Часть 1
4 июня 2021 г., 02:32
Терпению даже самых упрямых людей когда-нибудь приходит конец, а уж на фоне самого завидного холостяка Мондштадта, Дилюка Рагнвиндра, капитана кавалерии Ордо Фавониус и вовсе можно было бы назвать человеком вспыльчивым. Что куда больше говорило не о нем, а о том, кто послужил причиной его взвинченного состояния. Конечно, какой-нибудь закоренелый пьянчуга на его месте непременно бы скинул всю ответственность на алкоголь, но в случае Кэйи тот послужил скорее катализатором, нежели основной причиной.
Основная причина же стояла за стойкой напротив, повернутая к нему, как подобает всякому аристократу, идеально ровной спиной, и имитировала крайнюю степень занятости, при этом не слишком заботясь о том, чтобы последнее выглядело убедительно. Просто Дилюку, как всегда, не хотелось на него даже смотреть. Кэйа бы соврал, если бы сказал, что его это ни капельки не задело, пусть ранее во все подобные разы он ничем не выдавал свои истинные чувства, сохраняя на губах беспечную полуулыбку. Сегодняшний день, однако, стал исключением.
Может быть, последние пара бокалов полуденной смерти и впрямь были лишними, а может, на сей раз Рагнвиндр все-таки перегнул палку со своими едкими комментариями в его адрес — едва ли не швырнувшему на стойку оплату за выпивку Кэйе, предварительно высказавшему Дилюку (не) все, что он о нем думает, это было уже неважно, ровно как недопитый бокал вина, оставленный им на стойке. Уже за дверьми таверны, расстроенный и недостаточно трезвый, чтобы мыслить логично, но и недостаточно пьяный, чтобы не пуститься тотчас в самобичевание, Кэйа не мог не начать про себя сокрушаться над тем, что все его надежды в который чертов раз разбились о кое-чье невыносимое упрямство.
Но разве он не старался? Разве он не заслужил если не прощения, то хотя бы малой толики снисхождения к своей персоне? События двухнедельной давности, что некогда показались Альбериху возможностью сгладить острые углы их отношений, на деле оказались не больше, чем исключением, подчеркнувшим правило: Дилюк никогда не заговорит с Кэйей первым и даже не притронется к нему без крайней нужды. И плевать он хотел на те неосторожные слова, что Кэйа обронил в минуту слабости, обманутый теплом и комфортом его рук.
Очень хотелось то ли напиться еще сильнее, то ли выместить всю злость и обиду за стенами города на лагере каких-нибудь и без того несчастных хиличурлов, а еще лучше бандитов, но отголоски здравого смысла нашептывали ему сквозь пелену опьянения, что обе эти идеи были одинаково дерьмовыми. Поэтому ему не осталось ничего иного, кроме как угрюмо плестись домой.
В подобные этому дни его маленькая квартирка казалась еще меньше, а в голову само по себе лезло так ненужное сейчас сравнение с особняком Рагнвиндров, на фоне даже самых скромных комнат которого его собственное жилище можно было счесть максимум за каморку для хозяйственной утвари. Только в его сердце бушевала отнюдь не зависть и даже не тоска по комфорту и беззаботности, что были его незыблемыми спутниками в годы проживания в свидетельстве богатства Рагнвиндров. Одиночество — вот, что неизменно било Кэйю под дых, стоило только прибегнуть к невольным сравнениям.
В особняке и вне его стен всегда сновала прислуга, да и гости с самых разных уголков Тейвата в нем были явлением отнюдь не редким, а мастера Крепуса, если он не отлучался по делам винокурни, всегда можно было найти уединившимся в своем кабинете или в библиотеке. И как бы ни был он в такие моменты занят, он никогда не отказывал младшему названному сыну во внимании. Что до Дилюка… о нем лучше было и вовсе не думать, если Кэйа не хотел завершить и без того паршивый день в обнимку с мокрой от слез подушкой.
Вот только сон, как назло, не шел, чему тем более не способствовало то, что Кэйа не мог провести в одном положении дольше минуты, постоянно переворачиваясь с бока на бок и думая, думая, думая. От отчаяния хотелось приложиться затылком о стену — только бы наконец отключиться, сбежать от горько-сладких воспоминаний и фантазий о несбыточном в спасительную темноту бессознательности. Конечно, существовал и другой вариант…
Совершенно идиотский, эгоистичный, опасный даже, но вариант, который уже некоторое время сидел на подкорке сознания Кэйи, а он в свою очередь не очень-то спешил от него избавиться. Из всех обидных обвинений в одном, пожалуй, Дилюк был все-таки о нем прав: Кэйа не самый добропорядочный человек на свете. И дело здесь не в его методах работы или тайне его происхождения, нет.
Просто добропорядочным людям не свойственно кем-либо манипулировать. Кэйа же тренировался в этом поприще с самого детства, в том числе и на наивном в силу их юного возраста Дилюке, что когда-то охотно слушался его во всем, начиная с просьб стащить им немного сладостей с кухни до обеда и заканчивая авантюрами вроде побега из дома глубокой ночью ради тренировок не на скучных деревянных манекенах, а на слаймах, что Кэйа как-то приметил по пути домой из города, куда они втроем ездили на праздник. Все это звучит как пустяк, пока не осознаешь, что дети вроде него вырастают, а с ними растут и их цели. А уж опаснейший из Предвестников фатуи был целью с большой буквы.
Пускай в их первую встречу тот показался Кэйе даже наивнее ребенка, что он, однако, воспринимал с большим скепсисом, вспоминая всю нарытую им позднее информацию об Одиннадцатом Предвестнике. Останавливала ли его она от почти навязчивой идеи узнать того поближе? Намерения решительно вскочившего с кровати Кэйи сами собой отвечали на этот вопрос.
Если бы Кэйю спросили, для чего он это делает (в том тяжело вообразимом мире, где бы он не был самим собой и не стал отшучиваться, тут же переводя тему), он бы не дал однозначного ответа, потому что сам не был уверен в причинах. Шел ли он сейчас нетвердой походкой, но с абсолютно противоположными той намерениями в отель Гёте, чтобы заставить Дилюка ревновать? Так они даже не вместе. Да и откуда бы тот узнал обо всем этом?
Заговаривал ли он зубы сурового вида Фатуи у входа в здание придуманной на ходу чушью о безотлагательном деле ордена, требующего обязательного присутствия Предвестника, потому что Кэйе по какой-то причине просто нравится этот безбашенный паренек? Возможно. Только хотел ли сам Чайлд видеть его после той унизительной сцены? Это еще предстояло узнать.
При всей своей серьезности, безымянный — он не стал утруждать себя представлением — мужчина, что вел Кэйю по коридору последнего этажа отеля к личному номеру Тартальи, в виду отсутствия по какой-то причине маски довольно скверно скрывал свое любопытство, то и дело скользя по рыцарю, как ему, должно быть, казалось, незаметным озадаченным взглядом.
Кэйю это забавляло. Все-таки какая бы неприятная у Фатуи ни была репутация, они все еще состояли из (может быть, не совсем) обычных (но) людей вроде него. Это также вселяло надежду на случай, если (когда) те наконец окончательно стряхнут с себя иллюзию дипломатичности и обнажат оружие. Ведь сражаться с обычными людьми было куда проще, чем с богами. Люди хотя бы не способны наслать проклятие на целую нацию, в отличие от последних. Но это были мысли для другого дня и других обстоятельств.
Стоило Фатуи остановиться у последней двери, как Кэйа отшагнул от того в сторону за пределы видимости из какого-то ребяческого желания сделать сюрприз, как будто одно его появление в этом месте уже не было им само по себе.
Фатуи сопроводил тактичный стук в дверь куда менее уверенными словами, чем те, с которыми он обращался к Кэйе на входе:
— Простите, что беспокою Вас в столь поздний час, лорд Тарталья, сэр, но этот рыцарь утверждает, что у Ордо Фавониус к Вам дело чрезвычайной важности.
— Лучше бы ему действительно быть чертовски важным, — раздалось из комнаты приглушенное бормотание, раздражение в котором было столь явным, что его не смогла утаить даже толщина двери.
— Поскольку иначе я… — высунувшись из-за двери явно не в самом лучшем расположении духа Чайлд, как-то по-уютному помятый от усталости в виду позднего бодрствования, оборвал себя на полуслове и как будто бы сильнее вцепился рукой в боковину дверного проема при виде выглянувшего из-за спины Фатуи рыцаря, — капитан Кэйа?!
— Добрый вечер, лорд Тарталья, — только и ответил ему Кэйа с самой очаровательной улыбкой, по-птичьи склонив голову на бок.
— Я бы даже сказал доброй ночи… — как-то задумчиво произнес Чайлд, чье раздражение и усталость как рукой сняло, стоило ему переключить свое внимание с подчиненного на неожиданного гостя, — так для чего я вдруг понадобился Ордо Фавониус?
— Боюсь, этот разговор не для чужих ушей.
К своей чести, сопровождающий Альбериха моментально понял намек, слегка поклонившись в прощании с обоими мужчинами.
— Доброй ночи, сэр Тарталья, сэр Кэйа.
Не дожидаясь приглашения войти или хотя бы ухода постороннего, Кэйа ловко, несмотря на свое состояние, занырнул Чайлду под руку прямо на глазах его сконфуженного подчиненного, понятия не имея о том, чего стоило Тарталье сохранить бесстрастное выражение лица. Дверь перед носом все еще переваривающего увиденное Фатуи захлопнулась, пожалуй, даже слишком резко.
— Не ожидал тебя здесь увидеть… — сейчас Тарталья напоминал собой скорее растерянного мальчишку, чем самого опасного члена военной организации одной суровой страны, и его неловкие попытки скрыть эту растерянность за игривостью делали его лишь более очаровательным в глазах все еще отвратительно пьяного Кэйи, — настолько соскучился?
И такого Тартальи — растерянного, но улыбающегося, сонного от поздней и ненавистной бумажной работы, мягкого в приглушенном свете единственной зажженной лампы на столе, в полурасстегнутой бордовой рубашке и, казалось, с еще более растрепанными волосами, чем после их схватки, хотелось касаться. Целовать. Узнавать его заново.
Желания эти едва ли исходили из одних лишь пары лишних бокалов вина, как бы Кэйа ни пытался убедить себя в обратном, цепляясь отчаянно за призрачный облик Дилюка, даже в воображении равнодушного к его протянутым ладоням и умоляющему взгляду. А еще он думал на грани обиды: «конечно не ожидал, ты с того самого дня как будто избегаешь встречи со мной».
Мысль глупая, разумеется, еще больше самонадеянная, ведь с какой стати Чайлду было искать их встречи вновь после того, как Альберих дважды за день оставил его в дураках? Разве что ради мести, но никак не из желания попытаться снова. Именно поэтому вся эта затея была донельзя сомнительной, ведь как бы хорошо Кэйа ни читал людей и сколько бы документов (целых два, если быть до конца откровенным; люди Царицы неплохо пеклись о конфиденциальности Предвестников, за что Кэйа готов был отдать им должное) о личности Аякса он ни изучил, один день личного знакомства — это все еще слишком мало, чтобы уметь предугадывать возможную реакцию человека на те или иные поступки. Особенно когда этот самый поступок оказывается сюрпризом даже для тебя самого.
И, как оно обычно случается в непредвиденных ситуациях, вместо отступления Кэйа прибегнул к импровизации. Начало ей положил честный ответ:
— Да…
— Ха-ха, не нужно скромни… постой, что? — Чайлду резко стало не до смеха, но и самому Кэйе от такой внезапной честности, которую теперь едва ли вернешь назад, было немного не по себе, — я ведь пошутил.
Ах, черт с ним! Он всегда мог скинуть все на алкоголь.
— А я — нет, — в подтверждение серьезности своих намерений Кэйа первым шагнул навстречу. На что Тарталья, к его удивлению, наоборот отступил на вдвое большее расстояние, сам того не осознавая, лишь приблизившись к месту, где Кэйа хотел его видеть. Теперь они как будто поменялись местами, и уже Чайлд находился на грани поражения в битве, что была ему не по силам. Услышь он подобное сравнение — точно бы надулся подобно капризному мальчишке. Кэйа почти хотел на это посмотреть. Но еще больше он хотел удовлетворить свои эгоистичные желания.
— У тебя разве нет парня? Такой еще занудный, с красными волосами и привычкой всеми командовать? — сделав еще один осторожный шажок назад, Тарталья с забавным выражением паники на лице почувствовал, как упирается голенями в нижний бортик кровати, прошептав одними губами:
— Черт…
Окно показалось Чайлду более интересной картиной, чем лицо Кэйи теперь всего в нескольких сантиметрах от его собственного, горящего румянцем так сильно, что тот можно было разглядеть даже в полумраке комнаты. И вот этот же самый человек еще пару недель назад нависал над Кэйей с безумной улыбкой, разрываясь между желанием поцеловать или убить его? Очаровательно.
— Дилюк — придурок, — воспользовавшись чужим смятением от такого заявления, Кэйа мягко толкнул теперь не очень-то сопротивляющегося, словно бы сдавшегося Тарталью на кровать, заставив того сесть, — он живет прошлым и не видит ничего дальше своего носа, считая себя единственным правым во всем.
Времени опомниться Чайлду тоже не дали, влегкую оседлав его бедра с непринужденностью, присущей скорее давнему любовнику, чем без пяти минут незнакомцу. Судя по мимолетной гримасе недовольства, на данном наблюдении Тарталья ревниво задумался об их отношениях с Дилюком. Альберих не спешил развеять данное заблуждение.
Оно было куда лучше нелицеприятной правды, заключавшейся в том, что секс выступал для Кэйи одним из способов добычи информации в те отвратительные четыре года абсолютного неведения о судьбе покинувшего Мондштадт Дилюка и вероятных сроках его не подтвержденного, но желанного всем сердцем возвращения.
Однако с тех пор, как Рагнвиндр вернулся, Кэйа без сожалений отказался от подобных методов ради своего, что он начинал осознавать лишь сейчас (будучи пьяным и обиженным до глубины души, сидящим на коленях мужчины, с которым был знаком всего день), нелепого желания хранить верность тому, с кем у него не было ни единого шанса.
— Поэтому пошел он к черту!
Упс, кажется, он произнес это вслух.
— Ого… — Чайлда это тоже впечатлило, — знаешь, у всех пар бывают сложности в отношениях, но это еще не значит, что…
В любой другой момент Кэйа бы даже засмеялся от нелепости происходящего. Он буквально сидел на бедрах этого невозможного человека, что вместо того, чтобы начать наконец делать хоть что-то, решил его утешить.
Что ж, ему не впервой было брать инициативу в свои руки. Тем более он только этим с самого порога и занимался, разве нет?
— Я пришел сюда не за консультацией семейного психолога, милый, — Кэйа сцепил руки в замок за спиной Тартальи, заключая его в своеобразные объятия. Очень хотелось и ноги за поясницей скрестить, но судя по не очень-то игривому настроению Предвестника, тот этот жест не оценит как минимум до того, пока Кэйа хотя бы не снимет сапоги.
— Ага. Ты пришел воспользоваться мной. Снова, — слова Чайлда звучали сурово, подкрепленные таким же взглядом, но Кэйа бы не стал одним из лучших рыцарей ордена, если бы не умел читать между строк, — уж прости, что я сейчас не виляю счастливо хвостиком, вопреки твоим ожиданиям.
Для него происходящая в рыжей макушке борьба была ясна как день, выдаваемая не только тенью сомнения в лазурных глазах, но и тем, как нетвердо руки их обладателя лежали на талии Кэйи, столь тонкой, что в пору было удивиться тому, что пальцы обеих его рук не соприкоснулись друг с другом в этих объятиях. Тарталья не как будто, а совершенно точно хотел скинуть наглеца со своих коленей, и в то же время прижать его к себе до треска в ребрах, зарыться пальцами в волосы на затылке и дернуть на себя, увлекая того в поцелуй, в котором ему так долго и дерзко отказывали.
Кэйе лишь оставалось подтолкнуть того в нужном направлении. Наклониться, например, как когда-то сделал сам Чайлд, но не слишком сильно, только намекая, чтобы дать возможность решать самому. Альберих с тех пор частенько вспоминал эту картину, при всем желании неспособный воздержаться от представлений о том, что было бы, не вмешайся тогда Дилюк. Иногда эти представления отзывались болью в груди, в другие разы — сладким тянущим чувством внизу живота. Последнее по очевидным причинам ему нравилось больше.
Это приятное ощущение и сейчас было с ним, не находя себе выхода, поскольку человек, что вызывал его одним своим присутствием, колебался, бубня что-то про состояние Кэйи и категорический отказ пользоваться его положением. На это Альберих только рассмеялся, мягко приложив палец к чужим губам, чтобы остановить весь этот умилительный поток отговорок и оправданий:
— Тш-ш, я ведь сам к тебе пришел.
Чайлду правда лучше было не знать, что за годы работы в ордене тому доводилось переживать вещи похуже секса по пьяни. Тем более сейчас он был не так уж и невменяем. Разве что от возбуждения немного вело — у Кэйи так давно никого не было, что даже такой невинный контакт заставлял его млеть и желать большего. Не говоря уже о том, что алкоголь, казалось, не притуплял, а только усиливал эти ощущения, из-за чего тот без тени смущения нетерпеливо ерзал на месте.
— И что с того? — Селестия, ну почему ему везет на одних упрямцев? — Завтра ты будешь жалеть об этом и ненавидеть меня.
«Мой милый, если я кого-то и буду ненавидеть, то только себя», — подумал Кэйа с грустной улыбкой, не отказав себе в порыве коснуться ладонью чужой щеки в ободряющем ласковом жесте, — «и это чувство не будет для меня в новинку.»
— Обещаю, что не стану.
Чайлд фыркнул совершенно невесело. Но ладонь убирать не спешил, видимо, и тут не зная, как лучше поступить: прильнуть к ней или все же без всяких церемоний оттолкнуть?
— Прямо чувствую, как мне сразу же стало легче!
Вслед за усталым вздохом Альбериха в ход пошел его последний козырь.
— Пожалуйста, Аякс…
Настоящее имя подействовало на Предвестника лучше любого кодового слова, подобно команде «фас» для собаки, обученной убивать. Такая резкая смена настроения Тартальи (а также легкая дрожь, вызванная очередным откликом Бездны на его действия) даже немного настораживала — в погоне за своими желаниями Кэйа едва не забылся, чего делать в компании опаснейшего из Предвестников совершенно не стоило. Подумал он об этом, к сожалению, уже задней мыслью, когда рука Чайлда уже держала его горло в мертвой хватке, а сам ее обладатель выглядел так, будто в любую минуту готов был сжать ее до побелевших костяшек пальцев и так и держать, пока тело на его бедрах не обмякнет.
Чайлд почти прорычал:
— Не смей так меня называть.
Это было страшно.
Следующие слова он жарко прошептал Кэйе прямо на ухо, наклонив его голову той же рукой, которой держал за горло:
— Не знаю, откуда ты вообще узнал это имя, но я даже не хочу слышать его от тебя. Оно предназначено лишь для тех, кому я искренне небезразличен, капитан.
А еще это было возбуждающе.
Так хорошо, что раздавшийся в ответ задушенный скулеж, за который Кэйе было ничуть не стыдно, вышел каким угодно, но только не напуганным. Даже сквозь пелену гнева Тарталья не мог не удивиться, что вместо того, чтобы побороться за право снова вздохнуть, Альберих лишь требовательно качнул бедрами, ощутимо проезжаясь пахом по бугорку в его резко потесневших форменных штанах. Как будто желание этого невыносимого засранца сесть на его член было куда сильнее боязни задохнуться.
Сколь бы горячим ни было это предположение, наконец пришедшему в чувства и ослабившему хватку Тарталье все-таки хватило остатков здравого смысла на них двоих.
И если обычный способ дыхания Кэйю уже не устраивал, он готов был поделиться с тем своим собственным воздухом.
Эта мысль стала последней брешью в обороне Чайлда, с рыком впившегося поцелуем в губы, о которых он мечтал две чертовых недели. Альберих жалостно всхлипнул, обняв его лицо обеими руками, отвечая на долгожданный поцелуй с такой пылкостью, что сложно было представить, что этот же человек еще несколько секунд назад едва не задохнулся, а теперь снова, будто намеренно, пытался вернуть то ощущение абсолютной беспомощности, не желая ни на секунду разрывать контакт.
На вкус губы Чайлда оказались… обычными, хотя помутненное алкоголем сознание никак не могло обработать такое открытие, словно Кэйа всерьез ожидал почувствовать на языке медный привкус крови поверженных Предвестником врагов. Будь Кэйа чуть трезвее, он бы обязательно посмеялся над своими странными фантазиями, но сейчас единственной его заботой было ни в коем случае не выпускать Чайлда из объятий. Слишком уж правильно тот ощущался в его руках, что Альберих и секунды их сладкого единения не вспоминал того, из-за кого все это в принципе началось.
Тарталье пришлось оторваться первым ради блага самого же Кэйи, а потом еще и упереться ладонью тому в грудь, отчасти из давнего постыдного желания, но больше для того, чтобы Кэйа не смог тут же возобновить поцелуй — во второй раз Чайлду бы вряд ли хватило сил остановиться. А сейчас он был просто обязан сохранять самообладание за них обоих, раз Кэйа не мог — или скорее не хотел — постанывать тише. Если его так заводил простой поцелуй, Чайлду было почти страшно представить его реакцию на все остальное.
— Веди себя тихо, окей? Не хватало еще, чтобы нас услышали мои люди. Мне-то на сплетни наплевать, а вот твоему вредному дружку они вряд ли понравятся.
— Пусть знает, мне все равно, — в полубреду прошептал Кэйа, мазнув губами по уголку губ вовремя отвернувшегося Чайлда, что после схватил его за плечи чуть грубее, чем планировал. Но иначе увлекшегося Альбериха было не вразумить.
— Кэйа… я ведь хочу как лучше.
Этот наглец определенно слышал, но не слушал его.
— А я хочу тебя.
Чайлд вздохнул, сокрушенно опустив голову. И это его называют невыносимым?
— Давай так. Я провожу тебя, чтобы Люк видел, что ты уходишь, и что со мной все в порядке — мои товарищи бывают немного подозрительными, так что твое долгое пребывание на нашей территории не останется незамеченным. После этого ты направишься домой…
— Нет! — Кэйа сам не знал, почему эти слова напугали его куда сильнее недавно маячившей перспективы быть задушенным собственным любовником.
-…и я присоединюсь к тебе чуть позже, — Чайлд снова лишь вздохнул на дерзкое перебивание, терпеливо закончив объяснение. Спасибо его младшеньким за тренировку терпения. И не очень искреннее спасибо за то, что они же приучили его потакать капризам всякого, кто ему дорог.
Черт возьми, он общался с этим (безумно красивым, грациозным и умным) стервецом всего день, а тот уже умудрился оказаться в этом коротеньком списке. Даже при том, что сейчас совершенно очевидно использовал его, чтобы сделать больно своему парню идиоту. Потому что только идиот мог ранить это чудо так сильно, чтобы оно решилось искать комфорта в объятиях почти что незнакомца.
Впрочем, его тоже можно было назвать идиотом. Наивным дураком, видно, так же, как Рагнвиндр когда-то, и, вероятно, десятки людей до него, купившимся на сладкий голосок, кроткую улыбку и блеск чарующей звездочки, лукаво смотрящей из-под ресниц. Но честно? Тарталья был готов прослыть таковым на весь Тейват, Селестию, Бездну и все, что лежало за их пределами, если бы это позволило ему касаться этого чуда, что сейчас так мило уткнулось носом в изгиб его шеи, каждый день до самого последнего вздоха.
— Как ты себе это представляешь?
— Не волнуйся, я знаю, где ты живешь.
— И почему даже самые безобидные вещи в Вашем исполнении звучат как угроза, господин Предвестник? — словно по-детски надувшись, пробормотал Кэйа ему в шею, но вся напускная обида оставила его, стоило ему почувствовать губами ее приятную вибрацию, вызванную чужим смехом.
— Неужто Вы боитесь, капитан?
— Разве что того, что ты не придешь…
Впервые Кэйа не поддержал их ставший привычным обмен подначиваниями, что уже само по себе насторожило Чайлда. Обычно алкоголь делал людей более развязными, как самого Тарталью, или наоборот заставлял их замыкаться в себе — он то и дело ловил на этом Скарамуччу во время их редких совместных попоек -, но, кажется, на Кэйю он действовал совершенно иначе. Была ли это его настоящая натура — ранимая и неуверенная, словно ему уже не раз довелось обжечься — или же очередная маска, Тарталья не знал.
Но в одном он был уверен наверняка, когда мягко приподнимал голову Кэйи за подбородок, чтобы вновь иметь возможность окунуться в глубину его поистине космического взгляда:
— Я всегда выполняю свои обещания, моя звездочка.
Ответа не последовало. А он был и не нужен, ведь Чайлд чувствовал сквозь возобновленный уже не им поцелуй, что Кэйа улыбался.
---
Каким бы логичным и правильным ни было решение Тартальи, Кэйа злился. Меряя шагами комнату от стены до стены, намеренно и не очень бросая пытливые взгляды в сторону распахнутого по его просьбе окна в свою спальню, он злился на Чайлда за то, что тот задерживался; на Дилюка за то, что тот сейчас, должно быть, уже мирно спал в своей постели и точно не мучался совестью из-за сказанного Альбериху ранее; и больше всего — на себя за то, что алкоголь превращал его из собранного и уверенного в себе на все сто засранца в его слабое, нуждающееся в чужом внимании подобие, которое уж слишком волновала перспектива оказаться обманутым. Ведь на месте Тартальи при условии, что тот на самом деле не питал к нему никаких чувств, он поступил бы так же. Отомстил бы за тот случай в таверне тем же самым оружием, что использовали на нем. Это было бы умно и очень жестоко — вполне в духе любого Предвестника. Или же смертельно обиженного капитана кавалерии. На месте Чайлда он, впрочем, не был, поэтому свои обиды пришлось выражать иначе. Как сейчас, например, сгорая от нетерпения прыгнуть в постель к идеологическому врагу своего обидчика. В трезвом состоянии он ни за что бы на такое не решился — глупое сердце бы не позволило. Оно и сейчас неприятно ныло в груди, уличив момент вынужденного одиночества для того, чтобы еще сильнее испортить своему хозяину настроение. Как будто он и без этого дурацкого куска плоти не знал, как он жалок. На коленях Тартальи этот факт казался таким незначительным по сравнению с жаром, исходящим от чужого крепкого тела, и приятным томлением внизу живота от их головокружительного поцелуя. Он хотел назад. Хотел снова почувствовать на себе эти руки и губы, увидеть, как эта красивая веснушчатая мордашка выглядит на пике удовольствия не от хорошей драки, а от того, как Кэйа сжимал бы его в себе до последней непотребной капли доказательства их страсти. Одна лишь мысль об этом вызывала в нижней половине его тела вполне однозначную реакцию, и он бы соврал, сказав, что ему впервые приходится растягивать себя с мыслью о том, как опаснейший из Предвестников Фатуи брал его в самых неприличных позах и самых подходящих и не очень местах, а иногда прямо на глазах взбешенного от ревности Дилюка. Иногда наоборот. В самых же сокровенных и грязных фантазиях, за которые спустя мгновения после долгожданной разрядки ему становилось стыдно уже за одно свое существование, конкретно эта сцена в обеих вариациях обычно заканчивалась тем, что он оказывался зажат между ними двумя как между молотом и наковальней, исступленный их попытками доказать на его же теле друг другу, кто из них достоин его больше. Справедливости ради, когда Кэйа имел о Чайлде лишь смутное представление, и все его мысли занимал исключительно Дилюк, его фантазии были не намного более приличными. А отсутствие регулярного секса после добровольного отказа использовать его в качестве одного из методов работы, должно быть, все-таки сказалось на нем. Иначе бы с чего вдруг Лиза как-то решила подарить ему, как она тогда выразилась со знающей ухмылкой, игрушку для взрослых, исполненной во вполне однозначной продолговатой форме из какого-то безвредного для человека минерала из Ли Юэ? Впрочем, может, она просто хотела над ним подшутить в своей привычной двусмысленной манере. Как бы то ни было, эта игрушка пригождалась ему до сих пор и с завидным постоянством, помогая скрасить те бессонные ночи, в которые он чувствовал себя особенно одиноко и жалко. Пока, однако, он решил ограничиться одними пальцами, все еще сохраняя истончающуюся надежду на наличие в Тарталье совести и чувств к его, возможно, излишне самонадеянной персоне. Незамеченная слишком увлекшимся Кэйей тень, загородившая собой льющийся на пол комнаты лунный свет, выросла в тот момент, когда в того без труда входило уже четыре пальца. Двигаться та, впрочем, не спешила, рискуя так и остаться без внимания, если бы на одном из сбивчивых движений кистью Кэйа случайно не коснулся места, которое намеренно старался избегать. Его голова резко метнулась в сторону от неожиданной вспышки наслаждения, от чего на лоб трогательно — в контрасте с контекстом — налипла пара синих прядок, а глаз рефлекторно распахнулся, расфокусировано уставившись на фигуру в окне. Из-за того, на каком занятии он был пойман, нельзя было с уверенностью сказать: вздрогнул ли он от испуга или удовольствия. Как бы то ни было, остановился он в любом случае. — О, не обращай на меня внимание. Я так — мимо карабкался. Чуть не сорвался, правда, но сейчас я вижу, что оно того определенно стоило, — не будь Кэйа так поглощен своим занятием, он бы непременно задумался, каким, черт возьми, образом этот долбаный шутник умудрялся одновременно и держаться за карниз, и подпирать ладонью подбородок в жесте откровенного любования представшим перед ним зрелищем, — так не терпелось, что ты решил начать без меня? — Если ты сейчас же не залезешь внутрь, я скину тебя обратно, — хрипло пригрозил Кэйа, и от хищного внимания Чайлда не укрылось мимолетное движение языка вдоль припухших от покусываний губ. Впрочем, он не был бы собой, если бы так быстро поддался на столь откровенную провокацию, даровав Кэйе самую невыносимую из своих улыбок, как в первый раз удивив того ее широтой. — Внутрь чего? — Тарталья… — Ладно, ладно… Чайлду даже хватило наглости покрасоваться, приземлившись в центр комнаты в эффектном прыжке. Так что на данном этапе Кэйа не удивился бы даже тому, реши тот сделать сальто. Однако, к счастью, Тарталье хватало ума, чтобы иметь в виду невысокие потолки его тесной квартирки. — Только одна просьба, — сказал Чайлд, присаживаясь на край кровати. Альберих был так распален, с трудом способный думать о чем-то, кроме нестерпимого желания заменить пальцы чем-то побольше, что даже не обратил внимание на отсутствие былого веселья в его голосе, едва ли не гавкнув в ответ от раздражения: — Какая?! — Если ты намерен звать своего дружка, лучше делай это в подушку, ладно? Кэйа сглотнул неприятный комок, тут же почувствовав прилив стыда за свою нетерпеливость. На лице Чайлда снова было это неправильное выражение серьезности. И вместе с тем ранимости и искренности. В такое лицо хотелось сказать правду — только бы вновь увидеть на нем улыбку, что ему так нравилась. Но вместо этого Альберих медленно кивнул, отвернувшись за неимением сил выдержать чужой взгляд. Он не мог обещать, что ни за что не станет этого делать, потому что сам не был уверен, что сможет сдержать обещание. Не зная, что сказать, чтобы заполнить неуютную пустоту, Кэйа хрипло спросил: — Почему ты задержался? — О, это было довольно странно! — к счастью, благодарный за отвлечение Чайлд вернулся к своей прежней жизнерадостной натуре, будто это не он еще полчаса назад клевал носом над скучными рапортами подчиненных. — Я заметил, что около твоего дома ошивается какой-то подозрительный тип. Он смотрел прямо на твое окно, когда я спланировал на крышу соседнего дома. Это и спугнуло его. Я пытался было поймать его и расспросить что за дела, крыш семь по пути сосчитал, чтобы не соврать, но он оказался удивительно проворным! Предательское сердце Кэйи забилось сильнее от мимолетной догадки, на которое так надеялось. — Ты… запомнил, как он выглядит? — И да, и нет. Он был одет во все черное, на нем был капюшон и, кажется, маска, поэтому можно сказать, что я не запомнил ничего. Наверное, какой-нибудь полуночный воришка искал в чьем доме можно поживиться, а у тебя как раз окно было открыто. — Полуночный воришка, — с задумчивой ухмылкой повторил Кэйа, в голове которого крутилась, казалось, сразу тысяча мыслей. — Что это тебя так позабавило? — Да так, ничего, — Альберих качнул головой, отгоняя ненужные мысли; кем бы ни был этот загадочный незнакомец, сейчас он не имел никакого значения, — давай оставим разговоры на потом, м? Чайлд улыбнулся, позволяя притянуть себя за воротник рубашки, отвечая уже в чужие губы: — Я только за.---
Если бы Тарталья знал, к чему приведут эти разговоры, его ответ прозвучал бы намного менее уверенно. Впрочем, и без разговоров он чувствовал себя странно. Казалось бы, всю ночь стонал и выгибался под ним Кэйа, а чувствовал, что его поимели, почему-то именно Чайлд. Дело здесь было вовсе не в сексе как таковом — Кэйа, как и ожидалось, оказался прекрасен не только снаружи, но и внутри, особенно когда сжимал его в себе до тысяч созвездий перед глазами. По крайней мере, с физической точки зрения. Что касалось моральной… Наверное, это просто он был неисправимым романтиком в душе, раз отстраненность Альбериха под утро так сильно его задевала. Конечно, он не ждал завтрака в постель и клятв в вечной любви после первой ночи, пускай Кэйа отдавался всем своим существом и целовал его в ответ с такой страстью, будто то был последний день в их жизнях, что тяжело было не обмануться ненадолго и почувствовать себя единственным желанным. В конце концов, он даже позволил обнимать себя во сне и, проснувшись, не спешил с недовольным фырканьем скорее избавиться от тесного контакта, а как будто бы даже нежился в его руках, должно быть, уверенный, что Чайлд еще не проснулся. Но стоило ему только выдать себя, как все поменялось. Теперь Кэйа сидел на подоконнике в одном нижнем белье, свесив левую ногу вниз, и равнодушно смотрел на знакомые улицы, избегая встречаться с так и лежавшим на кровати Предвестником взглядами. И все же первым заговорил почему-то именно он: — Ты выглядишь каким-то расстроенным или мне кажется? — Это так очевидно? — хмыкнул Тарталья, в свою очередь не спуская с Альбериха глаз. — Не знаю, я просто… — Разве не этого ты хотел с самого начала? Эта фраза звучала как-то неправильно. Словно претензия. При том, что они оба, несмотря на жуткое похмелье одного из них, помнили, кто все это начал. Под ложечкой неприятно засосало от дурного предчувствия, но Тарталья до последнего надеялся на то, что ему всего лишь кажется. — Да, но… — Ах, я, кажется, понял, — ему даже не дали договорить, оборвав с неуместной грубостью. — Ты думал, что мы будем ворковать как влюбленные голубки и мило держаться за ручки. И это великий и ужасный Тарталья, «самый опасный из одиннадцати Предвестников Фатуи»? Или мне теперь нужно называть тебя «Аякс»? Чайлд изменился в лице. Но Кэйа этого не увидел, продолжая упрямо всматриваться в каменную кладку соседнего здания, будто она хранила в себе как минимум секреты его давно исчезнувшей родины. А за спиной его тем временем споро подбирались чужие вещи. Военная подготовка Чайлда пришлась как никогда кстати, потому что ему хватило всего минуты на сборы. Хорошо. Чем скорее этот человек исчезнет из его жизни, тем лучше. — Знаете, капитан, на свете существуют более гуманные способы спровадить случайного любовника. Только Кэйа не хотел быть гуманным и ненавидел всем кровоточащим сердцем это звенящее равнодушие в абсолютно ровном голосе, раздавшемся где-то со стороны двери. Ведь он как никто другой знал, что оно за собой скрывает. — Прощайте, сэр Кэйа, желаю Вам поскорее наладить отношения с Вашим возлюбленным. Сдерживаясь все утро, Кэйа позволил себе наконец разрыдаться только когда за вторым в его проклятой жизни человеком, в которого он был безоговорочно влюблен, с грохотом захлопнулась дверь. Но так было лучше для всех.
