Императорская Наложница.

Зашторенный паланкин мягко остановили. Едва наложница высунула голову, евнухи подали ей руки, заблаговременно спрятав их в длинные рукава, — дабы не коснуться императорской женщины, не осквернить её. Она стала уделять этому внимание теперь, хмыкнула про себя девушка. Их встречала лунная торжественность, местность при её ярком свете простиралась далеко — сколько хватало взору. Впереди, с задней стороны дворца, выходящей в императорский сад, мраморные лестницы были освещены фонарями, хотя в этом не было нужды: белый камень отражал совершенной поверхностью весь дворцовый свет вместе со светом луны и звёзд. Акалия вступила на лестницу, рядом встал евнух в молчаливом ожидании, когда она даст коснуться своего платья, подол перекочевал в надежные руки и ей оставалось только наслаждаться тёплым воздухом, сладким манящим запахом, и гудящей музыкой, разбавляемой смехом. Впереди, завидев её, дворцовые высшие слуги склонились, и вид склонных спин вселил лëгкую тревогу, и тут же ослепительный блеск празднества ударил в глаза, так что Акалия прищурилась. Всё благоухало и звенело в великолепии, стань всё вокруг роскошнее ещё на щепотку, и она бы ослепла от такой пышности. Наложница замерла: впереди, в большом, огромном центре, девицы танцевали, все как на подбор прекрасны, с улыбками на устах и в одинаковых одеяниях, склоненные немного в бок, они единым движением наклонялись и поднимали правую руку с веером над головой и в миг оборачивались вокруг себя, повторяя позу в другую сторону, пока их одежды мягко догоняли хозяек. Музыканты сопровождали девичий танец ударами барабанов, флейтой и звуками бубнов, словно второй одеждой, парящей в воздухе. Мужская и женская стороны по устоявшимся правилам были разделены и полны народу, хотя ближе к танцам и песнопениям, в центре, благородные люди обоих полов сливались в разговоры, смех или в перекидывание несколькими взглядами между собой. Акалия, которая всегда стояла в углу, преимущественно со склонённой головой под платком, смотрела на всё императорское изобилие, слившееся в этом месте. Грёзы, роскошь и загадки неизведанного празднества манили, кружили голову и ослепляли взор уже на подступах. Она осторожно прошла внутрь, в сторону императорской четы, отдать дань уважения, которого у неё не было. Обходя танцующих девиц, которые теперь, кажется, распевали песни?.. Акалия шла к своей цели, пока кто-то не схватил её за предплечье. Зали с темпераментом и с такой же подкупающей непосредственностью заговорила с ней: — Госпожа Камари действительно скромна даже в великие празднества, — намекала на скупость её платья благородная дама, в отличие от пестрых нарядов танцовщиц или гаремных девиц. «Как вовремя, — проворчала про себя наложница, слегка склоняясь в сторону женщины в мягком приветствии, — я как раз-таки подумала, что мне пора бы уже снова начать страдать...» — В праздник ликует душа, остальное сущий пустяк, госпожа, — ответила наложница, одарив женщину вежливым взглядом. На что та ей хмыкнула, рассматривая кого-то в толпе перед ними. — Прощу прощения, — мягко положила пальцы на руку Зали Акалия, — мне нужно отдать дань уважения его величеству и её высочеству, также пройти на свое место. — А мне пока жаль тебя отпускать. — Уже окончательно обвив её руку своей, словно змея ствол ветки, Зали прильнула к наложнице. — А за место не тревожься, его никто не займёт — туда, в самый конец, всё равно никто не захочет садиться. Акалия натянула улыбку, продолжая мягко идти по залу рядом с благородной госпожой императорской крови. И если её назойливое присутствие ещё можно было выдержать, то вот едкие комментарии были излишни. Но как только она открыла рот, Зали в привычной ей манере перевела разговор в другое русло: — Расскажешь новости? Или хочешь услышать их от меня? — неожиданно спросила женщина голосом, в котором смешалась игривость и несерьёзное отношение, одновременно лучезарно улыбаясь, будто искренне радуясь их встрече. — Новости? — чувствуя, что это не к добру, переспросила Акалия. — Слышала, грядут изменения в стенах вашего дома. Девушка вздёрнула брови, недоумевая, но спустя миг посерьёзнела. Считать дворец своим домом было почти надругательством даже в воспалённой фантазии. Они плавно обошли расхохотавшихся девочек, что юркими ласточками отошли от них. Позади них выступление, видимо, сменилось представлением, раз угасли звуки музыки. — Я искренне не понимаю, о чем вы. Изменения? В стенах императорского дворца они случаются чаще, чем смена времён года. Мне ли угнаться за ними? Зали кинула на неё устало-раздраженный взгляд, подпитав его улыбкой. ‎— Правда приходит дольше нужного и раньше необходимого? — Колко вопрошала та на мнимую неосведомленность собеседницы. — В императорский дворец стекаются много чиновников, и явно не хватит и дня, чтобы его величеству принять каждого из них, надвигается что-то, и в этом «что-то» меня невообразимо тянет к вам в поисках ответов. Гадство. Дейрус предупреждал её, да что уж говорить, они и сами воспользовались этим переполохом в стенах дворца. — Ответов у меня для вас нет, — пресекла Акалия, мягко кивая на приветствие евнухов, стоящих у стен. — Последние дни я не выходила дальше своих покоев, полностью посвящая себя тому, что мне определил его величество. К тому же, — потянулась она впервые к женщине. — Буду наивной и позволю себе думы, о том, что здесь не обошлось без чьей-то доброй воли… — Не будьте наивной, — прервала Зали, — вы привлекаете глаз его величества и без моего посредничества. Акалия даже не усмехнулась, проговорила как данность луны на небе: — Для человека, который родился в саду, что один цветок, что десять, не имеют значения, каждый из них одинаков. — Вы следуйте женской скромности не только в одеждах, — скрывала улыбку рукавом женщина. — Дороги, если и появляются сами по себе, то по каждой можно ходить по-разному. Краса дворца ведь не думает, что в этом мире есть только один путь и одна ходьба? Акалия многозначительно свела брови, она даже не могла злиться на женщину, та просто не знала, что в их с императором отношениях только яд. Но каждый раз, как та видит её, то считает своим долгом лишний раз макнуть в статус и свои фантазии. — Госпожа, — вежливо проговорила наложница, — вы необоснованно доверчивы и обманываетесь в отношении меня. ‎— Прозвучало так, будто ты выплюнула это из безысходности. Ты так истязаешь себя или бравируешь? — спросила собеседница, в привычной манере переходя на «ты» и кивая на поклоны в их сторону от чиновников и статных дам. — Нужно стремиться к тому, чтобы высказываться и выслушивать мнения других благожелательно, — уже нравоучала её та. Акалия опешила, и как такая навязчивость граничила со статностью? — Наверно, — обречённо выдохнула она, идя издалека, — намечается обычная перестановка сил, — как бы с воздуха выдала Акалия, кидая осторожный взгляд в сторону восседавших господ. — Перестановка — любимая забава дворца. — Вы меня в который раз не разочаровали, милая госпожа. — Прижалась ближе к ней Зали, будто давая проход молодым мужчинам, оказавшимся позади них. «Милая?» Наложница натянула улыбку. Милой во всем дворце она считала только Софи, остальных противными. — Мне нужно было убедиться кое в чём, и вы меня убедили в этом.— Понизив голос до проникновенного шёпота, продолжила Зали: — Власть меняется, — тихо проговорила женщина, глядя в толпу задумчиво. — Возможно, — туманно ответила Акалия, понимая, что сдержанность в словах принесет пользу в хорошие времена и поможет избежать наказания в плохие. ‎ ‎— Если, — также нагоняя тумана, продолжила шептать Зали, смотря вперед, — всё, что есть у нас на руках, это шанс, то шанс переходит в вероятность. Акалия выдохнула, даже не думая взывать к совести, которой у собеседницы нет. ‎— Разве мимолётная блажь не быстротечна? За спиной раздался одобрительный гул — видимо, новое представление достигло кульминации, пока они бороздили просторы зала. — В вашем случае не думаю, но знаю, у вас есть сила преодолеть любые испытания. — Подмигнула Зали, смотря на неё Акалия хмыкнула. — Лесть, да ещё какая, госпожа, — пропела она. — Вы наверняка не знакомы с моей сестрой. Это Арианна из рода Фариал. Женщина среднего роста недоумённо смотрела то на сестру, то на Акалию. Она встала с места, улыбнулась девочке, которая головой припала к её бедру, и отодвинула ребёнка от себя. Стройная фигура, ближе к худобе, собранные волосы, но обрамляющие лицо пряди, что оттачивали то сильнее, и бегающий потерянный, но дружелюбный взгляд глаз. Она поклонилась перед Акалией, на что та ответила поклоном. — Краса дворца, Камари, наложница третьего ранга его величества Солнца Эрианстана. — Представила её Зали. —  О, — неловко улыбнулась женщина, когда за еë спиной начались лёгкие перешёптывания и переглядки. — Я рада приветствовать красу дворца, — приличествующе склонилась благородная дама ещё раз, согласно этикету и положению женщины императора перед ней. Акалия замялась, но быстро взяла себя в руки. Она едва протянула руку, останавливая женщину. — Не стоит, госпожа Фариал, вы уже поздоровались со мной, и этого достаточно. Женщина одарила её ещё одной улыбкой, в уголках той появились морщины и благодарно кивнула. Взгляды, переполненные интересом, метнулись в их сторону. Акалии на миг показалось, что Зали специально выдернула её из-под неудавшегося приветствия императорского семейства, дабы их окружило такое количество женщин. Наложница бросила взгляд на Зали, которая чувствовала себя как рыба в воде и свободно переговаривалась рядом с несколькими дамами. Видно, она думает, что для благого дела всё дозволено, отметила про себя девушка, бросив осторожный взгляд в сторону императора, пока к ней тянулись женщины для разговора или просто чтобы поздороваться. Девушки говорили о многом, почти гутарили о тканях, сортах чая, мимоходом проскальзывали сплетни, были разговоры о южных побережьях, где находилась какая-то «китовая колыбель». «Побережье» — одно слово вызывало в ней трепет, о китах она слышала раза три в жизни, а о проливе Персион и Небесных вершинах Тарниры — впервые. О южной принцессе, которую, по секрету, хотят выдать за императора. Акалию новость не удивила, не порадовала и даже не рассмешила. Всё, как она сказала: во дворце перемены — привычная данность, но каждую из них переживаешь так, будто впервые. Она тонула в разговорах незнакомок, ловила каждое слово с небывалой внимательностью. Всё подпитывало её любопытство: ломящиеся от яств столы, представления за спиной, перетягивавшие внимание. Свет и блеск вокруг, девицы в невероятных нарядах и украшениях, с запоминающимся шлейфом ароматов на теле и одежде. Не сдержи она себя — уже свернула бы шею, глядя им вслед. Где-то за спиной слышался говор молодых мужчин, которые могли позволить себе хоровой смех, или речь на тёплом баритоне, которую они вели между собой. От порыва ветра слегка взмыли два вертикальных знамени по краям зала. Огромные, от потолка до пола, знамёна были утяжелены в складках грузом в виде деревянных копий, выравнивавших их в подгибке. Они почти взревели в голове Акалии, хотя остались совсем незамеченными остальными. Будто служили лишним напоминанием о мощи империи — в почётных витиеватых вязях эрианстанского языка. Так много того, что она не знает, и так много того, что хотелось знать. Ей пришлось мягко улыбаться и кивать головой на все эти незнакомые слова, незнакомые места и непонятные сравнения. Спустя несколько разговоров о южных королевствах и диковинных подарках императору, Акалия мягко проговорила, покидая всех: — Прошу прощения, мне нужно идти на своё место. — Она грациозно поклонилась собеседницам. Те ответили на поклон, а она уходила воодушевлённо от переполнявших знаний. В лицо ударил запах, не сравнимый с благовониями комнат и гарема, живой, но одновременно словно… сильный, свободный? Акалия подходила к правителям, поклонилась в ровном поясном поклоне и ушла, едва ли замеченная ими. Что сын, что мать и так купались в величии и почитании, ни на минуту не оставаясь одни, а только переговариваясь с прибывавшими к ним. Под императорской четой восседали наложницы. Величественные фигуры двух девушек были ближе остальных, там, где она должна быть, и там, где ей нет места. За спинами императора с императрицей под огромным сводом протянулась арочная аркада. На стене, в проемах были выбиты письмена, молитвы или что-то в этом роде, кинула быстрый взгляд наложница, хотя хотелось бы приглядеться и коснуться искусно высеченного камня в вязи, такой привычной для этой страны и непривычной для глаз. Пока Акалия подходила к месту, то вспомнила, что её отводили к Линь на поклон еще в первые дни прибытия в гаремные стены. «Интересно, — раздумывала она, подтянув платье и наступая на ступень к столу гаремных девиц». Она восхищалась в раболепии перед тем достоинством, хотя теперь… тоже есть чему восхититься. Но статная фигура, холодный и благородный взгляд скорее напоминали о не очень равном положении — с рождения с такой величественной госпожой и дочерью министра империи. Она вызывала какое-то чувство отрешения от всех, то ли дело Юлиана, как и думала Акалия, вблизи эта женщина была краше. Пышные бёдра, тонкая талия, хорошая грудь — всё женское великолепие тела, приправленное лукавым взглядом расхитительницы мужских сердец. Казалось, ни на миг она не была одна, вечно кто-то, словно певчие птички, окружали её своим щебетом, которому она весело улыбалась. Сама невинность, хоть удавись, а в её скромных глазах персона, мягко говоря, противоречивая. И если свои прелести Юлиана выгодно подчёркивала платьем, которое как мокрое ложилось на ней, огибая каждый изгиб, что даже мужчины, заметила Акалия, дольше лишнего останавливали свой преступный взгляд, то Линь была образцом собранности и королевского почёта. Богатое платье выгодно подчеркивало тонкую шею, ультрамарин ложился с плеч к груди и вниз, а золотые укрощения будто невзначай затерялись в густых волосах, такого же черного цвета, как… Нет, бросила Акалия взгляд на оскалившегося мужчину, с ночной смолью его волос точно не сравнятся, хотя так же черны. Идеальные женщины. Она села с краю, как и предвещала Зали, её самое дальнее место не было захвачено. Нужно всё-таки прочесть то, что она выпросила об императоре и императорской семье, хотя бы потому, что читать журналы и счета ей опостылело, а раньше она и помыслить не могла о том, чтобы держать в руках те книги и фолианты, что пылились теперь у неё в углу. Но знаний так много, и они такие разные, едва-едва перекликаются между собой… В кубок рядом плеснули что-то из кувшина, и Акалия в порыве отвлечь себя потянулась к нему. Вино — она скривила лицо, но пригубила. Как бы ей замести следы? Наложница посмотрела в сторону верховных супруг, а именно на одну из них. Часом часу не легче, морока, что он взвалил на неё, раскалывает голову. Акалия перечитала всё, что только можно, и не много сможет делать вид ещё ученицы перед Асли. Спасибо Фелиану, что научил азам и чуточку больше, когда в голове ломаются мысли от того, как бы свести концы с концами, чтобы эти концы не сошлись на её шее. Казалось, она попала в замкнутый круг, где нужно было стараться больше, чтобы просто оправдать чьи-то ожидания и выжить самой, не накликав на себя беды и греха. Рядом сидела отдалённо знакомая светловолосая девица. Кажется, с ней она говорила месяцами назад, когда смотрела театр бродячих актеров?.. Очередное представление окончилось, и начались опять танцы, молодые парни и девушки, все со своих сторон подходили ближе, чтобы увидеть роскошь события. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять, что юные особы переглядываются друг с другом, пока над ними вздымаются пёстрые ткани танцоров и песни в воздухе. Акалия усмехнулась по-доброму, отпивая пряного вина. «Жрец Валивии тогда должен был блюсти укрепление отношений, помимо посла? — припоминала она разговоры девиц недавно и расставляла их в голове с пережитыми. — Хах, — думала она, рассматривая чёрный виноград на столе, — Хати, наверное, до сих пор желает ей смерти». Но это уже её не трогало, и внимание быстро переходило на пёстрый люд вокруг. А в этот раз ей придется изловчиться, сделать всё, чтобы никакая тень не легла на Юлиану, с которой она и словом в жизни не обмолвилась, но которая так красиво и изящно обворовывала и без того убогую прислугу низших порядков. Акалия знала, что ей недолго вести дела так, что она «все еще учится». Даже Асли время от времени хмурится, видя несостыковки, которые Акалия по обыкновению перечитывала во второй раз, в первый, когда еще помогала их скрыть Фелиану, во второй, когда их находила в текстах — вспомнив, и делала вид, что полностью доверяет наставнице, наивно хлопая глазами. А Асли, как самая примерная прислуга, откладывала журнал и предлагала чаю. Всё, что ей перепадет сейчас в руки, должно быть чистым и совершенным, без сучка и соринки. Она должна посчитать цыплят по осени и сделать это правильно. Очень правильно. Ибо теперь, стравить её с Юлианой не стоит особого труда, стоит намекнуть на некомпетентность последней, и всё, загорится пожар, а в нём будет гореть только одна Акалия и призывать к очевидному здесь было неуместно. Знание действительно меняет всё, и умение важнее везения, и она знала, что, как бы то ни было, каждый из них не гнушается никакими средствами для достижения собственных целей, и спокойствие рядом с такими людьми — роскошь. Безэмоциональная ясность после кубка на голодный желудок опьяняла ускоренной силой. Она опустила пустой сосуд, вспомнив, как где-то читала о том, что нужно есть во время распития хмеля, дабы не опьянеть до безобразия, да и занывший живот вовремя напомнил об этом. «Наделённые властью не должны жалеть жизни тех, кто им подчиняется, должны быть стойкими и сильными во имя тех, кто этой властью их наделил», — вспомнились ей цитаты из фолиантов. Звучит как оправдание для верховной наложницы, которая лениво лакала свой напиток с высоты положения, а на самом деле это напоминание самой себе. ‎Небо пока над нами, земля под, а император восседал впереди. Такой же скучающий, только присутствие императрицы, видимо, не давало ему полностью развалиться, хотя его всегда и во всем отличало особое легкомыслие. Смотреть больно — такой красивый, — глумилась Акалия, позволив себе расслабить плечи и слегка склонить голову, оценивая своего супруга, как и супруга трёх сотен других женщин, собравшихся здесь. Весь укутанный в дамаст, с серебряными цепями на шее, браслетами да кольцами. И эта серьга? — откинула голову она, лениво расхаживая взглядом по правителю, — к чему она? Разве не только женщины прокалывают уши, или у них какие-то другие обычаи? Сейчас, наблюдать за ним — всё равно что смотреть на огонь, когда ты уже обгорел: больно, но уже не так страшно. Видимо, тревога иссушила заживо ещё там, за стенами этого маленького рая, и вместо напряжения пришло чёрное безразличие. Акалия не успевала удивляться, как глубоко ей стало всё равно и что нет времени лучше настоящего, а вино — хорошее лекарство. Платье жмёт. В нём невозможно развалиться или расслабить спину. Акалии до неприличия хочется надеть что-то в три слоя легче, развязнее в глазах других, может быть, даже вызывающее. Впереди услужливо подлили вина в уже давно пустеющий сосуд, и заботливо не долили — поняла Акалия, притянув полупустой кубок к устам. Вдовствующая императрица, укутанная в аксамит, слегка придерживала одежды на предплечьях: видно, открытые насквозь императорские залы слишком ветрены для неё. Если уж вдовствующая императрица не привыкла к столичным ветрам, то ей и подавно не суметь, — пошутила девушка про себя, лишний раз радуясь своим закрытым платьям. Наложница пустила ухмылку на лицо, отвлекая себя куском мяса на тарелке. Думать о том, что, возможно, император захочет использовать её для борьбы с семейством своей матери, то бишь со своими родственниками, не хотелось. А если так и произойдёт, то ей впору укутаться в саван и выбрать себе могилу — хоть так насладиться мнимой свободой и сохранит тело перед смертью целым. Её высочество была очень красивой женщиной, возраст выдавал только взгляд, мудрый, полный спокойствия человека, видавшего войну и голод. Акалия, разжёвывая еду, не заметила, что пялится на неё дольше обычного, но простила себе эту блажь: как часто она может встретить таких красивых женщин? И еще… Акалия наблюдала за их разговорами, переглядами и едва уличимым шёпотом. В голосе императора будто было два тона: скучающий и ещё более скучающий. На подходящих для приветствия он смотрел свысока, с грацией сытого хищника, в основном молчаливо принимая всю хвалу, но иногда позволяя себе и дерзость — видимо, удачно умаслив ту ядом, что вгоняла чиновников в краску. Ещё реже, но всё же добивал их каким-то расспросом, и тут его пыл остужала мать: журчанием ручейка перенаправляла русло и, видимо, получала сотни благодарностей от попавших под горячую руку чиновников у императорских ног. Она время от времени бросала сыну одно-два слова, на что он, правитель половины континента, имел свойство прислушиваться и даже отвечать. Мать-императрица не встревала в его разговоры, не делала замечаний или наставлений и всегда беспрекословно была на его стороне. Но иногда, по-видимому, позволяла себе какие-то мелкие указания. Акалия забавлялась, следя за ними. Рука матери мягка, но направляет твёрдо — это она знала точно, видя, как взрослый мужчина сдерживается, чтобы не закатить глаза и не кинуть колкое слово, которых у него было хоть отбавляй в скверном рту, но привычно и умеренно слушается повелений женщины, что ниже него и статусом, и ростом. Акалия видела, как за весь вечер императрица мимоходом, в их разговоре, поправляла ткань на его рукаве или плече. Ненавязчиво, незаметно для самой себя и для него, видимо, привыкшего к такой доброте. Так делают только матери. Не замечают своих жестов любви и заботы, которые стали их частью с тех бессонных ночей и дней воспитания ребёнка. А император привык к роскоши настолько, что безразличен к её прелести, он же привык и к любви всех вокруг. А еще… Акалия залпом осушила вино — от увиденного в груди разлился запах теста, петрушки и земли, осевшей на руках. В этом мире забывается всё, всё теряет краски, кроме запаха матери. Она не видела свою уже почти шестой год. Ей бы сейчас в свои покои, в тот покинутый и тихий мир, в привычную печаль, которая разбавлялась тонкими голосками служанок — её маленьких девиц. Но осознание этого быстро ускользает, как осевший на поверхности реки листок, который уносит разморенное алкоголем сознание далеко за задворки разума. Акалия обратила внимание за спину господ и хозяев вечера — на старика-евнуха и главного евнуха: разве мог её глаз не заметить этого паскудного мужчину? Уже необоснованно и даже привычно она сквернословила в сторону императорского слуги. И только недавно, в силу нужды и возложенных обязанностей, узнала, что между ними, оказывается, есть разница. Главный евнух — самый мерзкий слуга из всех ею встречаемых, который норовил будто показать ей её место, заглядывая между ног, — одобрен самим императором. Тут впору если не посмеяться, то не удивиться. Старший евнух — тот, кто остался от предыдущего правителя, хотя главный евнух должен быть один во всём дворце и был всегда до восхода на трон нынешнего правителя. «Но… Разве предыдущих слуг не освобождают с уходом хозяина?..»— приложив холодный кубок к виску, задумчиво размышляла наложница, глядя на блики света и пёстрые одежды, что отражались на полу. Она остановила себя, закусив губу от глупости размышлений. Освобождают, а ещё отправляют в могилу вместе с хозяином — прислуживать в следующем мире. А ещё убивают из-за кучи секретов от прошлого господина, а ещё убивают из-за власти и знания. Навряд ли человек, который столько служил, мог не иметь их. Если про старика ей было нечего сказать, это не значило, что его не стоило остерегаться. Как и всех здесь присутствующих. Ей ненавязчиво предложили закуски — кусочки рыбы в яблочном уксусе по запаху. Акалия улыбнулась, сощурившись, рассматривая отдалённо знакомую соседку, которая протягивала блюдо обратно, на другую сторону. Толстые украшения на шее, похожие больше на пектораль, какие-то увесистые перстни на пальцах — если не старили её, то комплиментом взрослили точно. Она как бы невзначай коснулась её руки — для лёгкого жеста близости, и разговор сам себя нашёл. Кажется, она напивалась. Тягучая, но лёгкая мысль родилась и потухла в голове, а вино успокаивающе плескалось по стенкам кубка. И, кажется, ей это нравилось. Разговоры с девицами и Зали изматывали собранностью — не быть навязчивой и не выглядеть глупой простофилей. Разговоры с соседкой подле были лёгкой болтовнёй, не обременённой знаниями о проливах, дельтах и торговых путях. Третий кубок безжалостно опустел. Сколько прошло времени? Она не помнила. Одно представление сменялось другим, одно веселье — схожим. Метание стрел в кувшины для женщин. Сначала Акалии показалось, что дамы вышли покуражиться, однако спустя минуты две она скучающе смотрела на эту мышиную возню и всеобщее восхваление того, как благородная девица попадала в горлышко кувшина с очередной стрелой. Она делала невообразимые усилия, чтобы не вывихнуть челюсть в зевоте от умопомрачительного действа, а соседка то и дело спешила восхититься взмахом рукава метательницы или её юрким взглядом. Потом мужчины стали метать тонкие ножи, которые со свистом вонзались в деревянные щиты. На резкость лезвия в воздухе было интереснее наблюдать, а также отмечать промахи юношей, которые были там, в их толпе, — поводом для насмешек. Далее две красавицы из гарема соревновались в игре на цитре. Одна играла нежно и печально, другая — быстро и зажигательно. В опустевший сосуд подливали вина. Никакой Софи и Кииры — только высшая прислуга. Акалия бы не придала этому значения, если бы рука не показалась знакомой. Очень близко знакомой. «Нет», — сморгнула она, и мужская рука в длинном широком рукаве евнухова платья невесомо проскользнула за её спину. Акалия посмотрела вверх на императора, который восседал всё там же, всё так же величественно и лениво, и вовсе не смотрел в их сторону. Это проверка? Знак? Угроза? Что это? Девушка едва смогла скрыть дрожь и потянулась к кубку. Вино горчило, но этой горечью возвращало в мир. Сознание вновь прояснялось, голову медленно заполняли мысли, и с ними приходили ограничения, восставали запреты, воздвигались страхи. Салих… за её спиной? Он жив. Это радовало. Стоит на ногах — и это тоже. Обернуться — её поймают. Возможно, это опять какой-то знак… Может, уронить что-нибудь? Нет, ни в коем разе — это привлечёт внимание. «А вы и вправду, — растягивала она в голове, глядя, как правитель улыбался подошедшему молодому человеку, который фривольно коснулся его плеча, — мучаете людей разными способами». Руки Салиха она помнила так же хорошо, как руки своих служанок. Когда он рубил дрова, замотав широкие рукава длинной лентой за спиной, разводил кострище, мастерил что-то, что-то чинил, затягивал ей пояса одежд или помогал управиться с волосами вместе с остальными. Четвёртый кубок вина осушился разом, а мысли подступно съедали изнутри. Акалия встала с места — стул был обходительно в то же мгновение отодвинут. Если в голове ещё были сомнения о том, кто может быть за спиной, то теперь у неё не осталось их. Наложница отошла в толпу, не чувствуя взгляда чёрных глаз, но зная, что он есть. Так даже лучше — пусть паренёк будет подальше от неё. Она влилась в толпу, чтобы раствориться в ней и подойти к выходу — к ночному прохладному воздуху и чёрному небу. Тишина опускалась на пиршество, как полупрозрачная ткань. Обойти всех людей было тяжело, идти на таран — грубость простолюдинов, поэтому она семенила с улыбкой на устах, делая вид, что ищет кого-то в людской толпе, и мягко скользила к выходу. — В этот благостный день и благословенную ночь мы спешим порадовать нашего повелителя, Сына небес, с благостным днем его появления на свет, что облагодетельствовал нашу землю... «Ну, теперь точно нужно уходить», — подумала Акалия, улыбнувшись девицам, которые шли ближе, в противовес ей. Императорский подарок под складками платья стал жечь. Тишина сгущалась, выход маячил впереди, небо с яркими звёздами манило вместе со свежим воздухом. Акалия услышала знакомый голос, взгляд сам нашёл его обладателя. Дейрус говорил с кем-то полубоком к ней, в дорогом, но не кричащем одеянии, подпоясанном и с чиновничьей накидкой через плечо, с черной вязью на тёмно-зеленом полотне. Ей просто нужно пройти мимо, понимала наложница, сделать вид, что они не знакомы, и не привлекать ещё проблем, которые уже по обыкновению преследуют её в людском столпотворении, как и тех, с кем она водится. Но разве её желания могли сбыться? Он заметил её, коснулся взглядом едва, а потом, узнав, остановил взор — видимо, не ожидал её небольших преображений на сегодня. Лицо мужчины сменилось с удивления на смущённое восхищение — вызывать которое для Акалии было в диковинку. Он улыбнулся и поклонился ещё до её каких-либо действий, пока их разделяло расстояние. Собеседники недоумённо остановили разговор и посмотрели в сторону его склонённой спины. В её, Акалии, сторону. Она могла просто пройти мимо — её не обязывало отвечать на приветствие человека ниже статусом. Но Дейрус... Это ведь Дейрус. Она слегка меняет дорогу, натягивая улыбку на лицо. — Солнце — наше зерцало небес и символ божественного величья, распростёртого над нами… — звенели в нависшей тишине над ними слова стихотворца. — Краса дворца, — произнёс чиновник чуть охрипшим голосом. — Честь для меня… — И улыбнулся, уже склоняясь перед ней повторно, обозначая её статус. Акалия, останавливая того, взмахнула рукой — на его незаконченный поклон. Жест вышел небрежным, даже чуть гордым, но в нём сквозило что-то тёплое, знакомое и понятное между ними. Его собеседники стушевались перед её титулом и быстро стали склоняться в приветствии, прижимая ладони к себе и опуская взор, бубня что-то, что Акалия не хотела слышать. — Как вам вечер? — Он прекрасен, госпожа, а теперь стал ещё прекраснее с вашим появлением, — ответил Дейрус, искренне улыбаясь и говоря чуть тише — видимо, из-за начавшегося развлечения за их спинами. Акалия позволила себе лёгкую, пьяную усмешку. — Да, где его величество, там нет конца радости и благодати, — лгала она развязанным языком. — Воистину, госпожа, не сочтите за грубость, осмелюсь просить вашего позволения, представить вам достойных мужей, с коими имею честь разделять беседу? Акалия кивнула на двоих мужчин — на уже порядком не свежую голову не сумев запомнить их имена. — Краса дворца, позволите ли вести Вас поближе? — оглянулся, смотря через головы людей, Дейрус. — О, благородные господа, Луна зовёт меня к покоям, — стараясь мягко, но не тягуче проговаривать слова, ответила Акалия. — А, — неловко стушевался Дейрус. — Этот глупый человек посмел смести Ваши намерения, госпожа? Акалия улыбнулась искренне и добро. — Хороший человек всегда приносит радость. На этом, пожалуй, покину вас, — шёпотом произнесла она, тоже уже оглядываясь. — Тысячи лет жизни Солнцу Эрианстана. — Аминь, — ответили хором мужчины, — тысячи лет жизни Его потомкам. Чиновники в прощании поклонились ей, а Акалии казалось, что само небо уже зовёт её к выходу из этого интересного, но переполненного неожиданностями места. Луна всё ещё сияла — открытая, недоступно далёкая. Обливала щедро землю своим светом, словно приобщаясь к поздравлениям небесного сына с его днём. Разлился какой-то дикий смех, и наложница повернула голову, стоя ещё почти в зале императорского пиршества. Справа стояла девица в окружении мужчин, держа в руках, что уже считалось некрасивым жестом, по-видимому, не первый кубок. Она переговаривалась шёпотом с каждым, аккуратно склоняясь к мужскому уху, так что её белоснежная шея привлекала своей гибкостью. Щёки покрыло пунцом, а глаза — пеленой. Акалия сощурилась в надежде, что ей показалось касание одного из мужчин вскользь по локтю девицы, но её желания никогда не сбывались. Сальные взгляды и какой-то влажный шёпот окружали девушку, которая плавала в мареве своих размышлений и разбавляла их комментариями самым настойчивым. Она задумчиво и отстранённо смотрела вперёд, но была словно окружена холёными и одновременно оголодавшими псами. Акалия могла списать на своё воображение многое, но только не то, что увидела перед собой здесь и сейчас. Что за бесстыдство в женском обличье и ублюдство в мужском? Ей главное — покинуть уже это место, хотя отчасти не хотелось: празднество было изумительным, хоть и утомлённым её думами и тем, что ей не с кем было искренне разделить их. Но сколько продлятся славословия в честь императорского сына — сына небес, сына дракона, сына собственной матери, — было неизвестно. А находиться там и скрывать так и направившуюся на лицо ухмылку или скуку не прельщало. К тому же вряд ли её подарок впишется в это низкопоклонство... Вдруг они столкнулись взглядами: зелёные глаза незнакомки — с вызовом и с таким знакомым в уголках глаз интересом. Акалия ответила прохладной вежливостью, хотя вино быстро разгоняло внимание в голове. Они смотрели друг на друга через толпу её воздыхателей, которые пытались привлечь ту, и через сменяющих из зала или в зал людей со стороны Акалии. Зеленоглазая особа вдруг улыбнулась, приложив кубок к красной щеке. Акалия — плавающая в своём вине заломила бровь, обдумывая: не родственница ли императорской четы впивается в неё взглядом? И не говорила ли она с ней в толпе девиц возле женщин Фариал? Пройти мимо и уйти наконец было бы слишком малодушно, Акалии было невмоготу думать об этом. Её нога уже сделала шаг, другая — следующий, который приближал к очередной прекрасной женщине в этом дворце, и к возможно ещё более опасной. В воздухе застыл запах богатства, и даже ветры столицы не в силах были его унести — тот тяжестью оседал вокруг, и чем ближе она шла, тем сильнее в нос бил запах сладострастия. Девица словно не замечала её подхода и продолжала поддерживать очередной мужской разговор — такая тонкая, как цветок, но не лишённая женских прелестей в богато украшенных одеяниях. Однако мужчины заметили Акалию. — И всё же дурной у тебя характер… — не закончил свои слова один из мужчин, прерванный её внезапным появлением. — Доброго вечера, благородные мужи и… — красноречиво остановилась наложница. — Хотела уточнить, — задрав голову в несвойственной себе манере, смотрела она на девушку, — может ли быть так, что мы знакомы, госпожа? Ибо ваш взгляд очень меня к этому вёл. «Плохое начало, звучит слишком высокомерно», — подумала Акалия, однако язык уже сказал своё. От незнакомки пахло жасмином, сладостью пыльцы и развлечением. Она, белоснежная вблизи, с красивыми чертами лица, лишь прижала к себе округлый веер и, сощурившись, игриво смотрела на новоприбывшую. Мужчины, расхлябанные, переглядывались между собой, будто говоря без слов, и снисходительно смотрели на Акалию, которая вторглась в их маленькую касту, оценивая сверху вниз. — Скорее нет, чем да, — осматривала она Акалию с высоты своего роста, — хотя это легко можно исправить. — И подняла свой выразительный взгляд на неё. — Вопрос только: хотите ли вы знакомиться со мной, госпожа? «Обольстительно», — сразу высеклось у Акалии, которая смотрела как заворожённая на говорившую. — Может, мне вас познакомить? — вклинился один из мужчин, в самом приподнятом настроении, самый громкий и, как поняла наложница, из военных чинов — Молодая госпожа, неучтиво прерывать чужую беседу. Мы, знаете ли, не закончили, — вставил другой, поддразнивающе. В чиновничьем одеянии, куда более красивом, чем то, что стал носить Дейрус, видимо, приходился чиновником более высокого ранга. В другое время и со светлой головой она бы стушевалась от мужских слов, но не сейчас. Было бы желание — а желания поставить зазнавшихся людей у неё накопилось хоть отбавляй. Акалия даже не повернула к сказавшему голову и говорила ровным, чуть расслабленным голосом, оценивая добротное платье на девушке. — Положение вполне позволяет мне прерывать, — врала она не моргнув. — Однако, если я действительно помешала вам, — обращалась она только к ней, нарочито игнорируя мужчин, — молодая госпожа, и мои мысли неуместны в отношении вас, то я смею откланяться. — Акалия едва кивнула этой процессии и уже обернулась, когда её схватили за запястье. Незнакомка чему-то усмехнулась, окатила весь кубок залпом и всучила одному из мужчин. — Я слышу бесполезное, госпожа, в течение всего вечера, — шёпотом произнесла та, потянувшись к ней. Акалию опалило запахом вина из алых уст девицы. — Пойдёмте, может, в сады? И ринулась вперёд, завлекая её с собой и бросая мужскую компанию. Одежды вздымались в воздухе. Акалия едва поспевала за той, которая перебирала мраморные ступеньки и вывела их в императорский сад, с задней стороны главного дворца, откуда Акалия и пришла на праздник. — Вы в порядке, госпожа? — уточнила наложница, чтобы просто что-то сказать от такой резкой смены. — Ваши спутники, они… — Акалия предприняла попытку обернуться через плечо. Собеседница обвела воздух рукой. — Всё в порядке. Они просто люди с огромным желанием славы и страсти… — видимо, не проследив за последним словом, сказала она. — Ни первое, ни второе мне не нравится, — дала оценку Акалия, стараясь замедлить их шаг и высвободить свою кисть из цепких женских пальцев. — Вы меня выручили, госпожа, — в голосе незнакомки сквозила та особенная, пьяная нежность, какой одаривают только спасителей в минуту внезапной симпатии. — Ещё чуть-чуть, и я зачахла бы в обществе этих благородных господ, — выплюнула она последние слова с какой-то неприязнью, которую даже Акалия, будучи нетрезвой, смогла уловить. — Могу ли узнать ваше имя? — Можете, только если дадите себе смелость отпустить мою руку, что у вас в плену. — Девица сразу прислушалась к ней с мягким «ой». — Думайте, что за нами могли проследить? — вернула запястье к себе Акалия, растирая его. Незнакомка улыбнулась, довольная, что её действия поняли правильно. Странное, едва уловимое ощущение шалости — будто они дети, сбежавшие от скучного мероприятия, а не взрослые женщины — вмиг улетучилось. — Боитесь? — вопросила зеленоглазая. — Тени любят тех, кто их не боится, — ответила наложница, но всё-таки прислушиваясь к звукам в ночи. Однако ничего, кроме хора хлопков, она не могла услышать. — Пойдёмте со мной, — подмигнула девушка, продолжая идти вперёд по освещённым фонарями местам, словно зная, что Акалия молчаливо повинуется зову. Ветер шелестел в звонкой листве, свет луны отливал на светлую плитку пола. Акалия поняла, что, по-видимому, столкнулась с искусительницей, которую ещё поискать. Но девушка чуть не запуталась волосами в низких ветвях, пока не заметила это. Акалия протянула руку и подняла их. И всё-таки её собеседница и проводница была пьяна. — …И вы нисколько не страшитесь? — спросила вдруг девушка, когда они остановились под старым деревом, свесившим ветви почти до земли. — Чего? Девица не повернулась к ней, разговаривая будто сама с собой. — Вы не знаете, кто я. Не знаете, что я могу сделать или сказать. А идёте со мной в самую темноту, в сад, где нас, — растянула она, смакуя слово на вкус, — могут не услышать. Акалия посмотрела на неё. Лунный свет дробился в её волосах, делая их похожими на расплавленное серебро. — Бояться женщины, которая просто хочет уйти от мужчин, было бы глупо. Та резко обернулась и посмотрела в блестящие в лунном свете глаза Акалии. Сейчас они были похожи на две полные луны, сокрытые длинными тёмными ресницами. А она, вновь удивлённая, отшатнулась от столь резкого движения проводницы. — Вы… — растянула девушка, чуть склонившись и опустив глаза. Она прошлась кончиком языка по губам, будто пробуя что-то на вкус, и вернула взгляд к глазам Акалии. — Любите лилии? — Лилии? — шёпотом уточнила наложница, очарованная близостью девицы, стоявшей спереди. Незнакомка кивнула в сторону расцветших цветов слева от них, на благо Акалии отодвигаясь от неё. — Не рановато ли для них? — Хозяйские сады, госпожа, — лениво отозвалась зеленоглазая. — Здесь цветёт всё, что прикажут. — Воистину правдивые слова. — Лилии благородным дамам кажутся пошлыми, — остановилась около цветов девушка, — их сладость аромата — вульгарными, — со знанием дела продолжала та, склонившись к белым цветам, облитым лунным светом. — А знаете, госпожа, есть цветы, которые цветут только ночью. Они раскрываются в темноте, потому что не созданы для дневного света… — Да, знаю, — наивно прервала изыскания девицы Акалия, — смолевка. — Что? — переспросила она с таким выражением, будто Акалия только что назвала луну глиняным горшком, и вопросительно вздёрнула бровь — видимо, легче перенося алкоголь, чем собеседница. Она прочистила горло. — У вас есть намерение пройти в определённое место в саду или вы стремитесь к выходу? — уточнила Акалия, неловко шагая к девице. — Вы из тех, кто ищет забвения в цветах? — Спутница загадочно склонила голову, и лунный свет облил еë шею, отсвечивая в золоте украшений в высокой причёске. — Говорят, в полночь в саду можно встретить не только тени, но и свою судьбу, и, говорят, в такие ночи желания сбываются. У вас есть желание, госпожа? — произнесла нараспев та, вставая с корточек и продолжая их путешествие. Единственное, о чём желала сейчас Акалия, — разбавить столь тягучее общение с незнакомкой, потому как уже сама не понимала, где её мысли, а ещё — что ей нужно знать меру в добродушии. Но она ускорила шаг, чтобы оказаться рядом с девицей, а не сзади. — Вы очень тихая. — Обернулась та. — Думаете о чём-то? О чём-то неприличном? — растянула она и, скрыв улыбку веером, сверкнула глазами. — О том, что вы, госпожа, кажется, перепили сегодня, — ответила, как отрезала, Акалия, глядя на небо и луну, пытаясь понять, сколько сейчас времени. — Ну надо же, — растянула девушка и провела кончиками пальцев по своей шее, задержавшись на ключицах. — Я решила: раз уж вы смотрели на меня так… внимательно… то почему бы не воспользоваться моментом? Вы ведь тоже сегодня не совсем трезвы, правда? — Вы слишком вольны в суждениях, — вставила Акалия, перебирая в памяти редкие дневные приводы ко дворцу. Но она не помнила ничего, так как не бывала долго в благостных императорских садах, а только в тихих, и то в самых глубинах. — А вы слишком скованны, — ответила зеленоглазая, обходя цветущую сирень. — Вино — великий сводник, но оно лишь раскрывает то, что и так есть: мужчин делает нежнее, женщин — честнее… И иногда сближает тех, кто заслуживает лучшей компании. Намёк, конечно, так и сквозил в последних словах, а Акалия старалась не смотреть на девушку, облитую лунным светом, дольше положенного. От неё разило чем-то опасным, зовущим, и даже с расслабленными чувствами она это ясно понимала — понимала, что ей нечего той противопоставить или как-то остудить чужой хмельной пыл. Они услышали говор. Незнакомка действовала быстрее, а Акалия не успела моргнуть, как оказалась прислонившись спиной к дереву. Девица прижала руку к её рту — от той пахло цветами и сладостью, так что Акалии показалось, что хмельного запаха не было на ней никогда, ведь столь резкая собранность покрыла тело жеманной девицы бронёй. Наложница разглядывала зелёные кошачьи глаза, путалась в её пышных ресницах, пока девушка всматривалась в темноту сощуренными глазами и дышала прерывисто. Вскоре и Акалия услышала голос, потом и ходьбу. Какие-то разговоры о гадании? — не различала она до конца. — Или предсказаниях… на святом писании? Что это вообще? За спиной было два голоса: один точно мужской, другой тихий и спокойный, словно журчание ручейка, и… третий? Калия приложилась головой о ствол дерева, закрыла глаза. Мало ли от кого прятаться её спутнице? А так она хоть переведёт дух. — …Враг не враг только тогда, когда мёртв… Разлился смех, раздалась твёрдая подступь по камню дорожки и взмахи плотных одеяний. — …Я обязательно это передам ему, нет, ну честное слово, как же так, ты и… и… женщина? Ах-ха-ха. — Заткнись, — громко огрызнулся другой. Но его, видимо, близкий не унимался. — Да, живот надорвёт наверняка, — недовольно протянул ещё один из мужчин позади, находясь в компании на той дорожке, по которой они шли секундой назад. Слова доходили обрывочно, не давая понять общей сути, но шаги — обе они прислушивались к мужской смелой и тяжёлой ходьбе, которая становилась всё звонче и звонче, всё ближе и ближе. «Дерево за спиной, — понимала Акалия, — достаточно толстое, чтобы укрыть их обеих, а цветы с кустами, наверно, прикроют и снизу. Может быть», — думала она, вернув взгляд на девушку впереди, которая, видимо, этого и ждала. Глаза незнакомки будто маслянистой пеленой подёрнуты, она будто… — Акалия тянула мысль в голове, пытаясь найти ей опровержение, но находила только подтверждение: не слишком ли она любезна? — И… — растягивала мысль Акалия, разглядывая линию ключиц всё ещё незнакомки, словно ей это что-то напомнило, — со мной? — Южане?! — вскрикнули сзади. Незнакомцы остановились и стали переговариваться, не стесняясь в выражениях. «Платье из такого дорогого шёлка, что на него можно было бы купить десяток служанок», — раздумывала наложница, видя золотую вышивку в виде птиц. Яркая киноварь на губах — чуть размазанная, но оттого ещё более манящая. Она вся сочилась вожделением — не грубым и пошлым, а отточенным, как танец или стих. Каждый жест, каждый поворот головы был рассчитан на то, чтобы вызвать желание. И Акалии стало неловко, даже немного стыдно, что это желание было обращено к ней. Женские пальцы, унизанные тонкими кольцами, всё ещё зажимали ей рот. Акалия подняла свою ладонь, чтобы коснуться этих рук, но только успела расширить глаза в удивлении, когда девушка прижалась ближе. — …Не позволила, наказала сидеть и радостно принимать хвалу. — Ты не понимаешь: под сенью императора и день длиннее, и вино слаще. — И унижение — во славу, — весело сказал кто-то из ночной компании. — …А по лицу и не скажешь, что он раздаст что-то слаще оскорбления… — Луна — свидетельница всех наших грехов, госпожа, — неожиданно шепнула девушка. — Вы готовы к новым? — спросила зеленоглазая; её голос стал ниже, почти мурлыкающим, а сама она пронизывала Акалию испытующим взглядом. Проблема на проблеме с появлением этой девицы сегодня настигала. Мужчины стали вовсю спорить рядом с ними, а девушка, прижавшись к Акалии, смотрела на неё с вызовом, готовая, видимо, к какой-то шалости. Но Акалия была достаточно пьяна, чтобы не бояться всего, как обычно, и не думать по сто раз, обдумывая каждое слово. Ей всё равно не на что надеяться, поэтому она ничего не ждёт. Наложница провела языком по губам, даже позабыв, что девичья ладонь всё ещё была на них. Зрачки девицы расширились — это Акалия смогла разглядеть даже во тьме — и та отдёрнула руку, видимо, испугавшись её языка или зубов. А ещё Акалия поняла, что они не представились друг другу, и какое-то вседозволенность накрыла её с этим пониманием. — Может… — хрипло проговорила она, — вам будет лучше узнать, с кем я совершала грехи, прежде чем тянуть меня к новым? Незнакомка сглотнула, коснулась запястья Акалии, не сжимая, а лишь скользя по коже. Воздух между ними стал тягучим, как мёд. Мужчины за спиной всё ещё не уходили, бранясь и бранясь. — Грехи, — будто придя в себя, кокетливо ухмыльнулась девушка. — Слишком резко для молодой госпожи, — уступила она. Акалия промолчала, лишь устало отвела взгляд. Она приложилась виском к коре дерева в желании если не поспать, то хоть прикрыть глаза, и, кажется, смогла сделать и первое, и второе: проснулась от шороха и увидела перед собой девицу, уже вставшую на ноги и распрямлявшую взмахами рук платье. Та улыбнулась и кивнула. Голова кружилась от подъёма на ноги. Акалия старалась не споткнуться о корни или не наступить на подол платья. — Вы не договорили, госпожа, — серьёзно сказала вдруг спутница, ведя их вперёд. — Кто же вы? Или предпочитаете говорить загадками? «Ну что за странная женщина? То ли пьяна, то ли паясничает». — Как и вы, — парировала наложница. — Возможно, и вам нравится говорить загадками? Та рассмеялась звонко и задорно: — Загадками я говорю, может быть, только с теми, кто умеет их разгадывать? Акалия позволила смеху девицы рассеяться в воздухе. Не для её головы в обычные дни сложные хитросплетения слов, не для неё — тем более сейчас, когда уже хочется улечься спать или не споткнуться о подол своего же платья. Хмель всё-таки бил в голову, отчего мысли стали тягучими и плавными, не тяжёлыми, как раньше. Они вышли из тёмных садов на более освещённую часть ближе к площади. Там стояли паланкины, императорская охрана, слуги и чёрная сталь дворцовых ворот. Музыка призывно гудела сверху, слышался смех — возможно, началась новая забава под этим ночным небом и в этих переполненных звоном серебра и света стенах. Акалия наблюдала, как расстилается дворцовая площадь всё ближе и ближе перед ними. Императорская стража, сегодня больше, чем обычно, семенящие чиновники и едва заметные слуги с евнухами. — Вы меня спасли, принцесса, на этом празднике его величества драконьего сына. Сказала её странная собеседница, наблюдая прямо через череду паланкинов. В их сторону стала приближаться пара лошадей. Акалия отрезвела от этого видения. Лошади, запрещённые в обозе? Нет, крытая повозка — и то богато сделанная, будто комната на колёсах, и… с прислугой? Девица высоко взмахнула рукой, останавливая приближение всей этой процессии. — Я не принцесса, — наконец запоздало ответила Акалия. Все ещё незнакомка, улыбнулась, подходя ближе: — А я, конечно, не дракон. — Горячее дыхание опалило наложницу, так что она вернула взор с созерцания лошадей, которых видела впервые за многое время, на их — по-видимому — хозяйку. Акалия готова была вновь опьянеть — либо от хмеля в её дыхании, либо от близости и задорного взгляда. Если она может так влиять на неё, то с какой силой — на мужчин? И как находит нужные слова даже здесь? «Принцесса, дракон? Где-то она это слышала…» — растягивала императорская супруга, вслушиваясь в сильное дыхание лошадей. — Вы можете сегодня погостить у меня, если имеете такое желание… Глаза Акалии расширились от слов, которые, наверно, готов услышать каждый мужчина в этом месте от такой красавицы, — или от проверки и привычного поддразнивания этой дерзкой девицы. Софи и Киира… Она вспомнила своих служанок, которые наверняка ждут её, стараясь прогнать сон. — Я… я не могу, госпожа, — почти грустно улыбнулась Акалия оттого, что её мнимая, но всё же свобода маячила где-то впереди. — Мне не положено. Незнакомка направилась к повозке, слуга встал с места, опустив поводья. Он склонился сначала перед Акалией, потом перед девицей, открывая ей дверь. Внутри эта комнатка была обустроена богато, как и снаружи. Девушка почти зашла в неë, но обернулась, глядя на Акалию не моргая, и вдруг, потянувшись, схватила её за запястье, притягивая ближе. — Тогда, — девушка в облачении теней склонилась к Акалии и поцеловала в щёку, видимо, решив отомстить за отвергнутое приглашение — ближе к уголку губ, оставив сладкий след. Наложница опешила и замерла от такой близости. — …Юри, госпожа, — поймав её ошарашенный взгляд, словно она этого и ждала, зеленоглазая улыбнулась своей крамольной улыбкой. — Принцесса, — дразниво продолжила называть её не тем статусом, — моё имя Юри. Акалия раздумывала, провожая взглядом незнакомку, об этом вечере, этом месте и луне, которая была немой свидетельницей их странной встречи. И всё-таки эта её свобода мысли — хотя, скорее, дерзость — и не столько красота или изящество тела тронули до глубины души Акалию. Она усмехнулась, когда повозка девицы пропала из виду, огромные ворота закрылись за посетительницей, а стража встала ровно на то место, где стояла раньше. Акалия решила обойти дворец, с другой стороны, а не той, с которой они вышли с лунной девицей, чтобы растянуть удовольствие и прогуляться. Обогнуть главный дворец через разросшийся сад, пройти к своим покоям — на слегка нетрезвую голову казалось хорошей идеей. Наложница обогнула величественную лестницу и шла по ярко освещённой луной дорожке. Вдали переговаривались плакучие ивы, слуги у паланкинов господ и дворцовая стража, взгляд на которую отрезвлял. Она делала в уме пометку, что нужно выпросить разрешение выйти со своими девочками в такой праздник, хотя Акалия успела несколько раз пожалеть, что не отправила их домой в последний визит императора. Но всё-таки малышка Софи будет скакать как зайчик от радости — обе её прислужницы пребывали в возрасте большого любопытства. «И всё-таки придётся повторить строение императорских земель», — раздумывала наложница, глядя на плитку под ногами. «Столица, ворота, площадь, ивы… Главный дворец…» Акалия уже напевала запомнившуюся песню, и думала, как, пройдя ещё немного, будет насвистывать её вдали от посторонних ушей, и почти дошла до угла, за которым были персиковые деревья, а за ними и начинался императорский сад. Она едва различила чей-то тихий голос и не заметила бы и предшествующей тени незнакомцев на земле в такую ночь, если бы не врезалась в одного из них. Девушка отпрянула — почти упала, едва удержавшись на ногах. — О, Фей, это, кажется, то самое «ночное приключение»? — хрипло проговорил мужской голос перед ней. — Женщина, которая не уступает дорогу, — верный знак, что Всевышний посылает испытание. Видно, сегодня я недостаточно помолился, — продолжал он осквернять ночную тишину, следом громко отряхивая одежды. — Госпожа, — потянулся к ней его спутник, осторожно вытянув руку в широком и длинном рукаве, — всё ли хорошо… Акалия подняла ладонь, останавливая, и кивнула обоим, не желая даже делать попытку разобрать их лица. Вся сакральная тишина ночи будто разбилась о грубый говор мужчины. — Идём, Фей, — продолжал нарушитель. — Ночью женщины опаснее: днём они хотя бы видят, кому уступать дорогу. — И схватил приятеля, словно чураясь её, присутствия. Акалия не поняла едких слов, пошла дальше, и смысл их дошёл до неё только через два вздоха и четыре шага. Она обернулась, но мужчины уже были невидны. «Да что с ними такое?» — негодуя, тяжело выдохнула она. «Отрава…» Этот вечер был полон бесчисленных возможностей. Они ускользали, растворяясь в тишине ночи, в музыке бубнов, в людском смехе и в безмолвной высоте звёзд.