Императорская Наложница.

— Вы взрастили её, чтобы бороться с Хати или Валивией, — его слова всегда били точно. Император хмыкнул воспоминаниям и пустил на лицо усмешку, заломившую уголок губ. ‎— Тогда она хорошо попалась под руку. ‎— А сейчас…? А сейчас её руки невесомо скользят над столом, подготавливая чай и украшая церемонию, как только можно. Рассматривая спокойный внешне профиль девушки, он вспоминает, как переговаривался с главным евнухом на днях: Обсидиановые глаза наблюдали за женщинами, что осторожно шли в сторону низшей прислуги. — Вы хотите передать их? Ей? ‎— возмущённо прошипел Шарим, наблюдая туда, куда смотрел его хозяин. Он мог бы привести немало аргументов: что императрица ослабла, что это сделает жизнь той легче, что нужна перестановка сил, однако отчего-то спина женщины, что услужливо подала локоть старухе, была в его голове лучшим аргументом. ‎‎— Лучше переведите её в гарем, — хрипел главный евнух, шелестя полами одеяния рядом, — а то бегают туда-сюда, пыль поднимают, — не переставал возмущаться тот, поднимая в воздух широкие рукава, расправляя их. ‎— Мне она на своём месте больше нравится, к тому же это было просьбой, — отвечал мягко правитель. ‎‎— Тиха, да, видимо, не глупа, — завершает неудавшийся диалог евнух. Да, тиха. Но в такой тишине таится гул непреклонности, который он намерен был перенаправить в нужное русло. — Ваше Величество, — начала Камари, тщательно подбирая слова, будто ступая по тонкому льду, — есть ли причина, почему вы посетили меня, или это счастливый случай, дарованный Всевышним? Воздух за пределами комнат отдавал благовониями, сгустился и стал сладковато-приторным, как забродивший мёд. — Краса дворца, а ты хорошеешь в уединении. — Император сделал паузу, дав словам повиснуть в воздухе, полном запаха устоявшейся весны и настороженного наблюдения. — Всё благодаря милости повелителя, — вежливо-учтиво произнесла наложница, склонив голову в знак уважения. — Как твоё положение дел? Не скучаешь? — спросил правитель, отпивая чай. — Мне не приходится, Ваше Величество. Я недавно завершила сдавать все гаремные науки, да к тому же Вы наконец вернулись, и оттого моё пребывание здесь возымело смысл. — Обходительно ответила девушка с каждым словом распрямляя спину всё сильнее и сильнее и старательно заковав себя в айсберг. Он улыбнулся её едва скрытым потугам сохранить между ними безопасность и расстояние. Осторожность — ещё одна её черта. — Ты по-прежнему говоришь то, что не имеешь в виду. — выдал в воздух намёк он её слащавому «возыме́нию смысла» перед ним. — У меня есть к тебе дело. Помнишь ли ты Хати? — Взгляд правителя, лениво скользнувший по супруге, был похож на прикосновение холодного металла. Камари не подала виду, пока в голове проносились тяжёлые воспоминания, только едва дёрнулся кадык после недавнего глотка напитка, выдав хозяйку. — Спрашиваете меня о погоде? — дерзнула та, опуская пиалу. — Конечно, — улыбнулся он, оценив её выпад, — тебе ли не помнить ту, чьё место ты почти заняла. Наложница сдержала лицо — «не царапайся — или будь готова к укусам» — говорило всё его естество ей сейчас. — Мне нужно понять, насколько я могу доверить тебе управление сторонней прислугой, которой управляла Хати в своё время. — Я? То есть мне? — её брови взлетели вверх, а глаза округлились, вся привитая дворцовыми порядками статность слетала. — Всё именно так, как я сказал. Без лишних слов. — Эта женщина глубоко тронута доверием императора, но… — неуверенно продолжала девушка, бегая глазами по столу. — У меня нет ни образования, ни навыков для таких дел. Удивило ли это его? Нисколько, мужчина выдохнул, меняя положение тела и хрустя шеей. Ничего не даётся просто. — Смею предположить, что Вы пришли сюда по наводке госпожи Зали, повелитель? — безропотно высказала девица, позволив себе лёгкий прищур. Негодующий взгляд стал ответом, однако потом он сменился снисходительностью. — Думаешь, она может как-то на меня влиять? То, что она возится с тобой, — исключительно её прихоть. Я к этому не имею никакого отношения, достопочтенная супруга. Она отпила чая, возвращая себе обманчивое хладнокровие, спокойно выговаривая размышления, как расчётные думы: — Мне осталось в стенах дворца лишь два года, тогда как одно лишь обучение азам, как я слышала, занимает не менее полугода. Я… я боюсь, не оправдаю Ваших ожиданий и лишь обесценю Вашу милость. — Ты права, — решил разбавить правитель её страхи, ведь при помощи мягкости и нежности можно и слона на ниточке вести, — всегда важно лишь то, что человек может и что не может, а ты можешь, — настойчиво добавил тот, пригубив пиалу и бросив на неё очередной взгляд. — Всегда так осторожничаешь? Она сохраняла невозмутимость и спокойствие, оставаясь непроницаемой и бесстрастной. Или, по крайней мере, старалась держать этот вид перед ним. Император потянулся к гайвани, долив в пиалу заварки. — Тяжкий грех — жить в слабости, имея силу. — Я лишь хочу воззвать к Вам, — проговорила она, и перед тем, как продолжить, медленно, с преувеличенной аккуратностью поставила пиалу на стол. — Не всё, что кажется сильным, таковым и является. — У некоторых женщин забавная манера быть скромными, — ухмыльнулся собеседник, не переставая внимательно наблюдать за ней. — Ты когда-нибудь пила рисовое вино? — Император вновь менял течение разговора. — Необычайно популярный напиток у дам. — Излишества мне неуместны, повелитель, — в сугубо вежливом тоне отвечала наложница напротив. Он проследил за ней и лукаво усмехнулся. Сначала я думал, как бы её втиснуть к матушке… — перебирал мысли мужчина, расставив широко руки и опуская голову назад. — Нужна перестановка сил. Юлиана и Линь слишком много на себя берут, и это его вина: пребывание на Севере не давало ему времени на то, чтобы следить за фронтами воюющих в гареме. И если пять лет назад его проблема была в том, чтобы показаться достойным перед советом старейшин и коренной знатью, то теперь чиновничество окончательно разделилось на левое и правое. Премьер-министр Линь возглавляет старые слои верхов и правую сторону. Красавица Юлиана, — со смесью достойного уважения, но не менее раздражённо хмыкнул мужчина, перебирая за закрытыми веками образы, — выстроила левую сторону. Семейство Валеор незыблимо стоит на своём месте у совета старейшин, откуда мне прилетают упреки такие же постоянные, как рассветы и закаты. Дворец превращается в гнездо змей, а чиновничий аппарат — в гнилой мост над пропастью, где каждая доска гнётся под тяжестью интриг и пустых обещаний. И это весьма угрожающая обострённая ситуация для него и императрицы, где им жизненно необходимо удерживать равновесие во всех фракциях. Нужно укреплять власть на тех землях, куда с невидимыми силами стекается Валивия. — Сра́ные паскуды, — скрипнул он зубами, — только и делают, что поганят карты, старый жреческий ублюдок пускает смуту на границах, а пожить годок-другой в самой Ажарии, чтобы вывести дела, — ему роскошь. Этот выблядок ещё и надеется подложить под него кого-то и строит планы на принцессу-беглянку. Теперь его амбиции воняют отчаянием, как дешёвые благовония. — Хах, — усмехнулся мужчина, смахивая с лица усталость рукой. — Небось локти кусает, что свою дочь просунул в жрицы, а не отправил вместо Хати под тогда ещё «наложничьего сына»… — Правитель. — осторожно прервала его думы супруга, зажав пиалу в руках и наблюдая с излишней внимательностью за ним. — Мне… — неуверенно начала она. — Приказать накрыть стол? Не знаю, как в глазах повелителя будет скромный обед в этом месте, но думы легче идут на сытый живот. Он склонил голову, дивясь, как хорошо его жена подбирала слова. Волосы соскользнули с плеча вниз, избежав участи заточения гребнем. Камари ожидающе смотрела на него. Шея — длинная, белая, словно созданная для того, чтобы обвить её рукой. Тонкие руки, выпирающие кости кистей, и коричневые волосы, рассыпанные по спине. Ресницы, густые и тёмные, на мгновение опускались, скрывая колючий ум. Один её вид умел вселить спокойствие. Он одобрительно взмахнул рукой, и та начала копошиться, вставая и поворачиваясь почему-то к слугам. «А, — понял он, увидев бледных служанок, — она, схватив обеих, по-видимому, за руки, успокаивает, даёт указания и отпускает подальше от такого страшного меня», — усмехнулся правитель. — «Какая наивная добродушность…» У его жены была необычная способность — делать уютным всё вокруг себя. Впрочем, — растянул император в мыслях, — думается мне, что она сама и есть уют. — И эта принцесса — ещё одна морока. — вернулись мысли к нерешённым проблемам. — Будто он не знает, как они торговались за трон и пытались сохранить власть и статус… — Ажарская блядь… — не скрывая выражения, ругнулся он, рассматривая балки потолка и перебирая в голове, как же ему поступить с валивийским жрецом, такие отродья живут дольше всех и травят кровь ещё после своей смерти… Камари аккуратно присела на своё место напротив. Он-то и год назад не успел разобраться с Валивией окончательно из-за северян, к которым пришлось идти лично, дабы не навлечь ещё одну войну. Оставалось только перекидываться письмами с императрицей, что ломала голову вместо него. Не жизнь, а сказка. — Ажарийская. — М? — лениво поднял голову мужчина, поймав прямой взгляд супруги. — «Ажарская» — низкое слово, используемое простолюдинами, правильнее сказать ажарийская, но правитель знает лучше, — покорно опустила голову девушка. — Хм, — улыбнулся он, отвлекаясь. — Так хорошо разбираешься в ругательствах? — С волками жить — по-волчьи выть, — выдала та, смотря прямо на него. Как можно быть вежливой и дерзкой одновременно? Ответ прост: Камари покажет. — О как. Она же из Ажарии… — припомнило сознание ему. Его живой залог. И как же удобно, что этот залог так идеально вписывается в его планы… — Это не о тебе, — решил внести ясность император. — И, если имеешь дело с навязчивым человеком, гораздо лучше ненависть выражает пренебрежительное описание низшими выражениями. — Господин волен говорить, что велит душа. — она чуть наклонила голову, и в уголке её губ дрогнула тень улыбки. — Но даже камни под ногами помнят, кто их положил. — Сквернословия в присутствии императорской супруги, — растянул он, опустив локоть на стол и уперев подбородок о руку, — меня впору наказать… — Намекаете, чтобы это сделала я? Она медленно склонила голову набок, и её взгляд, чаще опущенный, встретился с его. Казалось, она взвешивала саму возможность такой вольности. — А ты сможешь? — в его тоне прозвучала лёгкая, ядовитая шалость. — Могу попытаться, — наклонилась та с весёлой, но циничной игривостью почти подстать ему. Камари и так научилась шутить? Скромная и робкая, уже отрастившая зубки и также ненавидящая время от времени его. Она могла стать прекрасной фигурой… Валивия не прекратит навязчивые поиски замены в своих «благих» целях на место Хати в его дворце. Но к тому времени это внесёт перестановку сил в верхушку гарема и даст разгрузить императрицу. Обязанности Хати временно переданы Юлиане, денег оттуда ею использовано немерено, чтобы побороться со старой кровью верхов… Он сможет под шумок дать Линь и Юлиане больше доступа к делам дворца и перетянуть на них обязанности матушки-императрицы. Это в глазах чиновничества будет новым шагом к возвышению их крыла. Его благородные супруги не смогут обернуться и оценить ситуацию: секундное промедление — и соперница вырвет привилегий больше, чем того заслуживает. Он пустит пыль в глаза, и никто не заметит Камари на этой шахматной доске. Камари, видимо, выпрямила ноги под столом, так что он коленом почувствовал её мимолётное касание, которое вывело из серых дум. Делая вид, что поправляет платье под низким столиком, она коснулась его лёгким, почти неосязаемым прикосновением босой ступни — случайным, мимолётным, но в тесном пространстве под столом — неоспоримым. — Интересно… — её голос прозвучал задумчиво, пока она собирала волосы, рассыпанные по спине, вытягивая через кольцо пальцев руки. — Имею ли я право… — девушка бросила это уже с вызывающей, почти пьяной дерзостью: — касаться императора, если хочу его наказать за слова? Зашелестели одежды евнуха рядом с ними. Ветер перестал гулять по верхушкам деревьев; казалось, что и облака прекратили пастись по небу. Она пыталась сменить погоду вокруг них, вывести его за руку в плоскость дешёвого соблазнения, сделать из себя жеманную девицу, которую не стоит принимать всерьёз, а только любоваться ею, и желательно обнажённой. — Ты можешь попытаться, — схватив её стопу и вытянув ногу к себе, произнёс он, смотря ей в глаза, что ничуть не изменили свой взгляд. — Но вот незадача: что, если мне понравится? — Император проводил большим пальцем от подъёма стопы вверх, всё так же смотря девушке в глаза; рука шла всё выше и выше, пальцы огибали всё больше и больше. Их остановило то, как хозяйка аккуратно, но настойчиво вернула ногу к себе. — Тогда… мир увидит больше сквернословия из… — недвусмысленно продолжала свою лёгкую игру наложница и опустила взгляд на его рот, — благородных уст. — Или больше твоей карающей инициативы? — правитель также не уступал, вернув её к своему предложению ещё в начале и не позволяя себе отойти от первого замысла. Попытка затуманить его глаза заигрыванием была хороша, однако вычленить, когда женщина перед ним лжёт, не было тяжёлым трудом, а Камари и подавно читалась как детская колыбель. — Я благодарна вам за ваше доверие, и мне оно льстит. Однако будем честны между собой и Богом: я не достойна такого положения, не имею нужных навыков и не могу быть полезной в ваших намерениях. — Секунда — и перед ним прежняя женщина, без игривости, — с холодным интересом отметил он про себя, ничуть не удивляясь её собранности. — Благодарность ещё не верность. Уважу тебя, супруга, у каждого человека своё применение. — Я думала, моя роль сыграна с изгнанием Хати, — не побрезгала она ему напомнить о своём прошлом. Вышколенность — не самое плохое следствие строгого воспитания, её обучение дало свои плоды, и она явно поумнела, что теперь может кидаться в него аргументами, отметил про себя император. — Одна плохая глава не означает, что история кончена. Думаю, что управление хозяйством нижних служб — как раз по силам уму, который может отличить назначение полыни в дорогах. Два года, — продолжил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти шутливая задумчивость, которая была страшнее любой угрозы. — Целых два года, Камари. Многое можно успеть. Или… многое можно потерять. Пока наложница вела внутренний диалог с собой, император пытался найти более мягкие точки давления. — Человек, который «не может», — это человек, который не хочет. — Мужчина слегка склонил голову набок, но взгляд его был внимательным. Конечно, жизнь во дворце пошла ей на пользу. Волосы отросли, густые и послушные под маслами, без выгоревших на солнце прядей, а тело созрело, налилось соком неволи. Грудь обещала упругость под тонкой тканью. Стан остался узким, а бёдра… Щедрые, мягкие бёдра, всегда бывшие на раздолье, теперь казались ещё соблазнительнее — немым укором её строптивому характеру. Его лицо меняется, появляется чуть заметная хитринка и изучающий прищур глаз. Он скользил по её лицу, по напряжённой линии шеи, по грудям, поднимавшимся под тонкой тканью платья в такт учащённому дыханию. В его сознании, холодном и расчётливом, вдруг вспыхнули иные картины, плясали лукавые искорки, но вместе с тем читалось и чистое любовное блаженство, которое Камари нисколько не разделяла. — Вы говорите правду, правитель, я не хочу. — отказывала она ему, отодвигая от себя пиалу с остывшим чаем. На ответе сильнее побледнел евнух, что старательно прятал глаза от их маленького препирательства и неудавшейся ласки. Отказ от императорской милости — грех, который и днём с огнём не сыщешь. Рядом с ней он испытывал всегда два чувства — любопытство и горечь от уязвлённого самолюбия. И как же он мог это позабыть? Эта честность — тоже часть её очарования. Но её страх — лучший вкус на языке, и это плохая привычка. ‎— Да, я часто так делаю — говорю правду, — улыбнулся император, наслаждаясь тем, как воздух между ними загустел от невысказанного. Он откинулся назад, не скрываясь, и сально её рассматривая, касаясь языком ряда своих зубов в совсем неблагородных мыслях, что раньше навели бы на девицу смущение и страх, теперь — лишь настороженность и собранность. — Кстати, двадцать два. — Что «двадцать два»? — Тебе лет. Ты ведь это выпрашивала узнать через него, — кивнул правитель в сторону стоящего ни живым ни мёртвым евнуха. — Точнее, исполнилось недавно, в начале весны. Двадцать два года, — перекатывал во рту император слова, растягивая игриво. — Двадцать два… — сакрально повторила за ним наложница… — Я получаюсь младше вас на три года. — задумалась та. Император опять усмехнулся тому, как из её головы быстро вылетает всё, что связано с ним. — На четыре, — сказал он. — Моё день рождение не за горами, а ты, наверно, позабыла, — скрестив руки, предположил он, — ведь здесь столько нерешённых дел, — взмахнул мужчина вокруг, лишний раз уколов неловкостью и поставив в положение неблагодарной супруги, что отказывает не только в просьбе мужу, но и не знает об известном всей империи празднике. — Может, ради нового начала нужно сбросить всё старое, Камари? — фривольно раскатывал её имя тот, — в твоём возрасте я захватил Ажарийскую империю. ‎— Я… я могла бы помогать…— начала торговаться Камари. — Не управлять, а быть посредником. Передавать распоряжения, докладывать о проблемах… Какая хитрая уклончивость, подумалось ему. Её отказ был предсказуем: ведь чем наивнее она выглядит, тем меньше от неё ожидают. Он слушал этот лепет, притворно-внимательно кивая. И сколько бы раз он с ней ни встречался, всё так же не мог понять её до конца: она странна, однако понятна и приятна в своей странности. Камари смотрела на него, пытаясь найти в его лице щель, куда можно было бы вставить клин торга. — Если речь идёт о моей полезности… может, я смогу быть скромнее в своих запросах? — вдруг доверительно спросила она, склонившись над столом, в попытке найти хоть какой-то просвет в его глазах. В её голосе впервые прозвучала настоящая, голая мольба. — В еде, в нарядах… Я могу вернуть часть вещей, — голос её дрогнул, выдавая унизительную шаткость позиции. —Камари, — шёлково проговорил он, — тот, кто видит со стороны, смотрит восемью глазами. — По милу хороша, — пронеслось в голове, пока супруга унижалась перед ним за крохи своей и без того урезанной свободы. Он молча её разглядывал, сравнивая с другими жёнами. У Юлианы пухлые уста, большая грудь и хорошие бёдра; она просто создана для мужского удовольствия. Линь стройна и кротка, как дева из потустороннего мира: дунь на неё — и развеется видением в туманное утро. Юлиана — плоть, созданная для наслаждения: губы, что просят о грехе, грудь, обещающая удушающую нежность. Линь — дух: хрупкая, как сон, с губами, что шепчут стихи на забытом языке. Они все совершенно разные, и это забавляет. Небольшие, но яркие уста, чёткие брови и наблюдательные глаза; ни у кого из его супруг нет таких животных глаз. Сладка в своей горечи. Остра в безразличии. А теперь холодна в элегантности и задумчивости. И все это он может ломать одно за другим и все это принадлежит ему. А эти губы, — продолжал мужчина свои наблюдения, — не хуже Юлианиных огибали бы его член, чем вымучивали из себя эти подобострастные речи, пытаясь выторговать себе жалкую передышку в этой хибаре. Её уста… — взгляд скользнул по девичьему рту. — Они будто не умеют быть покладистыми, только отказывать ему. И в этом есть своя, особая прелесть, вкушать не сладкий плод, а горькую пряность, от которой пылает кровь. Та, от которой слюна бежит, а в жилах разгорается жар. Он настолько был ей неинтересен, что уже этим она стала интересна ему. Камари сможет сделать то, что хочет он, но при этом по-своему, а быть с ним вблизи вызывает у неё лишь одно возражение. И это опасно. Вредная женщина, которой всегда нужно показывать место. И этим хороша, ему нравится в ней всё, и даже та часть, что слепа к нему. И нравится её огонь, а не подавленность; и нравится её ломать под себя, хотя… Это слишком громко для неё. Он всегда держит грань, и эту же грань она нарушает, будто показывает, что может вытерпеть больше — а ему два раза и не нужно повторять. И всё-таки быть хорошим мужчиной — это вовремя кивать на слова жены, думалось ему, пока он видел в глазах Камари, всё ещё пытающейся достучаться до него, наступающее спокойствие — уставшей от этой игры. Мысли путаются, разбухая и размягчаясь от жара, перекатывающегося под кожей. Навязчивые и томительные, они перекочевали с головы вниз к паху, однако он пришёл сюда не за тем, чтобы дразнить себя. — Правитель, я верю вашим устам и наказам — они прямой закон, однако подумайте ещё раз, кто будет слушать некогда бывшую служанку из своих же рядов? Мужчина видел, как в её глазах начинают проступать вымученные мысли. Этого было мало. Он то откидывался назад, позволяя своему взгляду скользить по женскому телу, произнося двусмысленные комплименты её «упрямому уму» или «выразительным глазам, в которых так интересно читать отказ». То вдруг становился ледяным и точным, разбивая её аргументы железной логикой необходимости. Всё чтобы измотать её до нужной степени. Девушка отвечала с подчёркнутой, почти деревянной вежливостью, отбивая намёки холодными, формальными фразами и цепляясь за свои два года как за единственный щит. Внутри него, в той глубине, где холодный расчёт иногда уступал место чему-то более тёмному и личному, мелькнуло сожаление. Сожаление оттого, что приходится лишать себя такого спокойствия и упоения в её лице, но дела часто превыше его желаний, и всё же чувства так ясны… Она расправила плечи и тяжело выдохнула в сумбуре своих мыслей, протянула пиалу с остывшим напитком в сторону евнуха; тот быстро заменил чай, а она, не замечая двусмысленности своих действий, нетерпеливо коснулась его и притянула пиалу к себе. Нужно сломать последнюю перегородку, заставить совершить прыжок по его приказу, принять его слова, от которых нельзя отказаться. — Каждая минута, потраченная на воспоминания, может быть минутой, потраченной на созидание, Камари, а аппетит приходит во время еды. Я, как видишь, тоже не волен делать всё, что мне вздумается. И ты излишне скромна, у тебя всё получится. — с нажимом завершил он, хотя и видел, как тяжело ей сдержаться, чтобы не взвыть безнадёжно. Измотанная попытками донести своё положение дел, она уже слабо могла что-то противопоставить ему. Император, в основном слушавший последние полчаса, сменил положение, вытянулся вверх руками, растягиваясь. Иметь дело с женщинами для него было проще простого. — Мы вернулись к тому, откуда начали, правитель, — устало отпила она, откидывая сползшие волосы за плечи. — Я не понимаю: может ли быть такое, что у вас куда более глубокие цели, о которых мне неведомо знать, но которые требуют моего места там, куда вы мне предначертаете? Да как же, скажи ей обо всём — и она сбежит, сверкая пятками. Камари слишком осторожна. Искать новую женщину, раздавать чины и петь песнопения, чтобы та делала то, что нужно именно ему, — маета похлеще, а Камари проста и исправна, к тому же не вызовет подозрений в его внезапной щедрости души. Пусть думают, что он до сих пор неравнодушен к девушке, благодаря которой изгнал супругу. — Хочешь ты того или нет, тебе придётся. — не настаивал, а отдавал парализующий приказ правитель. — Я не враг тебе, жена, — остудил её пыл последним словом, но не твоя трусливость. Тебе и так перепадает шанс, за который готовы убить голыми руками. Но она была неуёмна, видел он. Видимо, слова из его уст для неё если не угроза, то острастка. — Расчёт, — решив пойти с другого конца, вновь продолжил он, — за твои изнеженные и размеренные дни тоже желателен. — надавил мужчина на слово. — Позвольте ещё спросить… — она сделала глубокий вдох, будто ныряя в ледяную воду. ‎— Позволяю. — Каких намерений вы хотите достигнуть? Вопрошаю это от своего искреннего беспокойства и совести тоже. Совести у тебя нет Камари, ну точно не в отношении своего супруга, — отметил он в уме. — Я чувствую… Нет, я вижу, что у вас, — говорила она, высоко задрав голову, — есть какие-то замыслы, в которых я вновь буду как слепой котёнок в псарне. Почему вы не можете доверить это ни одной из тех, кто действительно жаждет вашей милости? Стоило ей завершить очередное вопрошание, как император посмотрел на неё исподлобья, меняя вокруг них настроение. Он медленно, словно раздавливая невидимое сопротивление, наклонился вперёд. Взгляд, прежде игривый, стал плоским и тёмным, как лезвие. — Не испытывай моё терпение: если наверху говорят, внизу склоняются. — ставя точку на их затяжном разговоре, без тени излишества или ленивой небрежности проговорил он на грани грозного приказа. — Я считаю, что уже достаточно тебе угодил. Она понуро опустила голову, зажав губы в тонкую полоску, дабы не ответить ещё чем-то. В наступившей тишине между ними плескались ледяные реки. Служанки пришли с едой, евнух дёрнулся вперёд, чтобы начать обслуживать господ. — Вам наверняка забавно от этого, повелитель, — бросила она, смотря на поставленную перед ней тарелку с пренебрежением и разрывая затянувшуюся паузу. — Я похож на того, кому весело? — спросил тот, бросив на неё предостерегающий взгляд и склонив голову. Невысказанная угроза осела вокруг громче крика. Ещё слово — и я сведу на нет всю её выученную вежливость или сверну ей шею. Как же выдюжить всё это? Пусть молчит, хотя ждать от неё покорного принятия не приходилось: служанкой и рабой она ему устраивала неожиданности. Правитель, выудив гребень, неторопливо собирал волосы в жгут, погружённый в свои думы, пока собеседница вдруг громко не усмехнулась каким-то своим мыслям. — Насмешничать недостойно тебя, — сделал он замечание. На что она отодвинула тарелку, решив не травить себя в его обществе вообще, и протянула её резко евнуху. Терпение кончалось, а император лишний раз отметил про себя, что почести и нрав — разные вещи. Он почти видит своё отражение — усталое, блеклое, на поверхности чайника между ними. И успел отметить, как его супруга, пребывая в замешательстве и удручении, коснулась пальцами поверхности руки евнуха, не обратив внимания под тяжестью тарелки, перекочевавшей в руку слуги. Снова. Император кивает на чайник, и понятливый слуга, склоняясь, касается ручки одной рукой, а второй придерживает свою кисть и, опустив голову, убирает чайник, шелестя подолом одеяния. Евнух быстро идёт с ним во двор, слышатся всплеск воды и хруст щепок. — Не скаль зубы — они есть и у мышки. — назидательно наставлял мужчина. — Иногда стоит смириться с тем, кто ты есть. Наложница кинула на него очередной недовольный взгляд, который он поймал, разжёвывая лапшу и наблюдая за ней. — Скоро ваш день рождения, повелитель. Наверняка весь дворец уже благоухает в предвкушении райского празднества. — Её взгляд, когда она произнесла это, скользнул мимо его лица, устремившись в пространство за его спиной, к пустому и пыльному старому коридору, — словно сам вид его персоны перестал быть для неё хоть сколько-нибудь интересным. Император ухмыльнулся, повёл бровью и смерил её насмешливым взглядом — триада его привычных действий в разговоре. Он прошёлся большим пальцем по губам, стирая с них вкус осевшего масла и соуса. — Любой рай можно заменить лёжа с тобой в обнимку. — сахарные слова из его уст, конечно, не возымели на неё никакого действия, она оставалась беспристрастной и отстранённой. Загнуть бы её так, чтобы она кидала на него взгляды, гневные, острые и ужасные в своём в огне. А огня в ней достаточно, знал он. — Скажите, что меня ждёт, были бы это обычные расчёты, я бы не участвовала в этом. Какая дотошность. Не знаю, что хочу больше: заняться какой-нибудь грязью здесь и сейчас, перед всей этой лелеемой свитой, доведя её до стыдливых слёз, или просто уже наказать за такую угрюмость. Он видел этот стол — идеально низкий, чтобы уложить её трепыхающееся тело на него и надавить слегка на лопатки, дабы та упала лицом вниз и не смела морщиться от того, что вызывает у девиц под ним трепет и благодарность. Он же… не брал её со спины? — припоминал мужчина их последние совместные ночи, пока его собеседница делала вид, что его перед ней не существует. — Спина… — даже так она будет бросать на него убийственные взгляды. Император отчётливо видел, как пиалы и чайник со всем остальным с грохотом летят на пол, освобождая место. Видел, как её пальцы впиваются в его руки или бёдра в попытке если не остановить, то расцарапать до крови. А глаза, сейчас полные упрямства, затуманиваются совсем иным выражением — вымученным, яростным, вырванным у неё силой и его неумолимой волей. Её сопротивление, холодность — всё это превращалось в голове в огниво для иного, извращённого наслаждения. Как и должно быть. Её молчаливая ярость была для него слаще любой покорности. — Именно так обычно наказывают непокорных жён? — усмехнулся он, вспомнив какой-то рассказ из военного похода о дурных жёнах — до первого стона под мужем. Но Камари… — Конечно, — растянулись его губы в улыбке, — она совсем иное дело: для неё наслаждение под ним — наказание, а истома тела равно предательству. Правитель выдохнул, откинув голову. — Должен признаться, иногда это невыносимо. На севере он не испытывал желания вдали от своих женщин, здесь же почти не наблюдал в себе какого-то зверского голода. А Камари — такая непокорная бестия — всегда выводит его из себя, с их первой встречи и если бы он дал волю своим желаниям, от неё уже не осталось бы и кусочка. Что ей стоит просто согласиться? Почему они бегают вокруг, ведь она прекрасно знает, что он умеет это лучше, быстрее и дольше? Много вопросов, и никто не даст ответ. Даже если расколоть её голову, уверен, там если не пусто, то точно ещё одна головоломка, на которую нет ни времени, ни сил. — Мне нужно подумать. Неделю. Пожалуйста, дайте мне подумать неделю. — прозвучало так, будто она проговорила это из чистой безысходности. Видимо, он рано праздновал свою победу. Она всё-таки выбрала самый нежеланный путь. — Просто сделайся покорной, ты ведь так часто беспричинно боишься! В чём проблема? Неужели так сложно кивать головой, когда это от тебя требуется? — взывал про себя Император. Ему не нужны её думы: их сдует, как ветром, один рык Юлианы, если она узнает, что у неё отнимают такой славный кусочек, — а она узнает. Нужен тот, кто займёт своё место в этой партии, беспрекословно и своевременно. Но нет ничего опаснее человека, не понявшего свои мотивы и чувства, — и это он знал лучше, чем кто-либо другой. Нужно заставить, устрашить. ‎И он знал, как вынудить сделать то, что нужно именно ему. — Если ты хотела меня разозлить, то тебе это удалось, — удручённо прохрипел он. Его голос сочился чистым ядом. Не оставалось сил держать себя в руках, не пугать, не доводить до окончательного раздора. И Камари поняла, в каком настроении будет разговор, и вконец изведшийся император представал другим человеком. Евнух склонился забрать опустевшую тарелку, когда его рука, привычная и незаметная, в очередной раз скользнула к господам. И прежде чем кто-либо успел моргнуть, правитель вытащил из-за складок пояса тонкий нож и ровным, точно рассчитанным движением вонзил его в стол, пронзив насквозь ладонь слуги. Глухой звук вбитого в дерево клинка пронёсся вокруг. Камари замерла. Мир сузился до этой точки: до широко открытых, полных немого ужаса глаз евнуха, до его руки, пригвождённой к дереву. Весь её хрупкий внутренний каркас, всё выстроенное упрямство и гордая отстранённость рассыпались в прах под тяжестью его изуверства. Не думая, движимая животным ужасом, она вскочила с места, коленями ударяясь о дно стола под лязг посуды. — Что вы делаете? Остановитесь! — её голос сорвался, высокий и надтреснутый. За спиной служанки рухнули ниц, их сдавленные всхлипы наполнили всё вокруг. Императорское лицо оставалось маской абсолютного спокойствия, лишь в глубине зрачков тлел холодный, планомерный интерес. Он не вытаскивал нож, напротив, схватил за рукоять и медленно, ласково потянул лезвие к себе. Евнух забился в беззвучном крике, сжав губы. Его тело напряглось струной, вены на шее вздулись, а свободная рука дёрнулась — инстинктивно — и схватилась за свою же кисть. Касаться слуге плоти повелителя — немыслимый грех, и он помнил это даже сейчас. — Он коснулся тебя, — тихо, без интонации, начал император. И слова его падали, как капли свинца. — Ваше величество, прошу! — Камари подошла к нему, схватила его кисть и предплечье в попытке отодвинуть, убрать вбивающую в стол руку слуги. Голос девушки был хриплым от спазма. — Я… я сама коснулась его! Господин, сама! — Он коснулся тебя, — повторил правитель, надавливая сильнее, оружие вошло глубже, шире раскрывая рану, — и… — вытянул он, смотря на склонённого перед ним евнуха, обращаясь к нему, — будто я не вижу, как он на тебя посматривает. — Да! — выкрикнула она, и голос девушки сорвался в истеричный взвизг в намерении остановить его яростный натиск. — Да, я сделаю всё, что угодно! Только остановитесь! Пожалуйста! Всё, что прикажете, всё… Всё, господин! Она упала ниц, в порыве отчаянного, животного унижения опустила лоб к полу. Но и этого было мало. Мысль пронеслась в нём чёрной, усталой волной. Столько попыток, столько намёков, ласковых слов, терпеливых объяснений. Он был зол, не яростно, а холодно, глубоко. Зол на неё, на себя, на эту неизбежность, которая раз за разом превращала его в чудовище. Неужели до этого стоит доводить? Император медленно, с тем же ледяным спокойствием, вытащил клинок. Тонкое лезвие вышло легко. Алая лужица крови растекалась по дереву стола, и оно жадно впитывало её, оставляя лишь тёмный след. — Значит, и накажешь сама, — произнёс он, оттирая своё орудие о плечо слуги. Камари подняла на него взгляд. Её разум, оглушённый ужасом, отказывался воспринимать смысл. — Выбирай, чем покараешь за свою беспечность? — закончил мужчина оттирать кровь евнуха о его же плечо и оценивая чистоту лезвия на свету. — Накажите… меня, правитель. — судорожно и глотая слова молила она. — Ошибка моя… я виновница, накажите, пожалуйста, только меня, господин… — Хочешь проверить, насколько ты терпелива или я скор к отмщению? Я знаю, как на тебя надавить, дорогая супруга, — пророкотал он. — Если ты настаиваешь… думаю, твоё благородство обойдётся ему, — кивнул мужчина, — одной отрубленной рукой. Она замерла на секунду, а потом её взгляд — стеклянный и беспомощный — метнулся по пространству, цепляясь за предметы, но ничто не давало ответа. — Принесите чайник, — глухо, безжизненно проговорила наложница, даже не смотря на слуг. И те, не вставая с колен, поползли, спотыкаясь и заглушая рыдания ладонями, чтобы притащить тяжёлый, раскалённый сосуд. Камари встала и, немного пошатываясь, подошла к служанке, боящейся подойти ближе и вовсе поднять взгляд, взяла чайник из её рук. — Руку, — безжизненно приказала она евнуху. Тот, бледный как смерть, безмолвно, с покорностью обречённого, протянул исколотую, истекающую кровью ладонь. Кровь потекла по кисти, скрываясь в глубине широкого рукава. Раскалённое, покрытое копотью дно с лëгким шипением коснулось мужской ладони. Сдавленный, захлёбывающийся стон, вырвавшийся у слуги сквозь стиснутые зубы, сопровождал воспитание запахом палёной плоти. Правитель, откинувшись назад, отстранённо рассматривал эту процедуру. — Мне нравится в тебе многое, — пропел он, и его голос вновь приобрёл ту шёлковистую, опасную мягкость. — И та часть, что слепа к моим просьбам, пока они не становятся приказами. Она отодвинула чайник от евнуха, неловко опустила его на пол. Её плечи затряслись — уже не от рыданий, а от беззвучной, леденящей икоты, в которой смешались отчаяние, стыд и сломленная воля. Дело сделано. Он поднялся, огибая её скорчившуюся фигуру, и направился к ступенькам, ведущим из покоев. — В твоих глазах я, должно быть, бессердечный зверь, — произнёс повелитель, рассматривая верхушки деревьев и почти закатное солнце в их ветвях. В его тоне не было ни оправдания, ни сожаления. Камари, растрёпанная, с засохшими дорожками от слёз, опустевшими глазами — словно выжжены были сейчас они, а не плоть провинившегося, — стояла между ним и теряющим сознание слугой. Слёз больше не было; в глубине, под покровом шока и ужаса, тлела новая, чёрная, бездонная и спокойная пустота. — Ты, — впервые позволив себе такое обращение к нему, чётко и без запинки, на родном ажарийском языке говорила она, — для меня никогда другим и не был, — смотря в глаза с жгучей ненавистью, но уже уставшей и блеклой от пережитого. Его губы медленно растянулись в мягкую улыбку. Наконец-то она больше не позволит себе беспечности. Он показал ей, что значит страшиться по-настоящему. Но разве будет она бояться за себя? Разве её так пугала боль, причинённая ей самой? — Говоришь слишком самоуверенно для того, кто валялся на коленях минуты назад. Он вышел из-за владений жены, оставив за собой тяжёлое молчание, въедливый запах палёной плоти и безнадёжные рыдания слуг.

‎На следующий день.

Второй внутренний дворец Летнего празднества

Округлые арки дверей, лёгкие занавеси из позолоченных нитей, тяжёлый воздух, пропитанный ароматом дорогих масел и цветущих вокруг цветов. Журчал фонтан, в котором вода перешёптывалась сама с собой. Юлиана правила в сердце своего маленького рая, где вечное цветение покупалось ценой, о которой не принято говорить вслух. — Кто? — лениво вопросила наложница, пока две служанки, двигаясь в идеальной точности, облачали её обнажённое тело в струящийся халат. Пурпурная ткань, прохладная, ласково взметнулась, окутывая её, и осела на плечах, ниспадая мягкими волнами. Ещё две служанки, затаив дыхание, собирали её влажные после купания волосы, удерживая их над обнажённой шеей госпожи. — А та девица… — протянула наложница, и улыбка на её совершенном лице медленно превратилась в ухмылку. — Ничего примечательного. Запугать такую — ничто. — Госпожа, она… уже обучается, — осторожно, почти нараспев ответила служанка, поспешая за хозяйкой. Вокруг, в полумраке зала, занавеси едва колыхались, а слуги, подобно теням, расставляли на низком столе яства для обеда. ‎‎ — Да что ты говоришь? И узнаю об этом я лишь сейчас? — не сбавляя плавного, кошачьего хода, спросила хозяйка дворца. В её голосе не было гнева, только сладкое, заинтересованное удивление, от которого у служанки похолодела спина. — Она не должна получить это место. Кто её обучает? — Юлиана обернулась: — В своё время я постаралась, чтобы этим не занялась Сулия. — Асли, госпожа. — А… — звук, вырвавшийся из груди Юлианы, был похож на тихий, понимающий смешок. Потом в её тоне прозвучала лёгкая, язвительная снисходительность ко всему миру, который упорно не желал вращаться так, как ей было нужно. Но мысли её уже унеслись вперёд, туда, где клубилась настоящая проблема. Солнечная Курия из, без преувеличения, священных пяти благородных мужей соберётся сразу после дня рождения правителя. Эти люди не просто следуют за императором, а успевают обгонять того в погожий день; также будет и собрание совета старейшин. Стоит своими глазами увидеть противостояние старого двора и нового. Заручиться бы поддержкой хотя бы одного из тех, кто примыкает в дружбе к повелителю! Идти через родственников и сталкиваться со стеной в конце уже надоело, да и нет времени. А этот Микаил… вообще непостижимая харя. Но они все — то скачут по войнам с ним, то по борделям да чайным домам… — У Юлианы свело челюсть, а горечь расплылась на языке. Она знается с большим количеством благородных дам; по указу дворца и своему усмотрению у неё много связей, но нет тех, кто смог бы в одиночку противостоять тем, кто на стороне Линь. Только если объединить всех вместе взятых — а ничто не объединяет лучше, чем правильно подобранная взятка. — Если обучение началось… — после паузы тон служанки стал ещё осторожнее, — значит ли это, что приказ из главного дворца уже не изменить? — Значит, нужен отменительный указ, — перебила хозяйка, и в её голосе зазвучала сталь, отточенная на тысячах подобных мелких войн. — О её полном несоответствии. Что может знать об управлении затворница из четырёх стен? — собери всё: каждую оплошность — и преподнеси ко двору Его Величества. Его выбор покажется ему же самому несуразным и капризным, и он от неё откажется. — Госпожа, — служанка сделала шаг вперёд, — император лично указал на неё. В наказе стоит дата середины второго месяца весны… Юлиана, до этого момента неподвижная, медленно опустила глаза на сияющий мрамор пола. — И неужели никто не знал? Шарим не из тех, кто ждёт у моря погоды. Он бы своими действиями уже подготовил почву и без приказа свыше… Значит ли это?.. Он действовал втайне. От всех. Через месяц после своего приезда… Она, не оборачиваясь, расставив широко руки за спиной, вцепилась пальцами в гладкие, прохладные перила, ища в холоде бездушного камня успокоения. За её спиной плескалась вода фонтана, а над головой, разрезая воздух, могли пролететь редкие птицы. Понятно, откуда дует ветер. Император запланировал это давно. Он выжидал, и всё это время перед их глазами была лишь картина его ленивого безразличия. Он что-то задумал, но вот что? — Госпожа! Госпожа! — из покоев, запыхавшись и сбиваясь с ног, выбежала маленькая служанка. — Вас… Вас вызывает вечером император! Вас и госпожу наложницу Линь — в Дворец вдовствующей императрицы! — …Линь, — словно эхо, отозвалась Юлиана, и её спина выпрямилась, когда она услышала в своих покоях имя соперницы. Она улыбнулась — красиво, безупречно, как учили с детства. Но в глубине её глаз, куда не добирался свет, жглись думы и метались искры тревожных догадок. Что-то надвигается. Это внезапное затишье, теперь торжественная явка — всё отдавало явными изменениями. Призыв вечером… значит, сейчас нужно отправить приглашение на прогулку самым значимым её знакомым — выстроить пути отступления и на всякий случай выстроить оборону. Надежда, конечно, — залог глупцов. Но её не так-то легко убрать со своего места. Она приросла к нему корнями, и пусть корни не такие длинные, как у Линь, — но биться с ней на равных она сумеет.

***

Проводив молчаливо уходящую фигуру, Акалия опускается на колени, позволив себе минутную слабость в присутствии не менее слабых слуг. До слуха доносились всхлипы, за спиной будто горело от присутствия израненного Салиха. Волосы прядями упали на лицо — непривычно, дико, делая её похожей на обезумевшую. Сквозь эту тёмную завесу, прорезая сумрак, на служанок посмотрели глаза, в которых вместо недавнего ужаса полыхал сухой, вымораживающий тлен. Она прикрывает их, и улыбка обречённая и одновременно дерзкая расплывается на устах. — Вот такой любовью меня здесь любят, — хрипло, почти шёпотом, говорит она, вставая, и, накренившись, хватается за балку-столб, идя к Салиху, обходит сидящего в предобмороке парня и опускает его голову на свои колени. — Принесите тряпок. Чистых. И воды. — даёт распоряжение наложница, оценивая, как много крови пролилось и испачкало дорогие евнуховы одежды. Девочки стали приходить в себя, медленно подниматься и искать всё по углам, а она впитывала эту боль, стараясь почётче запомнить её острый укол. И если бы это было возможно, то впитала бы в себя и боль Салиха — жертвы лихого нрава своего хозяина и её глупой попытки отвоевать то, что никогда не было её. Девушка опускает руку на его лоб. От слуги пахнет шалфеем и немного осевшими запахами разных благовоний на одежде. Калия прижимает того ближе, запоминая запах, мягкость кудрей, жалея, что не может запомнить напоследок всю зелень, что плещется в серости его глаз, а девочки мельтешили в угнетающей тишине, которая не проветрится ещё долго. Акалия смотрела безразлично и потерянно: новый день начался, она сидела на своём месте в ожидании Асли. Казалось, ночь была бесконечной, сырой и тревожной. Она отправила девочек с Салихом, стоило тому очнуться вчера. Ах, если бы она помедлила ещё немного, то император вырезал бы ему всю руку, оставив калекой. Слуга без рабочих рук — это дорожка если не к выходу из дворца, то к низшей прислуге… А лечения после наказания за провинность перед императором не бывает! Уж это закон всех наказаний слуг. Нужно узнать, может ли он двигать рукой… Но не приближаться и близко, теперь уж точно нет, — думала наложница, равнодушно смотря на солнечный свет, разлитый на полу. Она вспомнила побледневшее лицо парня и то, как тот усиленно прятал свой взгляд от неё, очнувшись, одно это резало без ножа, но она не та, кто может требовать иного к себе. А теперь её мысли плавают в мареве от понурой вины до печали. Если бы она только согласилась с самого начала, если бы не тянула… Но как же? Это почти животное чувство, которое вселило в неё накопленное несчастье. Бояться всего и вся, в чужой стране и не в своем доме, где ею вертят как хотят. Она ни в коем случае не верила императору и не верила в то, что у неё получится хотя бы одна сотая часть возложенного на неё. И когда запахло опасностью, неумело, но как уж могла, притворялась легкодоступной дурочкой! Молясь лишь о том, что если у неё получится заняться с ним любовью сейчас, то он отстанет от неё со своими громкими идеями! Если бы… Ах, если бы она только закрыла рот вовремя и согласилась на всё, что он говорит… — продолжала грызть себя девушка. Но разве может она просто сидеть и ждать, пока этот мир её поглотит? Разве можно мягко кивать, пока тебя бросают на поле боя без брони, оружия и знания, кто враг, а кто друг и за что воюем? Да и её сопротивление было смехотворно, это скорее судорожные потуги. Зачем ему это? Зачем сейчас? Разве он что-то делает за просто так? Почему именно она? Император придумал это ещё задолго, — понимала Калия, указательным пальцем тормоша заусенец на большом пальце. Слишком часто вызывал к себе и… Его проверка… А это точно была проверка для того, чтобы узнать, умеет ли она сложить десять к десяти! Меняются только методы, правила остаются те же. Калия не верила до конца, что Зали не причастна к тому, что правитель захотел всунуть именно ей обязанности. — Нет, — прерывает она свою мысль, — смысл искать начало, если конец уже известен? Это просто нужно вытерпеть, а елейные оправдания самой себе? Увольте. Она старалась, и она проиграла, снова, и исход был очевиден. Нельзя налить из кувшина воду, если там вино, точно так же нельзя ждать от такого человека снисхождения, но торг был уместен. А если бы… если бы правитель узнал, что Салих не полностью оскоплён? Каждая секунда могла стать приговором, и это уже было бы полноценной казнью всех. Ей пришлось согласиться на то, чтобы покарать парня самой. И этот ублюдок — он знал, — сжала Акалия кулаки и, сдавив челюсть до боли, поняла: он знал, как повлиять на неё. А это место было единственным пристанищем, которое она имела, и отныне конура вернулась к своему истинному хозяину вместе с собакой. Акалия увидела радостную Асли, что прижала к груди книги через перила и высоту своего места, но её улыбка быстро сползла, стоило увидеть заплаканное лицо госпожи. Она поздоровалась, прочистила горло, осторожно села напротив. Служанки, необычно тихие для этого места, разлили чай и понуро стояли рядом. Видимо, той стало не по себе, что в гнёздышке вечного веселья и спокойствия тишина сгустилась как туманная дымка. Она открыла журналы, раскрыла книги и вытащила перья с чернилами. Акалия выпрямила спину и отрешённо взирала на приготовления. — Итак, — хрипло и отчего-то тихо начала Асли, — начнем с… Под конец их занятия, которое продлилось без перерыва до самого вечера, Асли встала и, оставив всё, с чем пришла, стала уходить. Акалия, которая не проронила ни одного лишнего слова, проводила её и вдруг заговорила: — Асли, — женщина обернулась, — как я могу связаться с одним… человеком? — не просила разрешения, а уточняла способ она. — Я знаю, что наложницы поддерживают связь с родственниками и даже знакомыми за пределами дворца письмами, а может быть, и встречами. Как я могу отправить письмо своему знакомому или пригласить того… к себе? — Госпожа, — поражённо прошептала Асли, — вы никогда не… То есть любые письма из дворца проверяются и… — Знаю, — перебила её Акалия. — Но, если вы знаете, где живёт этот человек… — Акалия её опять перебила, покачав головой. — Тогда, — прикусила губу Асли, — мы можем узнать это через канцелярию и только так понять, кому отправить ваше письмо, и сделать это через императорского гонца… — последние слова повисли между ними. Асли предостерегала, предупредила: никаких тайн не может быть. А у Акалии их не было, она уже достаточно потеряла себя, чтобы на любую угрозу от самого страшного для всех людей дворца просто улыбнуться. — Мне отправить завтра служанку? — Можете послать Салиха. «Салих» звонко прозвенело имя. Калия выдохнула незаметно, но тяжело. Печаль должна быть короткой, знала она. — Он… не сможет… — сухо произнесла девушка. — Тогда давайте я передам, просто… — задумчиво закусила губу Асли. — Думаю, моя просьба, может быть, быстрее дойдёт до канцелярии, или могу попросить Джаде, но не думаю, что вам понравится с ним вести разговор, госпожа. — Да, пусть будешь ты. — Асли ожидала, а Акалия поняла чего. — Дейрус, — хрипло сказала она, измученная выжегшим её днём. — Дейрус Зельм… Чиновник, недавно получивший ранг. На следующий день пришёл ответ через Асли. Акалия, шелестя длинным подолом, сразу же присела и написала письмо. Асли пошла в императорскую канцелярию отдавать то и вернувшись, продолжила занятие. Акалии приходилось не спать цельным сном, чтобы разобраться в том, чему учат ещё девочками благородных дам — управлению хозяйством и ведению счетов, хотя во много она уже имела понятие благодаря старанию Фелиана в свое время. Наставница же, забившись в молчание, наблюдала за смиренной госпожой, которая листала отчётные книги, спрашивала непонятные слова и уточняла значение счетов. На следующий день к ней пришёл Джаде — один из слуг главного порядка. Бедолажки-служанки, только-только отошедшие от случая с императором, напряглись от одного его вида, на что евнух высокомерно хмыкнул в их сторону, словно каждый из главной стороны изгалялся как мог здесь. — Доброго дня, Краса дворца. Дейрус Зельм просит у вас аудиенции. Акалия вскочила. — Если он в стенах дворца, то можете пригласить немедля… — Госпожа, — наставнически и с нотками снисхождения проговорил евнух, — к сожалению, приглашение может быть только на завтра или в любой другой день. ‎ — Хорошо, завтра… — соглашаясь, протянула она. Джаде окинул всех взглядом, поклонился и молча удалился. Акалия нашла это в странной степени успокаивающим. Хоть кто-то вёл себя нормально для этого места. И она без интереса продолжила листать журналы учёта продуктов низшей прислуги, стараясь убить время. На каждой странице наложница могла найти несколько сомнительных опровержений, потому как помогала в своё время эти опровержения скрыть Фелиану. В общем, развлекалась как могла в своём положении. На следующий день, окончив разбирать и изучать журналы счетов последних пяти лет, Акалия и Асли увидели развязную фигуру Джаде, а вместе с ним и гостя. — Краса дворца, — склонился евнух, — господин Дейрус Зельм прибыл, — представил он чиновника, стоящего рядом. Дейрус вошёл не сразу — сперва поклонился, как того требовал этикет, и только потом поднял глаза. Он был всё тем же: невысоким, чуть сутулым, с умными тёмными глазами и задумчивой складкой на лбу. В руках он держал небольшую коробку, скрытую добротной тканью и перевязанную бечёвкой. Акалия неловко встала со своего места. — Госпожа, — голос его дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Я получил Ваше письмо и рад явиться на зов в этот светлый день. — Дейрус, — она двинулась к нему, но остановила себя. — Асли, — бросила наложница взгляд, уже находясь за спиной женщины. Та понятливо кивнула, минутами назад она руководила ей, а теперь, в повиновении истинной слуги, склонилась перед госпожой и перед Дейрусом, удаляясь вместе с Джаде. Служанки стали готовить чай, одна пошла просить яств на главную кухню. Дейрус сел на место Асли, пока Акалия убирала на пол все журналы и листы со стола. — Как поживаете, госпожа? — учтиво спросил чиновник, опустив коробку на свои колени. Кажется, совсем скоро она вообще никак поживать не будет, но Акалия лишь улыбнулась, убирая прядь волос за ухо. — Лучше, чем могло быть, хуже, чем хотелось бы, — нисколько не соврала она. Мужчина кивнул, поднял с колен коробку и опустил на стол. Он развязал бечёвку, опустил ткань, что скрывала деревянные тонкие досочки, из которых сколотили ящичек, и приподнял крышку. Там, уложенные слоями, лежали пучки сухих трав, коренья и несколько небольших глиняных баночек. Глаза Акалии вспыхнули живым светом. Она прижала руку к груди, подавшись вперёд, и вдохнула терпкий, горьковато-пряный запах. — Вы привезли всего… так много? — выдохнула она, не веря. — То, что Вы попросили меня, а не своих слуг — ответственное для меня дело, — говорил он, наблюдая за всем тем, что было в ящичке между ними. Дейрус, умный человек, был прав, но не знал, что обменивать украшения на деньги служанкам гораздо сложнее, к тому же из императорских владений, и того, что напрямую денег ей, как женщине, которая имеет всё, не предполагалось. Поэтому послать кого-то из своих служанок она не могла, дабы не навлечь на тех беду и обвинений в воровстве, а просить самой — равно получить отказ, только растянутый во времени. Акалия понимала, что она просто красивая женщина, и насколько она была красива, настолько и бесполезна. — Дейрус… — благодарно прошептала наложница. — Вы меня выручили. Сколько я вам должна? — вставая, спрашивала она, смотря в глаза Софи и давая той знак, на что служанка уже побежала в комнату за хозяйскими украшениями. — Что Вы, госпожа, — склонился мужчина. Губы его польщённо дрогнули в мимолётной улыбке, и, раскрасневшись, он продолжил: — Я не приму ничего. Ваша благодарность и то для меня самый большой дар. — Если… — закусив губу и обдумывая что-то, проговорила Акалия, возвращая взгляд собеседнику, — вам придёт замечание или призовут во дворец, или просто ляжет тень с вашим именем, вы должны ссылаться на меня… Кто бы это ни был, говорите, что были обременены моей просьбой. Что вы не смели отказать мне. Даже императору… — Непреклонно завершила она смотря ровно. Гость перебил её: — Я чиновник, меня могут вызывать во дворец по делам. И потом, я пришёл днём, открыто это даже лучше: подозрение падёт на того, кто прячется, а не на того, кто ходит при свете. И, — растянул он, уловив её взгляд, передавая ей своё спокойствие, в котором она, по-видимому, нуждалась, — разве есть проблема, что наложнице принесли травы для чая? Есть, знала Акалия, есть, ведь она не просто наложница, а некогда знахарка. Но та лишь благодарно кивнула. Они распивали чай и говорили об отвлечённых темах, но даже в них Дейрус невзначай сообщил, что чиновники как никогда чаще стали посещать дворец — в преддверии ли праздника императора или из-за чего другого, неизвестно, но в этой кутерьме ему было гораздо легче пройти с пучками засохших трав и несколькими глиняными баночками через евнухов, объяснив всё её, Акалии, капризами, а уже выйти на неё саму в случае чего поможет и прошение в самой императорской канцелярии от её уст лично. Когда время склонилось к вечеру, Дейрус стал собираться уходить. — Спасибо вам, — Акалия подняла на него глаза, в которых была тёплая, усталая благодарность, но в голосе был счастливый проникновенный шёпот. — Если бы не вы… я бы, наверное, забыла, каково это держать в руках что-то иное, чем мёртвые счета. — Ну что Вы, краса дворца, — зарделся мужчина, — это мой долг перед Вами. Он ушёл так же тихо, в сопровождении её служанки, оставив Акалию с драгоценным грузом и ощущением, что всё ещё впереди. Ночь опустилась тяжёлым покрывалом, заглушая звуки и краски. В покоях из света только тусклая лампа и отживающая своё свечка. Служанки суетились, затыкая каждую щель. Одна принесла старое шерстяное одеяло и прижала его ко дну двери, другая занавесила окна плотными шёлковыми платьями, сложенными в несколько слоёв. Сама же наложница уже разложила на низком столике принесённые чиновником сокровища, несколько чистых тряпиц, баночки с жиром, маслом. Время текло незаметно. Служанки, сначала напряжённо вглядывавшиеся в темноту, начали клевать носом, привалившись друг к другу. Акалия работала: разлила готовые мази на жиру по маленьким баночкам, на каждой прикрепила клочок бумаги с короткими надписями: «рана, утро, вечер», «опухоль», «боль». Когда последний клочок был запечатан воском от свечи, наложница выдохнула. Тело ломило от усталости, но внутри разливалось странное тепло — она снова что-то делала своими руками. За окнами серело небо. Наложница бесшумно подошла к склонившимся друг к другу служанкам и слегка коснулась Кииры. Девушка вздрогнула, распахнула испуганные глаза. — Тихо, — Акалия приложила палец к губам и кивнула в сторону столика. Завязав невзрачный платок по углам, она смастерила из него мешочек, куда были положены баночки и свёртки. — Видишь? Киира часто заморгала, пытаясь проснуться. — Это… для Салиха? — прошептала она. — Да. Передай всё ему, пока раннее утро. Киира судорожно кивнула, но в глазах её плескался страх. — Госпожа… я… а если меня увидят? Если евнухи спросят, что я несу? Акалия взяла её лицо в ладони, заставляя смотреть прямо на неё. От пальцев ещё пахло травами и топлёным жиром, под ногтями забилась зелень. — Ты спрячешь это под одеждой. Закроешь лицо платком, надвинешь пониже. Пойдёшь не главными переходами, а через сад, где слуги ходят. Если кто окликнет — скажешь, что нужен госпоже чай, и бегом дальше, ты мышка, Киира. Маленькая, серая, незаметная. Она сглотнула и кивнула ещё раз — твёрже. Акалия кивнула в ответ: с такой задачей могла справиться только не в меру взрослая и умная Киира. — Я сделаю, госпожа… сделаю. — Умница, — Акалия улыбнулась, огладив щёку девочки. Служанка накинула верхнее платье и, как тень, выскользнула. Малышка Софи кашлянула, вздрогнула от порыва утреннего воздуха из открытой двери Кииры и укуталась в одеяло сильнее. Акалия проводила её взглядом и, когда шаги затихли, опустилась на подушки. Теперь оставалось только ждать. Следующие несколько дней текли медленно и нудно. Акалия погрузилась в занятия с Асли с ожесточением. Она почти не разговаривала, только слушала, записывала, впитывала все знания, чтобы отвлечься — то ли от боязни золотых глаз, то ли от чувства вины перед серо-зелёными. В один из дней, когда за окнами уже смеркалось, Асли замялась, перебирая бумаги дольше обычного. Акалия подняла на неё глаза и сразу поняла: женщина что-то хочет сказать, но не решается. — Госпожа, — наконец выдохнула Асли, закусив губу, — через два дня день рождения императора. Весь дворец готовится, вы, наверное, знаете… Наложницы обязаны присутствовать на торжестве… и, возможно, преподнести подарок. Последние слова она произнесла так, словно сама не понимала, уместно ли ей об этом говорить. Акалия медленно отложила кисть напротив пера. И слова супротив не молвить. — Подарок? — повторила она без выражения. — Да, госпожа. Обычно… это может быть что-то сделанное своими руками, или стихи, или… — Я поняла, — безразлично повела плечом наложница. Женщина поклонилась и выскользнула вон, оставив Акалию в тишине, которая вдруг стала густой и давящей. Наложница кивнула служанкам, и те стали готовиться к ужину. Она ушла вглубь своей комнаты и рухнула на кровать спиной, уткнувшись взглядом в деревянный потолок. «Яд был бы кстати, — едко подумала девушка, глядя на огонёк за мутным стеклом лампы. — Она заставила себя думать серьёзно: что можно подарить человеку, у которого есть всё? Стихи? Бред. Она не поэт, да и кому нужны её корявые строки? Вышивка? Времени нет, да и желания тоже. Танец? Мерзость — преподнести это как подарок, да ещё и танцевать перед ним — глупость. Собственноручное мыло? Свечи?» — тут Акалия не выдержала и прыснула. «Представить лицо императора, когда она вручает ему кусок мыла, было настолько нелепо, что она едва не рассмеялась вслух. Подарок для мужчины, который неделю назад довёл её до припадка и слёз. А теперь она должна ломать голову, чем бы его порадовать? Какая издевательство! «Подарить от слова «дар»? Да что у меня есть?» — подумала наложница. Девушка обвела взглядом комнату: убогая роскошь казённого жилья, ничего своего. Даже платья — стоит их вернуть, и она останется совершенно голой». Взгляд упал на стопку книг и старые фолианты на языке империи — тех самых, что она убрала подальше от места обучения теперь уже науки счетов. Калия достала одну ветхую книжонку, бездумно стала листать. Язык предков императора был трудным, витиеватым, полным образов, которые современное наречие утратило. Мысль быстрая, резвая юрко проникла в голову и так же юрко отпрянула бы, узнай о ней кто-нибудь другой. Дерзость зашевелилась внутри, сладким мёдом растекаясь по губам. Два дара: и ни одного — от чистого сердца, лёгкий яд, завёрнутый в шёлк слов. Служанки бесшумно накрывали ужин. Раздался тихий, сдавленный кашель. Акалия вышла из комнаты, и тёплый весенний ветер ударил в лицо — уже привычный ветер столицы империи. София, самая младшая из служанок, прикрывала рот ладошкой, тщетно пытаясь подавить его. Акалия сощурилась, бросив на неё быстрый взгляд, — в нём смешались тревога и настороженность. Она подошла, коснулась подбородка девочки и повернула её лицо вправо, влево. Цвет кожи был здоровым, глаза светлы, без тёмных кругов, но только в уголках их едва заметная, не детская усталость. — Нужен чай с камчужной травой. Пойдём после обеда завтра, наберём в садах. — О, сегодня баранина? Ты не очень её любишь, Киира… Наступил почитаемый вечер накануне дня рождения повелителя империи. Покои наполнились суетой: служанки таскали воду для купания, вытаскивали парадные одежды, перебирали украшения. Акалия позволяла им делать всё: молча поднимала руки, чтобы обмазали её тело маслами, или покорно склоняла голову, когда нужно было переплести или зачесать волосы. Её облачили: сначала нижние одежды — грубоватые на ощупь льняные, впитывающие пот, чтобы ни одно пятно не проступило на праздничный шёлк. Поверх них — белый слой, плотный, скрывающий не только тело, но и любую случайную тень под тканью. Потом — лёгкий, почти невесомый, но прилегающий, как вторая кожа; он должен был обнажить изгибы, но не выдать ни одной неровности. Четвёртый — само платье, тяжёлое, заставляющее держать спину так, будто к позвоночнику привязали доску. И наконец — верхний слой, парадный, который служанки натягивали вдвоём, осторожно расправляя каждую складку. Одно из новых платьев, пожалованных императорской рукой после первой ночи с ней, по приезде. Акалия молчала. Она знала эту вымученную церемонию. Сначала тебя обматывают, как кокон, потом затягивают, как струну, и только потом выпускают — нарядную, гладкую, без единой лишней морщины на одежде или на лице. Всё, что может выдать живую женщину, должно остаться под слоями шёлка и терпения. Волосы уложили в высокую причёску, но не строгую и собранную, как она просила, а спорить с этим и не хотелось. Две ненавязчивые косы ниже линии уха вверх, к остальным волосам, собранный высокий хвост, и облако аромата фиалок вокруг неё. Служанки суетились в последние минуты, поправляя складки хозяйского платья и склоняясь к её ногам под возбуждённый шёпот. Наложница не слышала их, она взяла со стола маленький конвертик, аккуратно сложенный со всех сторон. Дарить это, конечно, Акалия не собиралась, ну а если вдруг потребуют, то отдаст и сунула его за пазуху. Наложница и госпожа покоев бросает взгляд на скромное зеркало сбоку, настоящая Акалия предстаёт разбитой, разочаровавшейся, но честной перед собой. Какой и была, такой и осталась, разве что повзрослевшей и более очерствевшей к боли, выросшей из неё, как из старой одежды. — Госпожа, пора, — Киира подаёт осторожный голос, ознаменовывая, что за ней прибыли. Она вышла из покоев. Скромный свет фонаря осветил её нескромный доселе вид: синее платье с красной нитью по косым рукавам и подолу, оголённую длинную шею и плечи, которые обнимал позолоченный широкий ворот. Из украшений только серебро: длинные серьги качались в такт шагам, ловя редкий свет и отражая его, в то время как под ключицами легло нагрудное украшение, чернённое в завитках пластин, жадно поглощающее любой отблеск. Всё в ней говорило о достатке, но не о богатстве. Акалия была одета ровно настолько, чтобы не посрамить императорский гарем, и ровно настолько скромно, чтобы никто не заподозрил в ней кокетство или желание блистать. Паланкин ждал. Джаде, не Салих. Уже нет, — лишний раз отметила она. Вдали гремела музыка, и слышались голоса — дворец готовился к великому пиру.