то, подняла занавеси, развешанные повсюду, села, подтянув к себе колени и тихо заплакала. Только холодная стена. Тёмный угол. Только она. Одна.

***

Вечерняя темнота разбавлялась светом фонаря. Тихими переговорами там, на улице, плясками и песнями в этих покоях. Зашипели занавеси, и чужие пальцы потянулись в сторону Акалии, слегка касаясь её. — Эй, вставай. Встав-а-ай. Её потрясли за плечо, Акалия отлепила голову от рук. Девушка с заплетенной косой и большими голубыми глазами, взирающая на неё. — Пойдём, еда стынет. Родная речь не грела сердце, не тревожила струны души, от неё ничего не осталось. Калия покачала головой и опустила её обратно. — Эй! Меня отругает Кюра из-за тебя. Пойдём уже. — Девушка потянула к ней руки, схватила за плечи, вытягивая вперёд, когда Акалия смущенно тянулась назад, пока обе они не свалились друг на друга. Их настигла тишина. Когда голубые небеса глаз столкнулись с раскрасневшимися глазами цвета дерева, незнакомка рассмеялась ей в лицо. Звонко, как летний ручей. Её руки всё также покоились на её предплечьях и мягко сжали их. — От голода ты, конечно, не умрёшь, но есть всё равно надо. Под светом одного фонаря собралось множество девушек. На полу, застеленном зелёной скатертью, стояли тарелки, кувшины; пахло едой, и этот запах сменял сладкий аромат благовоний. Женщины смеялись ярким, звонким смехом, мягко опираясь на подушки или раскинув ноги, смахивая волосы, звеня браслетами и серьгами. Акалию тянули вперёд; пирующие потеснились, и тёплая ладонь незнакомки отступила. Где-то сбоку звенел барабан, пелись песни, слышались разговоры и смех на чужом языке Империи. Девушка впервые оглянулась. Где же она теперь? Монеты звенели в темноте, кто-то облачённый в ткань танцевал, мягко опускаясь ногами и высоко поднимая руки в воздухе. Развиваясь, шелестела ткань, тенью двигаясь за фигурой.  Что это за место?  В бледном свете виднелась струя благовоний, она стремилась вверх, растворяясь серой дымкой. Кто эти люди? Ночь за окном разбавила приветствие прилетевшей птицы. Филина или совы? Ночь. Ночь? Акалия почувствовала дрожь в пальцах. Это повторится? Как вчера, как тогда? Её окатило холодом, и грудь стала вздыматься чаще, чем у убегающих от хищника жертв. Глаза, смотрящие в упор, руки, переполненные властью, чёрные волосы, спускаемые как змеи из-за спины. Хищник. Зверь. В голове звенело, глаза стали покрываться чернотой, к горлу подступала тошнота, ещё немного, и она упадёт плашмя. — А-я-я, ты глуха? Еда... Её нужно есть. Громкий голос вытянул Акалию из размышлений и пучины страха. Женское лицо, резко появившееся перед ней, обернулось и стало вести разговор с голубоглазой соседкой, девушка громко рассмеялась и опять взглянула на Акалию, опустила глаза вниз, по её телу. Она гибкостью змеи двинулась вперёд, сместив ноги, и плавно упала обратно на подушки, рассматривая её. Акалии протянули тарелку с картошкой и мясом, не понимая вкуса, она поставила в рот первый кусочек. Ночь опустилась быстро. Каждое дуновение ветра грозило потушить маленькое пламя в лампе. Калия осторожно собирала тарелки, вздрагивая каждый раз, как какая-то из них звякала в руках в точной тишине. — Как твоё имя? — Позади неё встала та голубоглазая девушка, вытягивая из неё хоть какое-нибудь слово за вечер. — Откуда ты знаешь мой язык? — Тебе незачем это, я спрашиваю тебя. — Я залог, из Ажарийской империи. Всё ещё незнакомка улыбнулась, как незатейливой детской шутке.  — Это место не для рабынь. Рабыня резануло слух. До той ночи она была прислугой. Не по должности, за еду и место для сна. Может быть и рабыней, но кто это скажет? Три года. Всего-то три года, и Акалия, окрылённая жизнью в столице, новыми знаниями, новым языком и лицами, вернулась бы к родителям. Прошла ногами не одну дорогу с Мартой, с Главой, Александром, из-под ресниц, сквозь яркое солнце, смотрела бы на Хару.  Рабыня. Да. Правильно, согласилась она. На чужбине. В грозной и чужой империи она рабыня, а там, на родине, всего лишь простой люд, глотающий пыль дорог и ходящий под светом лучей. Сколько времени прошло с тех пор, как она называлась человеком? Последние дни на родине будто готовили её к этому — так, что теперь глумливое «простолюдинка» слышалось роднее и ласковее. Рабыня. — Тогда что это за место? — Верхний гарем — место женщин императора. Гундосый оклик заставил вздрогнуть обеих. Время сна, поняла Акалия. Девушки расстелили постели. Спали то на полу, то на возвышенных тахтах, возле маленьких столов, под шелест занавесей. — Пора спать. Женщина императора. Она? Месяцами назад чумазая и босая, бегающая по полям в поисках дикой мяты и девясила. Женщина. Уже точно не юная девушка, уже нет. Император. Кто бы мог подумать... А мог ли? Акалия улеглась на пол в облюбованном углу под окном на тонком паласе. Касания к телу, томленый взгляд. Глаза, прорывающие путь к цели сквозь толпу, взирающие в душу. Как она не поняла этого? Ещё тогда. Всё было ясно как Божий день тогда! Мужчина. Капитан. Император. Как... Почему она? Акалия прижала колени к себе, прикусила кисть в попытке успокоиться, но злосчастные слезы не переставали свой ход. Дуновение ветра, и на неё упало покрывало. — Укройся, ночами знобит. Эй, ты плачешь? — Резко осев, девушка встряхнула Акалию и тихо сказала: — Не смей! Нас обеих накажут! Акалия в ужасе уставилась на резко изменившуюся в лице знакомую. И кивала головой в попытке проглотить слезы. — Имя твоё? — А-калия. — Я Джолин. Говори «старшая сестра Джолин». Поняла? А теперь спи.

***

— Почему она спит? Как её вообще? Джолин! Она на твоём попечительстве? — Д-да, госпожа... Акалия, Акалия, вставай. Калия рывком проснулась и пытаясь разглядеть, кто перед ней. — Джо... — Да, да, это я, вставай уже! Нужно убираться. Её потянули вверх, голова у Акалии закружилась, а невидящие очи стали ещё слепее. Вокруг них всё ещё спали, укрывшись одеялами. Акалия помнила из жизни в лагере, что в такое холодное утро спится очень сладко, и теперь не ей.  Ей передали в руки грязную посуду. Она шла в другой конец покоев, передавала тарелки прислуге, где за их спинами кипела работа. Калии скомандовали и всучили тряпку, которой она отмывала полы. Красивое платье на ней помялось и намокло. Пока она не отрывала голову, вокруг началась суета с громким женским смехом. Все вокруг всполошились, переодеваясь и звеня украшениями, расчёсывая волосы и заплетая их друг другу. Акалию поторапливала стоящая подле женщина. Скрещенными руками придирчиво осматривая её работу. Чёрные волосы покрылись седой копной посередине и были высоко собраны. Смоляные глаза, впалые щеки, острый нос и высокий лоб, покрытый прямыми морщинами. Она расхаживала рядом, отдавая приказы и прерывая веселье и кутеж девиц. Резные двери, отливающие свет, томительно открылись, и из них вступил незнакомец. Облачённый в сюртук, подпоясанный красным поясом, прямо свисающим вниз, на голове с невиданным ранее Акалией головным убором. Тоскливо зазвенел брошенный бубен, громко звякнули шпильки, гребни и расчёски. Каждая из сидевших побежала в сторону входа, окружив створчатые резные двери. — В зал заходит госпожа Верховная наложница Юлиана, склоните головы перед величием женщины Императора.