Императорская Наложница.

Осень — пора приготовлений и заготовок. Печально осыпаясь по ветру завтра, жёлтая листва приветливо махала за окнами сегодня. Деревянная дверь распахнулась, за ней, в середине комнаты, поднявшись на табурет, девушка развешивала травы. Акалия подобрала юбки, намотав их поясом, оголила ноги и аккуратно завязывала маленькие узелки на стебельки букетов ещё свежей зелени. Гостья вошла внутрь и спросила: — Акали, сильно занята? — Нет, что-то случилось? — Я жерновов случайно рукой коснулась, чуть было не перемололи вместе со льном. Калия, отмотав один из букетов засохших трав, спустилась на ступень, отложила его на стол и спустилась окончательно, перебирая босыми ногами доски. — Покажи. Ребро смуглой руки приливало кровью по краям, отливая синевой. — Холод уже прикладывала... — Обмотай капустным листом, и поверх какой-нибудь ветошкой оберни. Там ведь ещё будут молоть муку? Перед сном приходи ко мне, я приготовлю мазь. — Поняла. Калия опустила юбки и вышла из комнаты, впереди шумели кастрюли и пищало масло — не прекращаясь готовилась еда. Её комната самая дальняя, одна обжитая, с маленьким окошком к потолку в коридоре, свет от которого жадно поглощали стены и износившийся дощатый пол. Она шла по тёмному коридору к выходу, на деревянном крыльце опустилась вниз, отыскала свои сандалии и завернула вправо. В тени, под навесом деревянных балок стояли старые кувшины и горшки, где расколовшиеся, где потерявшие ручки за свою службу, в них росли цветущие растения, острые кустарники и другая трава, дававшая плоды, цветы или лечебный корень. Девушка отрезала нужный ей лист растения и потрогала землю. Потянулась к дождевой воде в бочке. — Акали! Фелиан горлотанит о тебе! — Да-а, — она встала, отряхнула руки об юбку и вошла в дом. Как только запах мяса, лука и душистой зелени окутал нос, она засучила рукава, готовясь к... — Акали! Вытащи мне кукурузное масло. Мята есть?! Девушка быстро залезла на лестницу, поднялась на второй ярус и, не дойдя до него, потянулась к полкам на стенах и вычла на маленьких горшках названия. — Вот! Мяты вот столько. — Хватит! Фелиан — бывалый вояка, но нынче главный повар стороны прислуги. Ни одна ложка и ни одна щепотка соли не упадёт без его ведома в стенах его святой кухни. Акалия смогла научиться грамоте у него благодаря матушке Эйре. Улыбка расплылась на её лице при воспоминании своих первых попыток. — Э-р-р. — И? Фелиан отвлёк взгляд от зёрен горошка, которые молотил в ступе. — Да. — А-н-с-тан... Когда его спросили: зачем ему тратить своё время на неё, он, закручивая свои усы, отвечал: — В этом и мне выгода. Будет хоть одна душа, которая понимает, что ей велено! Фелиан быстро перекинул содержимое сковороды в воздух и обрызгал маслом, которое поднялось пламенем. Акалия восхищённо смотрела на его умелые руки и на улыбку под усами, расцветающую на лице, когда он готовил. — Акали, не стой столбом, земляной орех отмой и нарежь. — Д-да.

***

Вечер. Царило спокойствие, когда вся суматоха улеглась и большая часть людей разошлась по домам. Прислужницы стен начинают обмазывать ворванью фитили и разжигать фонари. Акалия сидела, выпивая прохладный отвар из ростков малины, а на пальцах еще теплился вязкий запах размолотой мелко зелени для лекарства обеденной гостьи. Эти земли покрывала непрекращающаяся жара летом, под которой трескалась земля. Первой её осенью небеса покрывались безустанными дождями, их было столько, что половина дня прислужниками тратилась на то, чтобы расколоть дрова и перенести их в комнаты, а одежды не просыхали неделями. Зима выдалась холодной даже по словам тех, кто вырос здесь. Тогда они спали всей женской оравой в одной комнате, в притык друг к другу, согревая своим теплом. Два года пролетели ласточкой в небе. Сейчас, на голом и местами муравчатом дворе, она чувствовала себя гораздо свободнее, чем там, в светлых покоях женской половины. Её время в стенах гарема было мигом между тенью цветка и самим цветком. И оно столько же стоило, а может, стоит и до сих пор. И в этой недоброй жизни на чужбине у нее была одна весна что грела душу и давала надежды — заветная родина, добрый дом, и былая жизнь, полная солнца. — Сегодня чиновничий праздник, может госпожа Верховная Наложница снизойти до нас, и мы поедим по кусочку мяса? — Ха-ха. Мимо прошли девушки, идя в сторону выхода из земель императора, к своим домам. Власть, которая хранилась в руках императорских женщин, была обширна и тенью покрывала каждый росток травы и каждый человеческий шаг. В этих дворцах они ели с рук наложниц и пили с их позволения. Акалия глотнула отвар на излюбленном крыльце, наслаждаясь вечерними красками природы. Она стала взрослее, старушка научила её видеть и глядеть далеко. Каждый день они проводили вместе, делая заплатки на разношенных вещах, очищая фрукты или овощи, фасоль и рис. Они засиживались у самого входа в сторону прислуги под тенью навеса, наблюдая за открытым двором. Через время все знали, что Акалия — это подопечная старушки Эйры. Она под присмотром старейшины стороны прислуги, и никто не смел её обидеть, а уж мужское внимание, которое не допускалось, кануло по отношению к ней восвояси. Второй весной пребывания Калия отпросила себе скромный час для того, чтобы раздобыть растущие здесь травы, сушить их на солнце, пока чистила орехи и размалывала их. Она была под полным покровительством Эйры, которая единолично пользовалась всеми её умениями, потом и Нэлли, и Зар, и сестры Мин... Но Калия стала не простой девушкой с умелыми руками, а редкой ученицей, которой дали право ходить в библиотечную часть среднего дворца и с дозволения книгохранителя брать себе книги на развлечения и учение. Не без свидетельствования Фелиана. Главное правило — вернуть их под конец недели. Девушка подняла отложенные увядшие веточки цикория на своём столе и увидела старый коричневый переплёт книги, которую она должна была вернуть сегодня. Губы не смогли сдержать тяжёлый вздох. Ну и достанется ей от старика. Ночью здесь любые звуки случайны. Уханье филина или тихое поползновение лапками кошки, взмах крыльев летучих мышей. Любой шорох, вертясь, мгновением беспрерывно улетал в небо. Но сейчас стали слышатся звуки барабанов. Небо уже покрылось темнотой, а чиновничий праздник начался. В полночь льётся бледный лунный свет на переполненную шумом жизни землю, и тишина, которая обычно убаюкивала её на сон для грядущего дня, сегодня была мечтой. Это пустынная часть прислуги. Из ста двадцати человек ночи проводят тут тридцать, а то и меньше. Главный дворец находился за тридевять земель, но шум от него главенствовал, наверное, во всей столице. Ночь дала клятву быть бессонной. Акалия резво встала, подошла к стулу, надела платье, укуталась платком. В среднем дворце в боковом крыле доживали дни старые ветхие книги, за которыми также вёлся учёт. Подкрадываться ночью, словно вор, плохая идея, но мерить шагами свои комнаты тоже не прельстило. К тому же ей нужно вернуть и книгу, которую она должна была отдать сегодня. Мимо торопливо промелькнули один-два человека — невиданная редкость этого места. Акалия прошла всю площадь к среднему дворцу, справа от него концом, а для кого началом, рос Сад Тихих Вод. Старая двухэтажная беседка, покрытая толстой вязью плюща, окружена вишневыми деревьями, что красиво посыпали её белыми лепестками под весну. Сейчас она жутко приветствовала её. И там за Садом проходили шумные гуляния: звуки песен, веселья, барабанов и пения, которые отсюда были ещё громче. Читать Калия любила, переходя на миг в мир, который дарили тёмные буквы на бумаге, особенно про путешествия и знахарство, но привередливой в этом она не была. Душа радовалась любой попавшей на руки драгоценной книжечке. Она потянула руки к светильнику, аккурат за ним вынула тёплый ключ, открыла высокую дверь, и её юбка поблекла за ней. Едва шевельнулись браслеты на чужих кистях, отливаясь тонкими кольцами, пальцы от мизинца до указательного пробарабанили по старому дереву. Поставив на стол свою ношу, она быстро приближалась по памяти к полкам. Получив желаемое и взяв сверх меры, вышла, заперла дверь, поставила ключ на место и пошла с довольной душой к своей обители. Ворчливого старика она знала хорошо, на её выходку он не будет ни зол, ни рассержен, если она придёт с мазью для его больной спины и тёплым отваром из шиповника. Она шла, прижимая к себе книги, пока за её маленьким путешествием следили из-под тьмы. Человек поднялся ногами на деревянные перила беседки и бесшумно спрыгнул вниз, ступая за ней. Место, где она жила, — это обитель для низшей прислуги, они готовили еду для высшей прислуги и евнухов, кололи дрова на прозапас, таскали воду и следили за дворцовой утварью. Деревянные доски крыльца приветливо то и дело пели баллады под ногами, особо говорливых она сквозь улыбку обходила стороной. Калия подняла тонкую льняную простынь на входе и шагнула внутрь. К своей комнате она пробиралась по стене и на свет высокого окошка, не различая ничего, даже настенные фонари отжили своё. Преддверие бессонной ночи, теперь окутанной новой интересной историей, радовало её тёплым пламенем и делало по-настоящему счастливой. Тихо положив книги на стол, она сняла через ворот широкое платье, задравшееся тонкое нижнее спустив до колен. Потянулась к верхней книге, когда услышала слова, пролившие на неё страх и холодом окатившие спину: — Какие цели может преследовать девушка, рассекая ночью дворы? Акалия обернулась. В передней комнате, скрестив руки на груди, стоял человек. Незнакомец. Мужчина. Лунный свет через окно не дотягивал до него, и всё, что выше его рук, было облачено во тьму. Он стоял, облокотившись об дверь, и неожиданно шагнул к ней. Калия в ужасе упёрлась руками об спинку стула. Мысли заглушались стуком сердца и грохотом дыхания. В омуте забвения она опустилась на колени. — Чьих ты? Акалия в повиновении склонила голову. — Ах, какое чудное сочетание — трусость и подлость, не сказать, чтобы и редкое... Кто тебя послал? Девушка вспомнила Эйру, Фелиана, ворчливого старика-книжника... — Я живу здесь и работаю. Я прибыла из Ажарии. — Нет такой страны. ...Нелли, Мин, Юзу, господина Шиона... — Ажарии нет. — Господин, я прибыла оттуда два года тому назад. Я... я прибыла залогом и тружусь здесь во благо. Всех, кого она знала и с кем делила кров и еду. Их убьют, накажут? Из-за неё? — Кем ты трудишься? Голос... Этот голос… Акалия с шумом через рот вдыхала воздух, которого было так мало, так мало... Ночь холодила открытые руки и ноги, тонкое платье взмокло на спине, и липкая испарина покрыла ладони. Ее ждало неистовое отмщение за вольность. Тело само опускалось, словно предвидя ее исход. Быть... — Смотри на меня. Живо! Не может... Чёрные глаза, чернее самой чёрной бездны, с золотой поволокой. Нет... Мужчина опустился к ней, чужие ресницы едва уловимо дрогнули, глаза по-кошачьи сузились, губы тише пророкотали: — ... Помню. Тебя я помню. — Простите меня. Простите! Это моя вольность, я и только я решилась на это. Простите, господин, я приму Ваше наказание... Неожиданно мужчина схватил её за подбородок, невесомо повернул голову в бок. Праздничная зелёная одежда шелестела, длинные цепочки поверх оголенного ворота груди, собранные смоляные волосы с обрамляющими прядями по бокам. Мужчина смотрел на неё с удивлением на дне глаз, которые она не могла понять и разглядеть. Незаметное и неощутимое. — Время сделало тебя ещё красивее. Душа Акалии сверкнула скользким отвращением, кипящий в крови страх вперемешку с ужасом вселил в неё, трясущуюся, неведомую прыть и силу. Она отмахнула мужскую руку от себя, звук этого наполнил тишь комнаты звоном рассекающей воздух сабли. И, поняв, что натворила, она дрожа ниже опустилась к мужским ногам. Шаги её смерти уже были близко. — П-п-ростите меня, я не хотела вас касаться. Он встал с корточек, а Акалия уже шептала прощения у всех, чьи имена ещё помнила. Рука императора потянулась к книгам. Он поднял одну и вслух прочёл название: — «Сказание о синем море» — книга загремела об стол, небрежно скинутая с рук. — «Глубины русалочьих слез» — вторая повторила участь. — «Четыре поющих гурии» — и последняя упала завершением. — Значит, ночи коротаешь за книгами, а дни проводишь в знахарстве? — Д-да, господин. Я искренне раскаиваюсь за свои проступки и. ... Император мерно вышагивал по её комнате, рассматривая её скудное убранство. — Это. ... Травы? Акалия прервала свои извинения и посмотрела наверх: — Да. Он рассматривал стены, углы, пропитавшиеся сыростью, оставившие следы плесени и после оттирки, подошёл к столу со ступой и лекарственным кувшинчиком. Под неустанным наблюдением Акалии взял его за тонкое горлышко, принюхался и покрутил в руке. Только блеклое лунное сияние было мало-мальски спасением для девичьих глаз. — Я не должен был этого делать? — Господин? — Трогать его. — Это. ... Там облепиха, она отстаивалась для чистого масла. — Хм. Император проходил всё вдоль и поперёк, рассматривая что-то в этой темноте, бесконечно долго по мыслям Калии. Он отодвинул стул и сел перед её глазами. — Расскажи о себе за это время. — Мужчина бросил косой взгляд с ухмылкой на устах. Взгляд тех самых позолоченных глаз. — Ты всё равно не собиралась спать. — Я живу здесь и рада каждому дню. — Стыдливо опустив голову, она, пытаясь правильно подбирать слова перед величественным гостем, хотя из них двоих гостем здесь была больше она. — Залечиваю раны и помогаю с просьбами. — Кто обучил грамоте? — Наш повар, он ни в чем не виноват, я своевольно прокралась. ... Стук в дверь вынудил сердце Акалии второй раз за ночь остановиться. — Акали, я услыхала шум. Эйра. Матушка Эйра. Калия обливалась седьмым потом. Император сидел, закинув ногу на ногу, лунный свет из окна обливал его спокойно-безразличное лицо. Он склонил голову в бок, и в прядях его волос заблестела... Серьга..? — Открывай. Она шла на ватных ногах, деревянная ручка казалась вековым льдом, плотно запертая дверь — скалой. Сейчас Эйра увидит его, и Акалия невиданно опорочит себя, полуголой с ним в одной комнате под покровом ночи. — Чего копошилась? Матушка Эйра вошла внутрь безцеремонно, как всегда это делала, а Акалия с придыханием, не поворачиваясь, ждала, когда услышит треск своей совести. Она опустила лоб о деревянный косяк двери. Без сил от сегодняшней ночи, ей дышалось через раз туго, натянуто в горле и тяжело в груди. — Эй, Акали, чего застряла? Коль не спится и тебе, завари нам чай. Она обернулась: в пустой комнате, за столом, стояла Эйра, взяв в руки те самые книги, которые мгновение назад лежали в мужских ладонях. Скромная девичья занавесь купалась в ветре и в Луне. — Окно-то зачем открыла? Высохнут твои травки и без него...

***

— На щеке ничего не осталось, но вот ближе к виску… — Девушка осторожно дотронулась холодными пальцами. — Не слушай эту женщину, Акали, ничего не осталось ни там ни здесь! Она была смущена громкой и нежной поддержкой знакомых девушек. И действительно, Акалия видела, что на лице ничего нет, и слегка натянутая, побелевшая кожа ближе к волосам не особо её волновала. И даже если бы и на щеке остались следы ожогов — это бы не имело никакого дела. Но стараниями матушки Эйры всё прошло. — Куда ты? А мясо? — Я сейчас вернусь. Прижимались друг к другу ветви ив и чернослива. В небе, отдавая голосом, иногда пролетали стаи журавлей. Ноги трясло так, что она уцепилась рукой за дерево перил, аккуратно спустилась по нему вниз, схватившись за грудь. Резной столбик приятно холодил беснующуюся голову. Воспоминание вчерашней жуткой ночи билось загнанной птицей внутри. О, Боже… О, Боже… О, Боже… Уже позабытое давным-давно и оставленное позади, даже не страшным сновидением, нет, простым серым пятном между её жизнью на родине и нынешним спокойным бытом. Акали, живущая под глазами Эйры, женщины, которая отжила свое, росла, питаясь её мудростью, как почва питается водой. И она знала, что это ни сон, ни кошмар. Он — живое напоминание, пришедшее неожиданно и которое может повториться. Что это было? Зачем такому высокопоставленному хозяину приближаться до этих старых мест? Не имеет смысла думать. Это было плохим знаком. Самым плохим знаком для неё.

***

— Г-господи-ин! Смуглая кожа спины растекалась позолоченным переливом от тонкого пота. Мягкая плоть бедра в захвате руки и пульсирующее, обволакивающее лоно. Мужчина перехватил женское тело, проползая рукой под животом, обхватывая грудь, останавливая ладонь на шее. — Я ещё не закончил. Женские ладони сминали меха, разбросанные на твёрдой поверхности мебели в кабинете. Император сидел на краю, прикрыв бёдра и расставив широко руки. Мягкие ладони прошлись по спине вверх к плечам. Женщина уткнулась носом тому в шею, с тонким вздохом втянула в себя мужской запах. — М? — Я хочу одарить Дионелия, его служба на Северной границе была долгой… Мужчина усмехнулся, огладил женскую руку и поцеловал её. Он спиной почувствовал мягкую грудь, чужое сердцебиение и манящий запах не обычной женщины, его женщины, принадлежащей ему и в сладострастных стонах, и в роскоши одеяний. — Юлиана, бери что нужно.  Дионелий. Долго же он ждал своей очереди. Наложницы, ловившие успех, приманивали к себе защиту и опору по ту сторону стен, от чиновников и знатных дам, благородных сынов и торговцев. Приманивали ли или они сами были рады приманиваться? — Спасибо, ваше величество! Спасибо большое, мой господин… Громким шёпотом её губы прошлись по мышцам плеча, перекочевали к шее, чувственными поцелуями спускаясь по позвонку, руками оглаживая твёрдое тело. Женские ласки разожгли огонь и… Может, это то, что нужно ему? Может, это поможет? Император обернулся, острые мышцы рёбер сильнее очертились, он откинул от себя одежды. Девушка смотрела на него с открытыми устами, втягивая через них в себя воздух, которого всегда было мало под этими глазами. Он припал поцелуем к её губам, языки переплелись, громко и влажно разжигая страсть. Женское тело, нежное и мягкое, словно глина, путало мысли. Он огладил податливые бёдра, опустился по коленям вниз. Наложница в преддверии откинула руки назад, утопая в мужском взгляде, плавясь под его ладонями. Закрыла глаза, начиная ощущать горячую плоть в себе, прикусила губу в слабости и неге, разливающихся внизу живота. Иногда кажется, что всё пропитано ложью, ласково и тепло оглаживающей тебя во сне этой жизни. И лучше не просыпаться, ведь… не знаешь, какой холод правды тебя встретит.

***

Звон монет, рассыпаемых на стеклянные столы, и плачем опадаемых вниз, хохот мужчин и громкие выкрики под неустанную речь публики — начались игры и пари. Света было так много, что праздный дворец был словно упавшая звезда, которая освещала все земли императорских владений до главных ворот. Огни отражались в красных шёлковых знамёнах, переливающиеся чёрными ветвистыми узорами империи. Он склонил голову на кулак, рассматривая веселье самых бравых его чиновников, властителей пера и мысли. Евнухи вытащили пёструю цель, кругами отмечая середину. Блеснула сталь тонкого и длинного ножа, аккуратно схваченного женскими пальцами, на миг тишина заполнила всё вокруг. Вышла женщина семьи Валеор, вытянула руку, едва ли взмахнув рукавом, попала в цель. Звуки аплодисментов упали мягким дождём. Император ухмыльнулся, скрывая ладонью лицо. Это семейство всё сильнее пыталось привлечь его внимание, и избавиться от этого становилось сложнее. Он повернулся вправо, рядом восседала мать-императрица, статным взглядом рассматривая всех, держа ровную спину под тяжестью короны. — Матушка, оставлю остальные потуги на вас. Император знал, идёт Валеор Жельер, слышал звук его ускоряющегося сердца, цокот сапог, увидела его и императрица, не шевельнув и зрачком. — Иди, несносный мальчишка. — Прошу вас, не перенапрягайте себя, ваша жизнь дороже одной праздничной ночи. Она неопределённо махнула пальцами в обрамлении перстней, устало вздохнула на прощание. Нисколько не нужные разговоры он отложил на хрупкие плечи этой женщины. Ночь привела его к неожиданному порогу. Он шёл за подельником врага, а наткнулся на давнюю знакомую в жизни. Спокойное место, ветхое, не сравнимое с его дворцами и равно также принадлежащее ему. В памяти проснулось что-то отдалённо похожее на эту ночь, прожитое раньше. А то, что эта женщина молит о прощении, видя его, уже традиция их встреч. Запах сухих трав, чего-то сладкого и благоухающего в одном углу, перебиваемое резким и мускусным с другого. Интересный мир. Темнота, едва-едва слышимый стук чужого сердца и тишина такая желанная, почти касаемая рукой. В мыслях, и в теле, и вокруг. Далёкие песни — напоминание того, кто он, — отпевались шлейфом, но их можно и забыть сейчас. Позабавила мысль, что о нём думают как о человеке, который казнит за несколько истасканных книг, хотя эта женщина всегда так мыслила. Теперь он вспомнил: глаза, раскрытые страхом, покрасневшие от слез, умелые руки, знания, недоступные для женщин, но ловко перебираемые в этой голове, и нежная улыбка с добротой всем, кроме него. Ну конечно — его главное развлечение в далёкие времена, когда он ещё мог выйти в военный поход. Теперь замкнутый в этих стенах, эта девчушка является последним воспоминанием тех вольных дней, хранящая запах и мысли далёких земель. До сей поры? Он понял — да. Солнце зенита, луна полуночи, шелест вековых деревьев диких лесов, свободного ветра и странствий, всё сохранилось в ней. Даже её слова стоят не так, как принято в речи Эрианстана. Теперь приправленная всеми прелестями, даруемыми природой, она сейчас готова вот-вот свалиться в обморок. И… Может, это хмель, а может, и праздничное настроение, благовониями впитавшееся через одежду в него, но смотреть на неё забавно и… Дразнить другого человека, особенно того, на чьём лице можно прочесть всё легко, должно смотреться неблагородно от него, но кто это видит? Здесь всё спокойнее, и он бы остался подольше, разглядывая её фигуру из-под тонкого платья, но пожалел девчушку, а на утро и вовсе забыл о ней.

***

Тёплый день рассыпал солнечные лучи по листве императорского сада. В сопровождении прислуги и Верховного евнуха — старика, под тенью бумажного зонта, спокойно отдавая шагами по каменной дорожке, его величество Император наслаждался ненавязчивой прогулкой. Журчание ласково грело слух, тихие ручьи могли пробегать скрытно за дальними кустами или под каменным мостом, мужчина остановился, насыщаясь напоследок отживающей эту осень водной гладью. — Пусть Шарим разузнает, если в стенах гарема подосланные женщины. — Да, мой господин. — Кто может нагрянуть, помимо описанных в списках к нам? Седовласый старик склонил спину в поклоне, прижав руки к животу. — Ваш слуга не в силах предугадать появление незваных гостей. Водная гладь пустила кольца ряби под упавшим листом, император кинул взгляд вбок, на другую сторону сада. — Не таких уж незваных. Он сузил глаза, смотря вперёд, секундой лицо исказилось в язвительности, видной лишь ближним слугам, которая дуновением ветра исчезла с его лица. Мудрому старику хватило знания о своём господине, его язык вывел понятное ему: — Валеор? Мы можем пойти через боковую ветвь сада, к центральному фонтану… — Поздно. Чужие шаги разрушали благострастное любование. — О, солнце Империи, доброго здравия и многих лет жизни, семья Валеор свидетельствует свое почтение, процветания и благополучия Эрианстану. Перед господином склонились в поклоне — Валеор Жельер — глава клана Валеор: высокий человек с серой кожей и впалыми глазами под чёрными бровями, затемняющие эти омуты сильнее. В представлении правителя остреющие старостью скулы делали этого человека похожим на змею. По крайней мере, уловками и заманчивыми интригами он от неё не отличался. В по-осеннему плотном халате, в обрамлении имперских узоров, вязью опускающихся по плечам к рукавам — кичливое напоминание, какое высокое положение он занимает. — Вы человек большого значения, встаньте. — К сожалению, на последнем празднике я не смог к вам подобраться, одарил бы меня Всевышний большей удачей, и я бы представил вам свою племянницу. Отблески отеческого сожаления расцвели под его голосом, а вежливая полуулыбка придала ненавязчивость столь серьезной потери. — Жаль это слышать, глава Валеор. Ведя разговор о насущных проблемах, обсуждая прелести золотой поры времени под шелест опадающих листьев, молодой повелитель знал, что этот кинжал ещё воткнется в печенку в будущем. Навязчивые путы. Золотая цепь, душащая его, как ошейник на строптивом псе. Лицемерие, едва отличимое обычным глазом. Вышагивая после продолжительных разговоров по наружным коридорам бокового дворца, владыка бросил слуге: — Амир, узнай, о чем говорили Жельер и императрица.  

***

Маленькие ладони прошлись по мужской шее и ключицам. — Господин, вас так редко можно увидеть воочию. Голубые глаза сверкнули напротив, и, опустившись над фруктовницей, женская грудь из-под платья ненавязчиво ласкала взор. — Сестрица права, наведывайтесь к нам почаще, пожалуйста, повелитель. — Сладострастно вторила ей подруга. Впереди отплясывались танцы женщинами, такими разными, но одинаковыми одновременно. Запах духов с примесью удушливых благовоний, тлеющих в вечерних сумерках одиноким дымком. Он почувствовал шелест чужого дыхания на ухе. — Солнце Империи, позвольте нам вас ублажить. Чужие руки опустились по телу, цепляя пальцами подвески на шее, идущие всё ниже и ниже. Скука. Всепоглощающая, переходящая в уныние, скука опаснее яда, заставляющая душу тлеть изнутри. Император, моложавый венец правящей династии, пресыщался окружавшим его богатством, которое слепило глаза, но не наполняло сердце. Прогуливаясь по ночному саду, сама дорога вела его в сторону тускнеющей плиты под ногами. Миниатюра человеческого существа в одном лице. Трусость, перебиваемая страхом, собранность поверх стучащего сердца на лице, мужественность — всё плескается в девичьих глазах. Ночь иногда честнее, чем день, ночью наступают совсем другие мысли. Его присутствие считается предметом гордости, брошенный взгляд — победой, а здесь, в этой комнатке, он — вселитель ужаса и страха. На столе лежали книги. Мужчина потянулся к одной, с торчащей закладкой. Из-за темноты раздался шум открываемой двери, спокойные движения замерли, и в входной комнате слышалось только прерывистое дыхание. — В прошлый раз мы с тобой не успели договорить. — Бумажный корешок лёг на мужские губы. — Сегодня вся ночь впереди. — Ваше Величество… — Тшшш… Тихо, не стоит губить ночную тишь такими громкими словами. — Он успокаивающе пророкотал: — Не стой, проходи. Кровь текла по жилам быстрым ручьём, и страх, который затмил чужие глаза, уже раздражал его. Тёмное платье, небрежно препоясанное и пережитое местами, волосы в плену обмотанного на голове платка, на ногах ещё летние сандали — одежды низшей прислуги. — Боишься? Правильно, меня надо бояться… если сделан проступок. — Ваше величество, эта слуга смиренно просит… — Начинают с приветствия. Женщина опустилась на колени, склонила спину и шею, положив ладони на пол, опустила лоб к ним. — Эта никчёмная слуга счастлива воочию Вас видеть и встретить в скромной обители… — М. — Он удовлетворённо кивнул на ответ, не отрывая глаз от чтения. — Видишь, как пригодилось чтение дворцового этикета Фу Лиана. Она смущённо вздрогнула. — Скажи мне, кто больше знает, дурак или мудрец? — Я не понимаю… — О книге, ты ведь ее читаешь? Он потряс ею в воздухе. — И можешь сесть, правды в коленях я не вижу. Девушка неловко осела на свою кровать, прямиком под его глаза. — Благодарю, Ваше Величество. Листая жёлтые страницы, он продолжал: — Так кто больше знает? — Я… Я не ведаю в этом вопросе. — Она скромно и испуганно склонила голову, шепча под нос. — Неужели? — Император игриво размахивал ногой в воздухе, сидя за столом. — Обналичь свои мысли. И когда он слышал долгую тишину и понурый вид, словно пленённого перед собой, это его утомило. Строже и тверже он повелел: — Говори. — Мудрец, ваше величество. — Неправда. Мудрец всегда пребывает в сомнении. — Д-да, воистину вы правы, Ваше Величество… Тогда дурак, ваше величество, дурак ведает больше. Император перевёл тему, заинтересовавшись другим. — Зачем здесь развешано столько трав? — Одни лечебные, а другие идут на приготовления. — Так много? — Мы отдаём половину на главную кухню. — На главную? — Да. М-мы отдаём им травы, когда они могут дать оставшиеся кости для еды. — Хм. — Господин, я в чём-то провинилась? Я… Акалия едва могла говорить с ним, проглатывая половину слов в лютом страхе и пребывая между слезными мольбами и оцепенением. — Первое правило: ты должна открыть сама свою душу, а уже потом требовать этого от других. — Мужчина, откинувшись на спинку с запрокинутыми за голову руками, пронизывал ее испытующим взглядом. — Чего тебе бояться? — Я не совершила зла и никому не желала плохого. — Тогда? — Эта жалкая слуга не понимает, чем обязана появлением Вашего Величества. — А, значит, меня здесь быть не должно? Акалия пребывала в душе от волоска до смерти. И его каждое слово ложилось горстью земли на её могилу. — Н-нет, не говорите так… — Значит, проблемы нет. — Другая книга перекочевала в его руки. — Любовь человека и русалки в ласковых волнах, как она? — Хороша, интересная история любви, но грустная. — Интересная история, говоришь, в чем же? — Император не прекращаемо рассматривал утопающую в смущении и страхе девицу с мальчишеским азартом в душе. Ночь, заманчивая тишина и женская красота способствовали становлению его нового увлечения. — Рыбак, увидев прекрасную русалку, влюбился в неё. Он долго просился услышать его зов и молил о любви, о мягком взгляде или нежном касании, и, когда она стала его… — Только поймав рыбу, рыболов может назвать её своей добычей. — Ваше величество, русалка приняла его ожерелье и… Император, поставив локоть на стол, склонил голову на ладонь и насмешливо продолжил: — Она опаляла его лаской, исчезала или становилась холодной, и нарочно возбуждала его ревность вольностью с другими. — Н-но она ведь спасла его, когда его потянуло в пучину морскую. — И что? Акалия смутилась, продолжала говорить, выдавая всё, что она помнила, зажимая платье на коленях в руках от неловкости. — Его жизнь становилась холодной и пустой без неё. — Каков конец? Девушка угасла в речи, понуро опустив глаза. — Они не смогли быть вместе — ее звало море, его земля. Император насмешливо повторил: — Только поймав рыбу, рыболов может назвать её своей, она никогда ему не принадлежала и не любила его. — Но как же… Он безразлично бросил: — Искать смысл нужно глубоко. Чем тише ты становишься, тем больше слышишь, и только ночь даёт тебе эту благословенную тишину, в которой ты можешь различить стук своего сердца и топот мыслей. Наступило безмолвие, где император предавался чтению, а девушка-служанка засыпала и отрывалась от оков настигающего ее сна с каждым звуком пролистанной страницы в пальцах гостя. Тишина обрывками вставала в их разговор, растягивая быстротечную ночь до немыслимых часов. — Все-таки она поступила, как и подобает любой женщине: растоптала и уничтожила его. — Это жестоко, ваше величество.— Акалия, пребывая между сном и явью, продолжила:— Но, думаю, счастье кроется в том, чтобы хотеть, что ты можешь иметь, а не в том, чтобы хотеть, чего нет. У него ведь была невеста... и она любила его сильнее себя… Император вскинул брови, не ожидая от девчонки, трясущейся как ветка на ветру, такой речи. — Хорошие слова, но жадность — вечный враг и ласковый покровитель людского рода.

***

— В этом месяце нам выдали троих баранов? Да? Акали, не спи! Девушка устало набралась воздуха, который раз за этот день. Перед ними лежали очерки расчётов, чернила безразлично отплясывались в глазах, из которых вот-вот посыплется песок. — А вы, — Фелиан развернулся к своим подчинённым, — хвать там балакать! Овощи не чищены, а мясо не сварено… Нужно всё доделать: дописать и досчитать без ошибок, чтобы Фелиан отнес расчёты в главную сторону… Ей приходилось терпеть через боль в плечах, всей спине и голове, выписывать количество мешков картошки, корзин яиц и сверять то, что осталось в погребе. Вспоминать, что смогла отдать на главную сторону она, что отдали те. Скрючив спину, Акалия пыталась не сомкнуть глаз и выловить любой приказ господина, вслушиваясь в тишину его голоса. Глубокой ночью говорить о книгах и сотню раз мыслить в голове о правильности слов, которые её уста будут излагать, ведь ему ничего не стоит поставить их против её самой. Хитрая уклончивость, передаваемая со знаниями в детские года, живёт в каждом его жесте, и ей несдобровать перед таким. Без доли велеречивости император сидел на грубо сколоченном стуле за таким же столом и проводил беседы с ней, низшей прислугой. Даже небылицы так не звучат! Рядом с таким величественным человеком лишний раз понимаешь, что твоя жизнь малоценная, и ею могут пользоваться без зазрения. Ей не понять, зачем венценосному господину коротать время в этих чахлых местах. Наверное, ей не дано этого понять.

***

Комната обустроена, как и подобает главным покоям: полы из красного дерева, резная мебель из Валивии и львиная шкура под ногами. Длинные свитки висели на стенах, чёрные взмахи кисти прорисовали слова: «честь», «смелость» и «преданность». Императорская вязь на белом шёлке была в самом верху напоминанием и доказательством, кем они являются — высокопоставленной семьёй Эрианстана. За открытыми створками ветер колышет пёстрые в цвету хризантемы во внутреннем саду, осыпая звуками листвы и тонким ветерком, проскальзывающим между веток лентой. Мужчина склонился в поясном поклоне, тягуче выговаривая слова:  — Тётушка, это великая честь видеть Вас.  Императрица отпила чай, сверкнула взглядом из-под лба, затемнённого сурьмой.  — Могу ли я отказать дорогому племяннику?  Стены передавали тихие песнопения, на улице проходили молодые мужья в смехе и поздравлении благословенного дня.  — Когда вы поможете мне, ваше величество, тётушка?  Мягкий вкус чая растворялся на языке, а запах нежно обволакивал нос. Праздничный день был весел и собрал множество аристократов под крышей одного дома, а появление императрицы добавило величия свершенному и блеск семейству, лишний раз бросая пыль в глаза, показывая, как высоко стояли те, в чьих стенах находились гости.  — В чём же, Жельер?  — Привлечь глаз его Величества, вашего сына.  Императрица не была женщиной, что будет скрывать усмешку при сущих глупостях.  — Сына? — Она язвительно сузила глаза. — Жельер, ты мельчаешь, его Величество — тот человек, что завтракает и обедает костями людей, думаешь подступиться к тигру и не поцарапаться?  — Тётушка, но вы ведь уже с ним, вы его названая мать — совершенная ступень семьи Валеор, я прошу вас помочь сохранить наш клан и величие. — Величия ты хочешь достигнуть женскими руками? — Госпожа пустила серьёзный взгляд, рассматривая в упор мужчину, со сталью в голосе продолжая: — Тебе напомнить, сколько у него их имеется? Пусть наружное легкомыслие и небрежность не путают тебя, он выворачивал шеи чиновников на советах.  — Есть люди, чьи шеи крепче стали. Дайте только шанс нашей дочери клана попасть туда. Вы слышите меня? Дайте мне только одну маленькую возможность... Стук в дверь прервал их противостояние, в комнату вошла служанка, громко провозгласив: — Ваше величество, пора возвращения.  Императрица встала, служанки рьяно стали разглаживать складки платья и нести выходную накидку. Молча они прошествовали к выходу, где встречные люди склоняли перед ними головы. Лестные благодарственные слова сыпались на неё от родственника, когда она стала подниматься в карету. Выезжая из поместья, её высочество лишний раз высекла себе в памяти: «Корысть правит этим домом уже давно».  Улыбки, полные восхищения, осыпаемая лесть от людей по дороге привычны. Жельер, улыбаясь всем, завернул за угол в пустующую часть своих владений. Кипящая ярость почти переливалась через край, глава рассекал последние расстояния до комнаты злыми шагами. Перевёрнутый стол стал невольным страдальцем гнева.  — Эта старая карга!  Испуганный слуга округлил глаза и встал на колени.  — Господин, поберегите себя.  — Закрой рот!  Жельер стал измерять комнату шагами, обхватывая голову и кидая смешки своим мыслям. Личный слуга тихо ожидал своей участи и успокоения господина.  — Думаешь, я просто так скачу из дома в дом, тётя? — издевательски прошипел последнее слово тот. — Сколько лет я выстраивал связи? Для развлечения?! Жельер сел на пол, смятая одежда и искривившийся пояс не давали ему того вида, которого он держался, а императорские узоры на плечах и рукавах тяжестью лежали на нём, сейчас он был уставшим от своих ожиданий человеком. Слуга, задумчиво глядевший на все многолетние усилия хозяина, спросил:  — Господин, что, если император — непосильная скала для нас?  — Глупец, — он бросил простительную улыбку. — Молния, ударившая по скале, может расколоть её пополам. У нас есть сила, есть тыл и есть власть. Большая часть министров и чиновников косятся на императора, который не принимает открытых намёков, а нам стоит подтолкнуть его к этому. Женщина из клана Валеор должна стать следующей императрицей. Мы закрепим себя в свитках истории, и наша кровь будет в следующем править Империей. Слуга — человек недалёкий, но даже он был в ужасе от слов, произнесённых главой, услышав которые кто-либо из дворца, значило бы полную неизвестность их существованию. Ведь правитель был непредсказуемым, как стихия, согревая сегодня и сжигая завтра. Дабы успокоить уязвленное сердце, он прошептал:  — Воистину вы видите наперёд, мой господин.  Пылающие речи, покрытые пеленой уверенности и бесстрашия, знания и хитрость, связи и влияние. Глава кинул случайный взгляд на стену, где глагольствовала надпись «смелость» — жизненные основы их семейства.  Видит ли его отец, как далеко зашла в нём эта смелость?