Императорская Наложница.

Ночь — удивительное время. Тьма окутывает всё вокруг, но в ней ты видишь и слышишь иногда больше, чем в пестреющем лучами дне. Вдали отливает мерцанием луны тёмное озеро императорского сада, высокие деревья пели свои песни, шурша последней хрустящей листвой. Все владения под огромным небосводом объединялись при лунном свете, а в его уходе каждый уголок жил своей жизнью.  — Я не знаю, что меня больше расстраивает: что ты закрываешь дверь перед моим приходом или что забываешь закрыть окно.  Акалия едва коснулась железа защёлки, как услышала чужой голос. Ладонь легла к шершавой поверхности древесины в поиске успокоения.  — Не закончила?  Император созерцал, как переплетались смоченные прутья, так, что казалось, в них вплетутся и сами женские пальцы. Акалия плела тонкую холщовку под мешки с пшеном — «ибо негоже хлебам лежать на полу» — по наказу Эйры.  И сегодня, и вчера, и позавчера эту комнату она делила с тем, у кого её сердце находилось в ладони. И сожми он его слегка, оно лопнет, как переспелый гранат. Любой звук ей мерещился его присутствием, любое касание — концом существования.  Шелест листов за спиной был колыбельной, и когда он прекращался, Акалия знала — он следит за ней, смотрит из-под опушённых ресниц, с блеском в глазах, как она толчёт травы, чинит одежды или читает книгу, сидя в его ногах. Она смирилась с тихим присутствием в ночи его Императорского Величества, оно благоуханием наполняло комнату и оседало в ней до первых лучей. Суча края, она уловила шафрановый аромат. Слишком близко, слишком тепло.  — Красиво.  Дыхание норовило оборваться. Не страшно. Главное не бояться, и ничего не случится. Акалия спокойно кивнула, заплетая последний узелок и объединяя две тонкие плетенки в одну толстую. Как только она легла на пол, ее лица коснулись. В светлеющих глазах на тонкой ряби она увидела свое отражение.  — И ты красива.  Он накренился к ней, длинная серьга блестела серебром, освобождаясь из пут черноты нитей волос. Главное не бояться. Акалия стала опускаться назад, смотря императору в глаза, и этот взгляд она помнила. Она так его боялась увидеть, что её страхи и призвали его. Покрытый огнём, ещё не таким сильным, но уже разжигающим пламя в мужской душе. Воспоминания не лучшей жизни прошлись по ней. А янтарные глаза будто вспыхивали во мраке всё сильнее, беря в муторный плен. Главное не попасться в эти сети, только не потерять себя.  — Эта… эта жалкая и никчёмная женщина недостойна делить воздух с его величеством.  Чужие руки холодным касанием прошлись по лицу, спускаясь к шее.  — Она… она может болеть низшими болезнями…  Акалия скрючилась в спине от отвратительных прикосновений. Правитель слегка мотнул головой, чёрные пряди волос закрыли половину его лица.  — Откуда молодой девушке болеть таким? М?  И он захватил её, его очи в кромешной тьме смотрели вглубь и прорывались всё дальше и дальше. Навязчивые путы шёлка, пряный запах сладостей и милые разговоры в стенах гарема, боль, прожигающая лицо и плечо. Словно она опять это проживала, но теперь кем-то третьим, вдалеке от себя самой. Холодное зимнее утро, где она по колено в снегу шла к проруби, пряча покрасневшие руки в подмышки. Талая весна, когда перемывала кастрюли и котлы, заучивая новые слова. На её обыденных разговорах воспоминания останавливались, улавливая каждую крапинку, каждое слово говорящего. Сквозь боль в глазах и голове она прорывалась вглубь, различая свои пальцы, переплетающиеся травы, себя саму, окунающуюся в купели, каким-то сторонним взглядом. Томность черного взора, чужое дыхание рядом и дрожащие пальцы, спрятанные в складках платья. Акалия вынимала страхи из грудины, будто ломая ребра, пересчитывая все свои дни до этой ночи.  Она пришла в чувство, онемевшее тело оживало с болью тысячи игл. Перед ней стояли янтарные глаза, собственная челюсть отбивалась об мужскую ладонь в попытке судорожно глотнуть воздуха. Калия отползла от императора, голова кружилась, а глаза перестали что-либо различать. Она по наитию поднялась на ноги, накренилась в бок и упала на стену, спускаясь по ней. Комната, в которой она жила всё это время, казалась бескрайне большой, недосягаемой. Желание дойти до окна так и осталось желанием, и её вырвало на пол. От гудящей головы, не видящих глаз и трясущегося тела в ознобе. Вся судьба решилась следующей ночью. Акалия впервые ожидала прихода его Величества, от этих раздумий её трясло, как при болезни. Но в голове зрела идея, что должна привести к заключению таких странных часов под лунным светом или к концу её жизни. Когда глубокая ночь стала твердить о том, что странный гость не придёт, и когда её голова опустилась на подушку, в задворках засыпающего разума зазвенело — он здесь. Акалия вскочила с тахты, быстро упала на колени. Император стоял, оперевшись об стену, и листал очередную книжку с её стола. Глаза, привыкшие к темноте, сразу различили необычное мужское одеяние: плотные чёрные штаны и прилегающую к телу такую же рубаху с наплечником и железной бронёй на руке. — Эта раба приветствует господина, Солнце империи. Тот безучастно махнул рукой и что-то промычал, сапоги стали вышагивать к стулу и прошлись вблизи. Акалия вздохнула нервно, расправляя грудь, пальцы сжались в кулак вместе с тонким спальным платьем. — Господин, н-не примите, пожалуйста, мой вопрос как неуважение. Вы ведь прочитали «Золотые сады»? — Я читал все книги из этой библиотеки, а с тобой говорю по памяти. — Воистину вы мудры, правитель, в этой книге... в этой книге был день, когда господа говорили о с-служанке, которой пользовался Вали. — И, о чем же они говорили? — О том, что река не может сравниваться с морем, куст с деревом, леса с рощей. И поэтому... — Поэтому? Император устало облокотился на спинку стула, рассматривая её насмешливым взглядом, понимая, в какую степь она их ведёт. Калия, настолько поглощённая в своей идее, не обращала внимания на спокойствие в голосе и забаву, прописанную на лице, на то, как близко становилось мужское присутствие, отдающее теплом в прохладной ночи. — Поэтому эта никчёмная рабыня считает... считает внимание вашего величества почётным даром и наградой, но понимает, что она недостойна этого. — Вот как? Я могу заставить небо стать землёй, а землю небом. — Он дразняще приманил её внимание касанием к волосам. — Как думаешь? Акалия помнила этот взгляд, эти руки, и как бы давно это ни случилось, и сколько бы она ни пережила, наверное, в этом есть что-то, что заставляет каждую женщину помнить первого мужчину в жизни. К горлу подступала горечь от слёз и осознания, какая она никчёмная, а решенная судьба тёмным пятном ждала её в конце длинного коридора. Тёплые пальцы заправили прядь за ухо, проскрипели сапоги, и лба нежно коснулись горячие губы. — Тебе будет плохо от этого? Больно? Стыдно? Император нависал над ней всё сильнее и сильнее, пока Калии не пришлось лечь почти на локти, но и тут его рука, захватывая власть, прошлась по спине, удерживая её. — Давно, но это уже было. — Жарким шёпотом он склонялся над её шеей, всё ниже и ниже доходя до груди. — Я дам тебе, что попросишь, заклинаю тебя, скажи, чего желает твоё сердце, и дай мне то, что хочется моему. Чёрные волосы отливали серебряным блеском, и дыхание, тяжёлое, длинное, чувствовалось сквозь ткань ночного платья. Акалия окоченела от безвыходности этой ночи и своей судьбы. Он не отпустит, и он не уйдёт. Всё решено. Она в разочаровании, сквозь слёзы коснулась мужских плеч, почувствовала ладонями толстый кожаный наплечник. То, что она никогда не сделала бы, но оттесняемый обидой страх сейчас был заглушен горечью разочарования. Девушка поймала его взор, смогла задержать его на себе заполненными слезами очами. — Эта женщина, ничтожная рабыня, верит вам, Ваше Величество! Она верит каждому вашему слову. Но боится вернуться в те времена, что принесли ей страдания и боль, поэтому просит о Вашей милости и о Вашем снисхождении. — Калия, пребывая в трясущемся ужасе, лёжа на полу, прикрыла ладонью глаза, из которых лились слёзы. — Воистину, разве стоит вашего взора эта жалкая женщина, когда Вы имеете сотни лучших! Отрубят ли язык, убьют ли на плахе — не имело веса, равно завтрашняя, пусть и такая, жизнь будет иметь конец, а та, на которую её обрекают — нет. Император внимательно слушал её, и когда она окончила речь, также внимательно смотрел из-под опушённых ресниц. Его рука потянулась к кисти и отцепила толстый кованный браслет, упавший на пол и заставивший Акалию вздрогнуть всем телом. — Если ты не хочешь денег, золота, одежд, я дам тебе совет. — Наставнически говорил он, продолжая своё дело. — Императорский совет будет дороже всего перечисленного. Он коснулся плеча, пересчитал пальцами заклёпки и отцепил наплечник, руки прошлись по краям рубахи, снимая её с тела. — Не бойся, не верь и не проси. Бери, когда дают, и молчи, когда говорят. Укутавшись в одеяло, Акалия вышла к бочке с дождевой водой под холод раннего утра. Трава начала колоть тонким инеем, туман окружал всё белой пеленой, словно сама мать-природа скрывала его от людских глаз. Два года назад её телом так же насытились и забыли до этого. Эйра говорила, что мужчинам нужно только одно, наверняка этого будет достаточно. Акалия нависла над водой, обливаясь молчаливыми рыданиями в понимании, что её мысли и то, о ком они, несовместимы. Что он ещё придёт. Падать в отчаяние гораздо больнее, нужно поприветствовать его, стоя на ногах, и одним разом. В своём отражении она видела женщину, совершившую грязь, которая с каждым мужским касанием к ней проникала сквозь кожу, глубоко отпечатываясь внутри. Холод наступал, медленно подкрадываясь каждым днём. Акалия прибила плотную ткань на окно, ночью огораживая себя от сквозняков. Убрала травы, сушеные грибы и хурму. Осень кончалась. За окном багровел закат, она подобрала ноги, ей вмиг стало морозно на душе. Тяжёлые шаги стали колотить в голове, аромат благовоний со смесью вина наполнил комнату. Нужно что-то сказать, нужно как-то суметь... Она была отчаявшейся, но не настолько, чтобы не проявить почтение перед императором. Акалия спустила ноги, села на колени и опустила голову к полу. — Эт... Эта раба приветствует его Величество, солнце Эрианстана. На стол легло несколько свитков, перемотанная кипа бумаг, отличающаяся от всей пожелтевшей, что была в её руках. Его величество ответил усталым голосом: — Ночь сегодня будет долгой и явно бессонной.   Акалия, укутавшись в одеяла, наблюдала, как император, сидя на полу, перелистывал в руках переплёты, сверялся со свитками и делал очерки на бумагах. Собранные вверх и заплетенные волосы уже свободно спадали по плечам, багровая накидка покоилась на спинке стула, сползая забытой вещью. Он отложил бумаги, чистым ребром руки протёр глаз. — Что здесь есть поесть? — Господин, здесь нет еды, которая вам бы пришлась по нраву. К тому же ночь... Император сморщил губы, взмахнул пальцами в воздухе. — Принеси то же, что ешь сама. Он сидел за столом, листая старые книги. — Ещё не прочла? Акалия поставила перед ним тарелку, стараясь не нарушать ночную тишину. — Не успела взять новые, день кончился.  Он насмешливо спросил: — Это тебя остановило? Она вспомнила злополучную ночь, когда в тайне брала книги с библиотеки и попалась на этом. — П-простите... — Не за что. Она встала рядом, ожидая приказа. — Почему не взяла себе? — Я не имею права есть подле вас, Ваше Величество. Он отложил книгу и взглянул на неё тем усталым взглядом, который заставил её почему-то почувствовать себя глупым ребенком, создающим проблемы. — Ты-то? Акалия поняла, что он имел в виду. Она в неловкости схватилась за предплечья в попытке успокоить бьющееся сердце и спрятать краснеющее лицо. — Я не ем в одиночестве, неси и себе. Он продолжительно мешал суп ложкой, пока Калия старалась тихонько его отпивать, холодными пальцами держа тёплую пиалу. — Это похлёбка? — Н-нет, Ваше Величество, это суп на баранине. — Это? — Д-да, Ваше Величество, мы едим такую пищу. Она увидела, как он пригубил пиалу, как его адамово яблоко пришло в движение, на лице — спокойно приподнятые брови, тихая рябь глаз. Акалию мучила неопределённость. Она боялась одним светлым днём вновь услышать шелест одежд придворных слуг и евнухов, увидеть непонимание на глазах тех, кто теперь являются её друзьями. Девушка натянула на плечи истончавшийся платок, обняла руками себя за них. — Ваше Величество, эта никчёмная... женщина хочет принять смелость на себя и спросить вас. После долгой паузы из её уст император окинул её взором. — Говори. — Меня заберут в гарем? — Ты хочешь в гарем? — Нет, я боюсь тех стен. — Я не расскажу никому. — Он склонился над столом, приблизился к её лицу, разглядывая ресницы и глаза. — Могу ли я лишить себя такого развлечения? Акалия принялась за еду, отрывая от себя чужой взгляд. Мужчина изумлял её каждый раз. Не все ночи кончались похотью. Он приходил для тихого чтения, бесконечного ночного разговора или спокойной работы. Когда она слушала его, сон уходил в небеса, и её вниманием завладевала спокойная речь, плавный образ мужчины, склоненный над книгой. К его гибкой шее и гладким волосам, спускающимся по спине, прядям, обрамляющим лицо или заплетенным причудливо, в захвате серебряных или золотых гребней. Акалия никогда не видела таких волос на мужчинах, и даже у неё не было таких: смоляных настолько, что ночное небо казалось светлее, длинных, водопадом, сползающим по спине. Он напомнил ей отдалённый образ своего друга и того, от кого у неё билось сердце в трепете — Хару. Она вспомнила его светлые глаза, взирающие с добротой и дружелюбием. Глаза же императора были чертогами разных секретов, наверное, которые навсегда останутся там, в них плескалось спокойствие с мудростью, переплетаемые ребяческим любопытством, холодные проблески силы и власти. Когда она перестала задыхаться в его присутствии, то заметила, что он был молод. Молод телом, лицом и манерами, но не мыслями и речью. Пальцы перелистывали страницы осторожно, в часы долгого письма темнели от чернил. Весь образ казался миражом, сотканным тонкой паутинкой лунного света, что, смотри на это же место днём, в свете солнца, ты и не подумаешь представить здесь, на старом полу, неуловимый образ величайшего человека империи. Но в другие, редкие дни, Акалия научилась каким-то чувством понимать его взгляд. Взгляд, наполняемый желанием. Комната становилась теснее, окно сужалось, света и так редкого было мало. Она чувствовала чужие касания; ненавязчиво поставленную на голову ладонь, лёгкое прикосновение к плечу или оглаживающую змеёй руку по спине. Всё начиналось так. Она питала ненависть к ним и противилась себя. Когда одежды пели прощальные шипения, думала, чтобы случилось, крикни она? Прибегут люди, увидев его, о чём они скажут? Кого будут корить? Её. Акалия не была глупой женщиной. Прошлыми днями она умела мечтать, теперь это у неё отобрали, и мир казался ей донельзя простым. Она прислуга, вещь и ниже — рабыня. Этот человек — император, солнце империи. Кто она и чья жизнь будет важнее? Видимо, это не что иное, как развлечение в скучный вечер. А она — словно щенок, забредший в чужой двор, на потеху ему. «...Я могу сделать землю небом, а небо землёй». Акалия знала: он сможет. Он тот, кто, находясь на чердаке, услышит мышиный писк в подвале. Шлепки, отвратительно взмокшее тело и мужское дыхание, прерывистое, иногда приглушённый стон и тепло, которое было тошнотворно. Толкни его и прыгни с окна в задний двор, спрячься в бурьяне травы и жди. Акалия внутренне усмехнулась: одно касание к нему вызывало в ней ужас. А сделать что-то своевольно... Её лицо в мужских ладонях, сползающий бархат по его спине, вздох на изгибе её шеи. Хотелось прикрыться, оттолкнуть и скрыть грудь... Плеч, мягко касались, проходясь ниже к рёбрам, волосы щекотали кожу, повторяя путь хозяина. Мягкий язык на тонкой коже груди. «Неужели у вас нет женщин? Неужто вас некому обслужить?!» В голове Акалии вертелись самые разные вопросы, которые никогда не родятся на свет. Когда чужие руки проходились по её ногам, она закусывала губу в мольбе поскорее закончить пытку. Чистым везением было, когда её брали сзади. Не видеть этого лица и не чувствовать лишних прикосновений было лучшим подарком. После второй ночи к обедне пришла мысль, которая её огорошила, и в тихом, неопределимом никем ужасе она стала толочь травы и варить отвары, обмазала себя хвойным маслом так глубоко, насколько позволял стыд. И всё ради того, чтобы не понести от него. Каждый день после каждой ночи. Просыпалась на рассвете для того, чтобы смыть следы, засохшие на бёдрах и ягодицах, в тайне от всех глаз. Она ненавидела себя: днём прислуга и главная помощница, одна из немногих с венцом грамоты на голове, ночью — женщина похоти. Узнай об этом, что с ней сделают? От неё избавятся, как от неуклюжей и несуразной детали. У неё нет статуса, нет жизни. Вся её жизнь — это миг, здесь, под этим мужчиной, доставляя удовольствие, сидя на коленях, рассказывая ему на развлечение книги, на кухне в помощи Фелиану и матушке Эйре. В те минуты, когда она одна закрывала горшки с выжитым маслом, отматывала верёвку со стеблей сухой травы, она плакала и не могла понять, отчего её слезы льются сильнее: от никчёмности жизни или от того, что её ещё может ждать. Акалия знала, что за каждой тягостью медленно наступит облегчение. И ждала с яркой жаждой в груди своего.

Императорские покои.

Вечер третьего месяца осени.

— Супруга чиновника высшего разряда Гарифена — Арианна из рода Фариал, устраивает празднование в честь рождения младшей дочери дома Гарифен. ... Строительство трёх сиротских домов в провинциях Харм и Вазет идёт полным ходом. — Что там по поводу юга? — Пришёл доклад от генерала Кайла: остатки беснующихся приверженцев были найдены и истреблены. — ...В завтрашний день придут благородные дамы на утреннюю трапезу, этим займётся наложница Юлиана. В то же время с пересчётами гаремных трат вот уже третий день занимается наложница Линь, её императорское высочество... — О тратах: — передай мои слова Хати, ей пора бы начать выполнять свои обязанности как следует. Прислуга питается плохо. Мяса там нет, боюсь спросить, помнят ли они, как выглядит рыба, а их суп скудный и неотличим от тёплой воды. На содержание своих людей я, кажется, выделял неплохую сумму. Евнух в скользком намёке на свою некомпетентность пробубнил: — Г-господин, этот слуга понял смысл ваших слов и займётся э-этим со всей внимательностью. Запотев, евнух набрал воздуха, склонился в спине, прижимая императорский доклад. — В-ваше величество, этот слуга хочет передать вопрос от старшего евнуха. — Изрекай. — Вы часто стали пропадать н-ночью, и поэтому господин Амир спросил, где вас с-следует искать на случай, если... — Этого я не скажу. Бедный евнух недоуменно смотрел на правителя, на чьём лице видел тень улыбки.

Западный дворец полнолуния Верховной наложницы.

Стоя на коленях над каменным изваянием, облачённая в синее одеяние девушка напевала молитвы с тлеющим ладаном. Перед ней лежал чёрный ворон с вспоротой грудью, окровавленный нож, а тускнеющие свечи подпевали красавице. — Госпожа, к вам пришли люди из главного дворца. Хлестнула серьга при свете, переливаясь полумесяцем в начале уха и солнцем на конце, острый взгляд сощуренных глаз воткнулся в служанку. Наложница встала, потянулась к шёлку, оттирая кровь с рук, густые волосы спадали гривой. Величественно стоя на ногах, самая младшая верховная наложница переспросила холодным голосом: — Из дворца?

***

— Господин, Арвел наверняка уже отправил доклад. — Мужчина задумчиво рассматривал ночное небо. — Птица должна прилететь с минуты на минуту. Правитель расписывал указы. Рука быстро перепрыгивала с одной бумаги на другую, глаза перескакивали с одного листа к второму, возвращаясь к третьему. — Чиновничий праздник удался на славу, я встретил господина из семьи Фей, он просил передать, что ваши желания сбываются с небывалой щедростью, ваше величество. Император усмехнулся. Старший евнух стоял по правую сторону от него, продолжал хрипучим голосом рассказывать донесения: — Верховная наложница Линь завершила все справки, и отчёт о тратах лежит на вашем столе. Завтра на совет прибудут чиновники из Размарии, Лисманы и небесных вершин Тарнир. Вас ожидает пир, приготовления к нему были завершены её высочесвом вдовствующей императрицей. Кстати, запасы угля и дров будут заполнены на следующей неделе полностью. — Старик-евнух серьёзным голосом окончил свою речь, слегка наклонившись подле господина. —Император, Валивия крепнет на границе. Если с ныне почившей Ажарией она вела хорошие отношения, то теперь пытается оттяпать кусок побольше. Их торговые пути уже забрали главенствующую роль, а у их посла, наверное, будет намечена встреча с наложницей Хати. Император отложил перо в чернильницу, утомленно потер переносицу, выровнял листы и перенёс их на край стола. — Валивия, значит. Принеси мне кувшин вина, какого-нибудь мяса и... Наверное, сладостей. Да, точно, ореховой похвалы или мëду. — Как прикажите, Ваше Величество. Евнух склонил седую голову перед молодым правителем. Император откинул накидку, расправил плечи и потянулся под взглядом выцветших старостью глаз. Старик оглядел письменный стол, ещё не пустующий от работы и вполне вместивший на себе несколько докладов и счётов от казны. Он склонил голову, пребывая в раздумьях, имея мудрость не высказать своего замечания. — Ваше величество, этот ничтожный старик возьмёт на себя смелость спросить: если донесение от Цуему Ренней окажется правдивым и, если от Арвела будут плохие вести, что предпринять этому слуге и как вас найти, мой господин? Вопрос старика поставил правителя в задумчивость. — Если я вдруг понадоблюсь, сделай вот что...

***

Невесомые за эту ночь шаги вынудили поднять откинутую голову. Он смотрел на дверь, откуда укутанная в простыни тихо зашла девушка. Обернувшись и увидев его, замешательство зародилось на её лице, быстро промелькнула удрученность, сменяемая стыдливостью. Она встала на колени и прошептала привычные приветствия. Расстроенная из-за его присутствия, покрытая смущённым румянцем и бросающая взгляд везде вокруг, кроме него, она представала перед ним несуразным развлечением и забавой серых дней. Страх, желание поскорее окончить разговор, уворот глаз, тихая боязнь спугнуть или оскорбить, уклончивость, отточенная до ума. Разве что отвращение от его касаний било по самолюбию, но это лишь маленький изъян. Увидев её, он не сумел сдержать раззадоривающий вопрос: — Почему в таком виде? — Сегодня был банный день. — И поэтому вышла последней так поздно? Девица затравленно забегала глазами в попытке найти оправдание неудавшейся уловке. — Ваше величество, м-может ли эта никчёмная рабыня попросить вас? Господин сидит на её вещах. Красивая шея, почти что хрусталь, отливала белизной в лунном свете, багровые щёки и запинающаяся речь, вытикаемая из бледных губ, понурый вид и взгляд в пол. Она натягивала сырую ткань на себя, прикрывая грудь. Само совершенство женской скромности и простоты, сохраняющее невинность после проведённых вместе ночей и долгих разговоров. Император слушал, оперев подбородок, улавливая каждую букву из уст внимательностью ястреба, выслеживающего мышь в горных ущельях. Он следил за каждым её движением и наслаждался не столько властью или подчинением, сколько простотой земного существа. На шутку он бросил точное и неопровержимое: «Нет», ожидая мольбы. Каплями спадала вода с её волос, разбиваясь на полу, тряслись плечи и бледнели пальцы, сильно сжимающие ткани. — Холодно, господин. Вспомнив, что на нём шерстяное плотное одеяние, он тяжело выдохнул от неудавшейся шутки. Император снял со стула вещи и кинул их, думая, что плохо, когда всякие глупости могут доставить удовольствие. — Поедим вместе. Акалия пребывала в замешательстве со смесью удивления, на её столе стоял кувшинчик вина, лежала жареная перепёлка с фруктами и зеленью и ещё мешочек с чем-то съестным. — Господин, мне... Правитель отмахнулся, не желая слушать оправдания. Она под угрозой откусила сочный кусок, от запаха закрутило живот, от первого куска во рту пересохло, а на втором проснулся небывалый аппетит, останавливаемый напряжённой трапезой. Когда в стеклянный кубок, принесённый императором, полилось вино и его рука потянулась к ней, Акалия в смятении проговорила: — Ваше Величество, эта служанка не посмеет взять это. Уста мужчины вновь хотели выразить что-то, Акалия поправила себя: — Я не люблю хмель. Он опустил кубок рядом с ней, в комнате стало пахнуть едой, вином с нотками корицы. — И правильно, я сам ненавижу его, но иногда это лучшее лекарство. Акалия, не проследив за своими мыслями, сплетающимися со словами, выдала то, о чём думала: — Отчего же вы больны, ваше величество? Правитель, склонив голову, усмехнулся своим мыслям. — Иногда вспоминаю далёкие времена, которые не вернуть, и тех, кого не вернуть. Это печалит, но доставляет и радость. Как вино горчит в горле, но отдаёт дурман в разум. — Это грустно. Император безразлично спросил, пребывая где-то не в этом месте и не в этом времени: — Что? — Быть не с теми, к кому тянется душа. На окне колыхнулось покрывало, задерживая холодный порыв ветров, проползающий змейкой в комнату. — Ты права, но всему своё время, рано или поздно мы окажемся с ними. Акалия кивнула своим беззаботным мыслям о родителях, друзьях на родине. Император вспоминал кровавые распри во дворце, кровь, стекаемую по белому мрамору, и звон железа на поле боя. Он улыбнулся так, как улыбался очень редко, — простой улыбкой человека, не обрамлённой великим титулом, но в этой улыбке чудилась глубоко сокрытая скорбь. Грустные слова ввели обоих в тишину. Император кивнул в сторону. — В мешке сладости. Попробуй их. Правитель наблюдал за сменой эмоций на девичьем лице; за её глазами, не сверкающими бездонной мглой, как у него, а переливающимися жизнью, как у всего живого, за женскими ресницами в красивом взмахе крыльев бабочки, маленьким лицом и губами, в удивлении раскрывающимися и смущённо скрывающими восхищённую улыбку. Она была самой простотой, такой редкой в это время, совсем неиспорченным человеком, полной его противоположностью. Его ничего не волновало в мире, ведь всё уже очевидно. Но за этим, ещё не искушённым всеми прелестями жизни человеком, ему неоспоримо было интересно наблюдать. Она испытывала полное отторжение от него. Неожиданный результат. Но не всё одинаковое притягивается, и не всегда разное притягивается в ответ. В такие моменты император разглядывал её со снисходительностью. Она, эта служанка, так непохожа на всех и так не похожа на него — это влекло, спокойствием разливаясь вокруг, здесь его не ждали, он приходил сам, здесь перед ним неблагоговейно лепетали, а только уважительно глаголили или боялись. Сейчас, в минуты блаженства и спокойствия, она казалась ему притягательным существом, которого хотелось коснуться, сжать в объятиях до треска костей. Увлечённая красотой выпечки, девушка восхищённо вытаскивала кусочки сладости, словно это драгоценные камни. И Акалия увидела только взгляд, цепкий и затягивающий. Она почувствовала, как во рту стал разливаться вкус горького вина, перемешиваясь со сладостью. Ей показалось, что в эту секунду она и сама опьянела от маленькой шалости большого человека. Разрывая поцелуй, она подарила ему один из тех необъяснимых взглядов, которые, наверное, были в арсенале у каждой молодой девицы и которые он, сколько бы ни старался, не смог прочесть. С хищным прищуром император посмотрел в окно, прислушиваясь к пению в ночной тиши тонкого звучания флейты, едва ли кем-нибудь, кроме него, уловимому. Правитель резво встал, громко выдохнул, приходя в себя, и влил одним глотком всё содержимое кубка в рот. Он широким шагом обошёл стол и ступил на подоконник. Открепив плотную ткань, открыл окно, за которым тихо падал первый в этом году снег. — Мне пора, но нам ещё есть о чём поговорить. Блеснув янтарным взглядом, лукаво усмехнулся и исчез в звёздную ночь.

***

Правитель ступал по белеющей тонким ковром земле. Холодная снежная ночь казалась мягкой и пушистой, звёзды будто были рассыпаны в темноте. Мчались маленькие стайки снега, вихрем останавливаясь в облачко, оседая под своей тенью. Что-то придавало ему сил, что-то вящей радостью текло по венам, хмелем затмевая голову. Старший евнух опустил флейту, в ожидании скрестил руки в полах широких рукавов, сады тихих вод пели свои песни ночи. На детскую выходку своего господина он удивлённо вздёрнул брови и в смятении ожидал, чем всё это обернётся. Впереди появлялся силуэт, шершаво отмеряющий шаги. — Как вам моя игра, ваше величество? Слух уже подводит этого старика, и мне кажется, я сфальшивил. Весёлой походкой на свет тускнеющих фонарей вышел император, радостью в голосе разрушив ночную тишь. — Для того, кто учил меня, ты неплохо справился. Поравнявшись, они шли сквозь ночные сады, белеющие на глазах. — И всё-таки это такая детская затея, мой господин. Правитель расслабленно улыбнулся, пребывая в сущем настроении, закинул руку на плечи старика. — Напомни мне правила гарема на досуге. А тут старик удивлённо вскинул брови, редкостью второй раз за ночь. Он назвал его так, как называл в далёкие годы юности, позволяя такую фривольность в крайних случаях. — Молодой господин, Вы в порядке? Блаженная улыбка на лице, проблески янтарных глаз отливали юношеским задором, а душа императора парила, несясь в заоблачных высях. — Более чем. Владыка прикрыл веки, и вмиг весь флëр забавы остался в прошлом, на мир стали взирать стальные глаза, разрешающие взором жизни. — Амир, прикажи седлать лошадей, утром главная площадь должна увидеть кровь.