Холодный разум

      Из всех совершенных Кэйей за его не очень-то и долгую жизнь ошибок ссора с Тартальей имела все шансы встать в один ряд с тем роковым признанием пятилетней давности. Утешало лишь то, что первая, в отличие от второго, не несла за собой риск обзавестись тяжелыми увечьями или и вовсе умереть, если бы не одна счастливая случайность. Вариант с затянувшимся возмездием он откинул почти сразу и без сомнений, которые непременно посетили бы его в иных обстоятельствах, имевших место быть в каком-нибудь ином мире, где он не успел узнать Чайлда ближе. Мире, в котором он не кинулся опрометчиво в постель к тому, кто едва не погубил целый город и, похоже, не особо-то испытывал по этому поводу какие-либо угрызения совести.       Казалось бы, именно от такого человека стоит ждать подвоха больше всего. Какого-нибудь непременного отмщения за унижение, понесенное уже даже не дважды, а трижды! И более отходчивый человек вряд ли закрыл бы на это глаза, что уж говорить о предвестнике, по словам путешественницы, до сих пор обиженном на обманувшего его архонта.       И все же…       Почему-то Альберих был уверен, что Чайлд не станет ему мстить. Кому угодно, но только не ему. И честно?       Это злило. Это подтачивало нервы чувством вины и неправильности. Заслуженное за годы лжи возмездие Дилюка оказалось незамедлительным. Пусть за мгновения до оного Кэйа был уверен, что Дилюк, его благородный, добрый и улыбчивый Дилюк, в детстве столь редко выпускавший его руки из своей, что когда-то заслонил Кэйю собой от гигантского по юношеским меркам крио слайма и тотчас поклялся всегда защищать его, никогда не направит на него свое оружие.       А Чайлд, кровожадный и жестокий на поле боя, с одинаковым азартом готовый обнажить оружие как против врагов, так и против друзей, просто ушел. Не потянулся тут же за кинжалом, дабы смыть нанесенное ему оскорбление кровью, не попытался сделать больно хотя бы колким словом, не стал разбрасываться справедливыми обвинениями в эгоистичности и бесчестии — самый минимум, на который Кэйа едва ли не надеялся, когда спроваживал того подальше из своей и без того запутанной жизни. И это сводило с ума.       Кэйа потерял аппетит и позабыл, что такое сон, и в какой-то момент ситуация настолько вышла из-под контроля, что скрыть свое состояние за привычной дружелюбной ухмылкой и беззаботностью уже не получалось. Его ухмылки казались — да и являлись таковыми — вымученными, а раздражительность, ежедневное похмелье и периодическая головная боль не способствовали ни хорошему настроению, ни продуктивности. Джинн терпела ровно две недели, пока в какой-то момент не обнаружила краем глаза не спрятанную вовремя Кэйей под стол мусорную корзинку, полную безнадежно смятых или с особым остервенением изорванных в клочья отчетов, кое-как прикрытых опустошенной бутылкой вина из «Кошкиного хвоста» — в «Доле ангелов» Кэйа так с тех пор и не появлялся.       В тот вечер они страшно поругались, что в свете недавних событий для Альбериха стало своего рода рутиной, о чем он смеялся исключительно про себя с горькой иронией. Джинн, конечно, хотела как лучше и действовала из дружеских побуждений (как всегда), но для Кэйи его вынужденный отпуск был сродни пинку под задницу из ордена. Она всего лишь положила ему на стол приказ на следующий же день после того инцидента, смерив друга устало-обеспокоенным взглядом и попросив «поскорее разобраться с тем, что тебя так сильно тревожит», но в глазах Кэйи с таким же успехом девушка могла молча швырнуть ему эту несчастную бумажку в лицо и напоследок хлопнуть дверью в его кабинет с такой силой, чтобы ему на голову свалилась вся штукатурка с потолка.       Собственно, как-то так он себя и ощущал последние пару недель — грязным и беспомощным. Грязным, потому что он, кажется, разбил сердце уже второму опрометчиво доверившегося ему человеку. А беспомощным, потому что у него не было совершенно никакого понятия о том, как это исправить. Отвратительное дежавю. Для полноты картины осталось только обнаружить, что Чайлд пропал без следа на следующие несколько лет, и тогда точно можно будет разразиться истерическим смехом на тревогу редких в столь поздний час прохожих.       Впрочем, насчет беспомощности Кэйа несколько кривил душой, ведь один вариант решения проблемы, к тому же самый очевидный, настырно капал ему на мозги буквально с того самого момента, как за Тартальей захлопнулась входная дверь. Им нужно просто поговорить друг с другом. Только это самое «просто» резко становится очень сложным, стоит только вспомнить, что с тем же Дилюком они до сих пор ходили вокруг да около — что уж говорить о Чайлде, которого Кэйа знал не больше месяца?       С другой стороны, это мог быть знак, что хотя бы в этот раз Кэйе стоит засунуть свою гордость куда подальше и первым принести извинения. Ведь Тарталье здесь не за что было извиняться. Решение далось Альбериху проще, чем он ожидал, хотя на то, чтобы набраться смелости и привести себя в какое-никакое подобие порядка, у него ушло еще два дня. Третий же день столкнул его с неожиданной трудностью.       Тот самый Люк, в глазах которого Кэйе довелось предстать в тот вечер в своем не самом представительном виде, наотрез отказался пускать его в отель; дескать господин предвестник уже две недели не появлялся в своем номере, и Вам там делать нечего, сэр. Где же этот самый господин предвестник в таком случае появлялся Альбериху никто не ответил то ли из знаменитой фатуйской вредности, то ли из искреннего незнания — черт разберешь за этими их масками степень искренности собеседника. Зато вот личное презрение за ними было уже не скрыть, да и вряд ли у людей Царицы вообще были подобные намерения. Свое недовольство они наоборот всегда стремились выставить напоказ, купаясь в чувстве собственного мнимого превосходства.       Не то чтобы, конечно, у Кэйи были какие-то предрассудки на их счет, но тот факт, что из всех Фатуи, с которыми ему случалось взаимодействовать за годы работы в Ордо Фавониус, лишь двое из них не вздыхали устало-презрительно в его присутствии еще до начала разговора, говорил сам за себя. Даже висящий на его поясе крио глаз бога производил на Фатуи обратный ожидаемому эффект, что в первое время получения этой злосчастной стекляшки стало для Кэйи причиной маленькой паранойи: уж не знают ли они, что их дражайшая Царица благословила грешника с безбожной земли?       Глупость, конечно же… Кэйе тяжело было представить, чтобы крио архонтка стала рассказывать кому-нибудь о своем поступке, словно какая-то сплетница. И все же к этому убеждению он пришел далеко не сразу.       А тем временем план Кэйи стремительно мчался навстречу тупику. Как можно обсудить что-либо с человеком, чьего местонахождения ты даже не знаешь? Но это еще полбеды. Что, если Чайлд уже давно покинул Мондштадт? Искать его теперь по всему Тейвату, как какому-то безумцу? И все ради того, чтобы сказать одно единственное «прости», не имея ни малейшего понятия о том, нужны ли вообще Аяксу его извинения! Впрочем, его дело — предложить. Хотя бы для успокоения совести, точащей об его сердце зубы вот уже третью неделю.       Уже привычно с его родом деятельности вставал вопрос добычи информации. Когда Альбериху было необходимо что-то узнать, а официальная должность не приносила в этом никакой пользы, он прибегал к своим обширным связям. Можно было бы связаться со своим осведомителем среди похитителей сокровищ…       — Говорят, сэр Тарталья в последнее время рвет и мечет как десяток митачурлов, — или поискать источник информации поближе.       Краем уха услышав чужое обсуждение, Кэйа остановился на полпути, передумав воспользоваться телепортом, чтобы переместиться в одно из условленных мест встречи. Вместо этого он расслабленно оперся спиной и затылком о стену стоявшего рядом дома и задрал голову к небу, принявшись преувеличенно заинтересованно разглядывать облака. И может, тому виной был подслушанный отрывок разговора этой хорошо известной ему парочки сплетников, или же Кэйа тосковал куда сильнее, чем готов был признать, но по-летнему голубое небо Мондштадта напомнило ему тот теплый взгляд, которым Аякс смотрел на него после их первого поцелуя. Удивительно, сколько нежности могут таить в себе столь необычные глаза, которые всегда словно бы поглощали, а не отражали свет.       — Недавно он тренировал новобранцев на Драконьем хребте… один из них, Александр, ну, ты его не знаешь, потом сказал мне, что еще никогда раньше так не боялся за свою жизнь. В иной раз я бы подумал, что он преувеличивает — все-таки это Синьора известна своими жестокими методами тренировки, но бедняга выглядел так, будто по нему пробежалась стая диких кабанов!       Эти глаза принадлежат прирожденному убийце, с подачи, кажется, Михаила тут же напомнил себе забывшийся в грезах Кэйа. И сам же от этого напоминания отмахнулся — он, знаете ли, тоже не святой. Аякс хотя бы всегда оставался честен с собой и окружающими…       — Да уж… не хотела бы я оказаться на его месте, — взволнованно ответила, если Кэйа и тут не ошибался, Людмила, — интересно, что на него нашло?       — Да Бездна его знает! — всплеснул руками мужчина. Из-за маски Кэйа не увидел бы его выражения лица, даже если бы тот был повернут к нему лицом, а не спиной, в отличие от стоявшей напротив него женщины. Впрочем, одних только интонаций хватало, чтобы понять, не являлась ли вся эта сцена ловушкой для одного чересчур любопытного капитана.       Эти двое действительно оказались парочкой обыкновенных сплетников, что было навострившему уши Альбериху только на руку. Теперь он как минимум узнал примерное местонахождение Чайлда. Если, конечно, тот до сих пор по каким-то невообразимым для Кэйи причинам ошивается в этом царстве вечной мерзлоты. Впрочем, снежнянину ли привыкать к холодам?       — Вообще, Люк как-то рассказывал, что к нему приходил один из местных рыцарей по какому-то важному делу. Но не знаю… по его рассказу мне не показалось, что предвестник остался недовольным визитом, когда провожал того рыцаря из отеля.       — А, ну это и я слышал. Вроде это был капитан кавалерии, — полувопросительно ответил Михаил и тут вдруг крайне недовольно воскликнул, — ай, ты чего толкаешься?!       Нехарактерное продолжение диалога на пару с упоминанием его персоны вынудило Кэйю перестать притворяться остановившимся отдохнуть у телепорта случайным зевакой как раз вовремя, чтобы перевести взгляд и заметить, как Людмила с излишне громким шепотом кивнула собеседнику в его сторону:       — Это он…       Михаилу (не) хватило мозгов тут же обернуться под возмущенное шипение спутницы.       Кэйа не растерялся, в привествии помахал обоим горе-конспираторам рукой и оттолкнулся спиной от стены, чтобы решительно подойти к тут же как будто ощетинившейся парочке.       — И он как раз хотел поинтересоваться у вас, где сейчас находится ваш предвестник. — Это конфиденциальная информация, — буркнул Михаил, не впечатленный доброжелательной улыбкой предмета их с коллегой разговора.       — Настолько конфиденциальная, что вы успешно проболтали ее уже как минимум наполовину, — Кэйа насмешливо приподнял бровь, немного жалея о том, что чужие маски лишили его удовольствия наблюдать две явно пристыженные физиономии, — я полагаю, существенной разницы не будет, если вы услужливо поделитесь со мной оставшейся частью?       Людмила неосознанно отзеркалила позу напарника, сложив руки на груди и с вызовом вздернув подбородок.       — С какой стати мы должны это делать?       На такую очаровательную демонстрацию ребячьего упрямства Альберих просто не мог мягко не рассмеяться. Улыбку на лице он, конечно, сохранил, как и непринужденный тон в голосе, но все это придавало его словам лишь больше контраста.       — Скажем, с такой, что я могу попытаться выяснить причину мрачного настроения сэра Тартальи и, возможно, настроить его на более оптимистичный лад. Или же сделать ситуацию еще хуже — это будет зависеть от моего настроения. И уж поверьте, самостоятельные поиски вашего предвестника по всему Драконьему хребту скажутся на моем настроении не лучшим образом. И когда я его найду — а я в любом случае его найду — я обязательно расскажу ему о парочке его упрямых подчиненных, которые не пожелали сотрудничать с местными органами власти, — улыбка Кэйи стала еще приторнее, стоило ему заметить, как Фатуи стушевались после его слов, — к слову, если мне не изменяет память, это одно из условий договора с вашей организацией, позволяющего ее дипломатам, а значит и вам двоим в том числе, до сих пор пребывать в нашем славном городе. Если мы и дальше хотим сохранять дружеские отношения, мы должны быть предельно честны друг с другом, разве нет? Такой ответ Вас устроит, мисс?       Людмила не спешила с ответом, недовольно поджав губы, и как будто лишь сильнее закрылась от него за своими руками. В то время как Михаил, вдоволь натерпевшись нежелательного присутствия рыцаря, а может памятуя о состоянии его друга, познавшего на себе гнев Одиннадцатого предвестника, колебался от силы несколько секунд перед тем, как выпалить под очередное недовольное шиканье Людмилы.       — Лагерь находится возле драконьих останков. Палатка господина Тартальи расположена в самом центре.       — Сердечно благодарю за сотрудничество, — Кэйа с уже более искренней улыбкой приложил ладонь к груди в знак признательности, получив в ответ только синхронное фырканье. Враждебный настрой пристыженной парочки сплетников его нисколько не огорчил, ведь своего он добился. Теперь оставалась самая сложная, если не считать предстоящий разговор, часть его плана. Все-таки проникать в лагерь Фатуи следовало в кои-то веки не с боем…       Разговор с Тартальей и без того намечался не из приятных, не стоило усугублять ситуацию бессмысленным насилием. Его ведь тогда могут еще и неправильно понять. На ходу обдумывая план дальнейших действий, Кэйа прикоснулся к устройству, представил место назначения и телепортировался на Драконий хребет.

***

      Слово «палатка» не совсем точно характеризовало временное пристанище предвестника на хребте. Куда справедливее было бы назвать ее переносным домом. Она была очень просторной и при желании могла вместить в себе целую делегацию Фатуи, хотя такому большому количеству народа все-таки пришлось бы немного потесниться. Разделена она была на две секции некоей пародией на двери в виде раздвижных полотен из того же самого материала, из которого та состояла. На спальную секцию и ту, что, должно быть, выступала в качестве главного штаба, куда подчиненные Тартальи приходили за новыми указаниями.       Ровно посередине последней располагалась переносная печка, служащая скорее для прогрева помещения, нежели готовки, поскольку в лагере была отдельная полевая кухня. Проход же в «спальню» загораживал единственный в палатке стул с высокой спинкой и прилегающий к нему прямоугольный стол, всю поверхность которого занимала карта, в свою очередь загроможденная бумагами, свернутыми в трубочку приказами, книгами, письменными принадлежностями и чем-то очень похожим на фоторамку. В почти кромешной, если бы не небольшой конусообразный дымоход, через который в палатку проникало немного дневного света, темноте было решительно невозможно разобрать, что именно она изображает, но Альберих не сомневался, что на этой карте ни что иное как Драконий хребет. И как бы ни чесались руки узнать содержимое всех этих бумаг и рассмотреть загадочную фотографию, Альберих сдержался.       Благородство здесь сыграло не сказать чтоб совсем уж последнюю роль, но по большому счету любопытство и желание капитана исполнить, так сказать, долг перед родиной остановил преимущественно недостаток света. Он мог бы, конечно, зажечь хотя бы один светильник, но это было слишком рискованно — даже если при дневном свете и при такой плотности стен огонек не будет видно снаружи, сюда все еще могли войти в любой момент. В темноте Кэйа бы еще успел спрятаться, когда как лампа точно его выдаст.       К слову, несмотря на солидный внешний вид, внутреннее убранство палатки, казалось бы, столь важной в Фатуи фигуры, как предвестника, оказалось довольно скромным, если не сказать аскетичным. Помимо рабочего места и печки в ней нашлись лишь небольшой умывальник у самого входа в палатку да полупустая стойка с оружием по правую от того сторону. В спальном же месте, куда Кэйа проник, чтобы наверняка скрыться от лишнего внимания, вовсе не было ничего, кроме напольной вешалки для одежды да кровати, если так вообще можно было назвать брошенные поверх деревянного сооружения сомнительной прочности матрас и подушку с одеялом.       Впрочем, всяко лучше, чем спать на кучке разостланного прямо на холодной земле сена, когда единственным источником тепла остается твой собственный подчиненный, подозрительно этим фактом довольный. Уж Кэйа со своим немаленьким списком выполненных поручений знал это не понаслышке.       Не зная, чем себя занять на ближайшее время до прихода Чайлда, Кэйа не придумал ничего лучше, кроме как развалиться на чужой кровати и смиренно ждать. Кто же мог знать, что это окажется тяжелее, чем он мог себе представить? Если бы только из-за скуки!       В прихожей-штабе это еще не так сильно выделялось в виду постоянного посещения ее другими людьми и оттого столь же частого проветривания, но здесь, в крохотной спаленке два на два метра, сам воздух был как будто пропитан его запахом. Кэйа лишь усугублял свое и без того дерьмовое положение тем, что без всякого чувства достоинства вместо того, чтобы проигнорировать столь досадное неудобство, он отдался захватившим его ощущениям с головой, свернувшись калачиком на чужой кровати с подушкой в обнимку. До этого момента тот словно не осознавал в полной мере, насколько сильно он, оказывается, скучал по Тарталье.       По дурманящему запаху его волос с едва уловимыми металлическими нотками, по очаровательной веснушчатой мордашке и ямочкам на щеках, по его звонкому смеху и голосу, в котором всегда звучала улыбка, но больше всего — по небесного цвета глазам, что никогда не смотрели на него с чувством хотя бы на градус холоднее задорного любопытства, и отсутствие бликов в которых нисколько не сказывалось на теплоте и искренности этих взглядов. Он скучал по его поцелуям тоже, как и по прикосновениям и объятиям, самому чувству защищенности и нужности кому-то в этом мире спустя столько лет одиночества, на которое он сам же себя и обрек.       Ведь Кэйа уже забыл, каково это — находиться в объятиях Дилюка. Настоящих объятиях, а не того вынужденного нечто, что произошло между ними в тот злополучный день новых знакомств и неоправданных надежд. Возможно, именно это в конечном итоге стало первопричиной, по которой Альберих отступил в самый последний момент. Он испугался, что когда-нибудь, а с его-то удачей совсем скоро, ему придется забыть и о заботе Аякса тоже.       Тогда уж лучше пусть это произойдет сразу, пока он еще не до конца пропал, пока еще можно было убедить себя в том, что все происходящее между ними не больше, чем мимолетная симпатия. Как там любят выражаться барды: «вечная любовь на все лето»? Хех, но если бы все было так просто, он бы сейчас, наверное, не лежал и не жалел себя посреди вражеского лагеря с риском быть пойманным в любую секунду ради возможности принести извинения якобы не такому уж и важному человеку в его жизни.       Да что там! Он бы даже не стал вспоминать о нем с их первой и последней ночи. А что происходит в итоге? Кэйа бы даже посмеялся над собой, если бы не исчерпал к этому моменту месячный лимит самоиронии.       И если бы вдруг не услышал, как в помещение кто-то вошел. Даже не просто вошел, а как будто яростно ворвался, громко стуча каблуками сапог по дощатому полу, на котором располагалась палатка. На самую долгую, полную тревоги секунду в его жизни Кэйа решил, что его, должно быть, раскрыли. Но как?! Он ведь был предельно осторожен, пробираясь сюда! Целую диверсию с привлечением оравы хиличурлов устроил, чтобы отвлечь внимание солдат. Где он просчитался?! Кого не заметил?       Первое подозрение в беспочвенности его опасений не заставило себя долго ждать. Ведь чтобы преодолеть расстояние со входа до спального места хотя бы и пешим шагом уходит не больше десяти секунд, а Кэйа просидел, затаив дыхание, уже не меньше минуты точно. За это время таинственный посетитель не произнес ни слова. Он — а судя по тяжелым шагам, это был мужчина — ходил по основному отсеку кругами и зажигал подвесные лампы, видимо, все-таки не имея ни малейшего понятия о присутствии постороннего. Это немного успокаивало.       Фатуи слишком боятся своих предвестников, чтобы посметь заглянуть в настолько приватное место, как спальня кого-то из них. Даже если будут абсолютно уверены в том, что это останется незамеченным. Именно на это знание Кэйа и полагался при осуществлении своего рискованного плана.       Когда же Альберих наконец успокоил бешено колотящееся сердце, он почувствовал это. Оказалось, затруднение дыхания не имело ничего общего с захватившей его ранее мимолетной паникой. Дело вообще было не в нем. Сам воздух вокруг как будто вот-вот готов был заискриться. Если бы на Драконьем хребте тот был влажным вместо сухого и морозного, Кэйю бы уже давно ударило током, как если бы ему не повезло столкнуться с электро-слаймом, стоя по колено в воде. Это было странно. Сюда ворвался молотобоец? По крайней мере это бы объяснило агрессивное поведение таинственного визитера.       Так как Кэйа прослыл среди рыцарей своим безрассудством, но не полнейшим идиотизмом, он не рискнул проверять свою догадку. Разделяющие отсеки палатки шторы так и остались нетронуты, а возмущения от любопытствующей части его личности — успешно проигнорированы. Любопытство все-таки кошку убило, а ему еще хотелось хоть немного пожить. Конечно, с одним молотобойцом он легко справится, но тот ведь наверняка оповестит о чужаке весь лагерь. А уж против двух десятков душ, до совершенства натренированных убивать, в одиночку ему было не справиться, как бы на такие суждения ни протестовала сейчас его гордость. Благо, голос здравого смысла пока что оставался громче остальных.       Что-то еще не давало Кэйе покоя в поведении мужчины. Помимо размышлений о том, способен ли вообще рядовой человек одним своим присутствием поменять атмосферу вокруг себя. Но если это еще можно было объяснить продвинутыми военными технологиями Снежной, то с тем, как странно незнакомец передвигался, не вязалась ни одна догадка кроме такой, что тот был либо страшно ранен, либо смертельно изможден. Он как будто потратил последние силы на то, чтобы ввалиться сюда, и теперь тяжело передвигал ногами, рискуя вот-вот замертво свалиться прямо на пол. Уверенная поступь как-то совершенно незаметно преобразилась в грузное шарканье, и Кэйа неожиданно для себя почувствовал укол жалости к этому Фатуи. Может быть, он бежал сюда из последних сил с чем-то настолько важным, что собственная жизнь на фоне доставки этого послания была для него сущей мелочью? Нет, как-то все это не вяжется… Кто будучи при смерти озаботится о том, чтобы в помещении, в котором ему суждено встретить свою кончину, горел свет? И о том, чтобы… умыться?!       Кэйа напрягся, услышав характерный звук плескания и льющейся в металлическое блюдце воды. Но рядовой Фатуи не стал бы так смело пользоваться вещами предвестника…       От внезапной догадки сердце Альбериха пропустило удар и зашлось в стуке с удвоенной силой. Странное поведение, смена атмосферы... все складывалось! Он и сам не заметил, когда успел подняться с места, но вид появившегося на пороге спальни окровавленного Тартальи отпечатался в его памяти во всех подробностях — от удивления на омраченном еще секундной назад измождением лице до сменившего то пугающего своей неправильностью умиротворения, когда предвестник, пошатнувшись, без сознания повалился прямо Кэйе в руки.

***

      В будущем Кэйа обязательно бы назвал следующие два часа одними из самых тревожных в его жизни. Ревущий ветер снаружи как будто разделял его настроение, вновь и вновь набрасываясь на стены палатки в тщетных попытках добраться до ее обитателей. Может, чтобы воочию убедиться в том, что с ними все в порядке, а может, чтобы превратить обоих в ужасно романтичную ледяную статую — погода на хребте была столь же переменчива, как и его настроение.       Тарталья ни в какую не спешил просыпаться, и шаткое спокойствие Альбериха держалось на одном лишь наблюдении за его мерно вздымающейся и опускающейся грудной клеткой, пока он занимал беспокойные от волнения руки тем, что бездумно прогонял рыжие вихры спящего на его коленях предвестника сквозь пальцы. В процессе Кэйе пришлось раздеть того до штанов, разумеется, без всяких задних мыслей, просто чтобы проверить, насколько серьезны были его раны.       Он ну никак не ожидал, что несмотря на то, что пиджак и брюки Тартальи можно было выжимать от крови, а сам он свалился Кэйе в руки полуживой и теперь не просыпался, его туловище, как и все остальное тело, оказалось в полном порядке. Если, конечно, не считать впечатляющую коллекцию давно зарубцевавшихся шрамов, каждый из которых Кэйа успел зацеловать в свое время с таким усердием, будто надеялся исцелить их своей лаской. Особенно те, по которым он насчитал пять потенциальных смертей. Именно по одному из таких, расположенному поперек груди, в задумчивом танце порхали кончики пальцев его второй руки, пока все его мысли были заняты планом дальнейших действий.       Насколько на самом деле плохо было Аяксу, если за эти пару часов у него уже дважды лилась кровь из носа? Стоило ли рискнуть своей жизнью и попытаться позвать кого-то, кто разбирается в медицине? Может быть, гидро бомбардира? Только вряд ли он успеет хоть что-то объяснить, а даже если успеет, то все равно подставится. Никто наверняка и слушать не станет о том, что все это — одно большое недоразумение, и вообще, они с предвестником друзья! Альберих бы на их месте и сам не поверил, увидев в каком Тарталья состоянии.       Что же делать…       — Звезд… сэр Кэйа? — хрипло донеслось снизу, и Кэйа ощутил небывалый прилив облегчения, на секунду прикрыв глаза в благодарности всем богам, будто позабыв о факте их взаимной неприязни.       В первую очередь Тарталья хотел уточнить, не сошел ли Кэйа с ума — его могли убить, если бы заметили! После этого он хотел спросить как бы между прочим, не замерз ли тот, пока ждал его? Все-таки в этот раз он не стал как обычно приказывать прогреть палатку за час до своего прихода, потому что не знал, когда именно вернется. Он вообще много чего хотел спросить и высказать в это наглое красивое лицо, но смог выдавить из себя лишь идиотское: «это правда Вы, капитан»?       — Это правда я, — Кэйа мастерски скрыл разочарование от официального тона Чайлда за кроткой улыбкой, в очередной раз похвалив себя за впечатляющие актерские навыки. В конце концов, его чувства сейчас ничего не значили, самое главное то, что Аякс жив, хоть и выглядел донельзя паршиво.       Тени, отброшенные светом маленькой подвесной лампы, делали синяки под глазами Чайлда еще темнее, и даже теплые оттенки того скверно скрывали нездоровую бледность его лица, от которой присвистнула бы даже Розария. Тело его оставалось нетронутым, но на костяшках все еще сохранялось свидетельство эмоциональным вспышек, наверняка такого же багрового оттенка, какими в моменты гнева представали пятна перед глазами за секунду до первого из десятка удара то ли по чьей-то физиономии, то ли по чему покрепче. Про заострившиеся черты лица и говорить не стоило.       Неужели Тарталья умудрился за каких-то пару недель чем-то серьезно заболеть, что теперь так осунулся (о том, что Кэйа выглядел не намного лучше, он как-то позабыл)? Не вина ли это самого капитана, своим отвратительным поступком вынудившим того убраться подальше из города и подхватить на хребте какую-нибудь заразу? От одной мысли об этом сердце Альбериха обливалось кровью, а живот крутило в волнении.       И слова Тартальи, прерываемые сухим кашлем, лишь подогревали опасение:       — А я уж подумал, Вы мне в предсмертном бреду кажетесь, хех…       Опустившиеся уголки губ капитана вполне ясно давали понять, что тот не разделил столь внезапного веселья. Хотя бы потому что оно слишком отдавало чем-то горьким. Отчаянным даже. Как если бы Чайлд был уверен, что ни при каких иных обстоятельствах он бы не смог увидеть Кэйю вновь. Точно не после того, как тот совершенно ясно дал понять, что больше не желает его знать. Впрочем, может быть, он пришел сюда вовсе не за ним.       — Но раз уж это не так, что Вы вообще тут делаете? — если Тарталья и пытался скрыть надежду в голосе, получилось у него не очень, особенно после наводящего предположения. — На моем столе нет ничего, что было бы полезно Вашему ордену…       Поначалу Чайлд получил в ответ лишь тяжелый вздох.       — Подозреваю, мне стоит переосмыслить свое поведение, так как ты не первый человек, что сначала ожидает от меня худшего, — раздосадованно цыкнул Кэйа, в отместку слабо дернув скорее для вида ойкнувшего парня за вечно торчащую рыжую прядку, — хотя, вообще-то, это я здесь должен возмущаться! Потому что кое-кто своим эффектным появлением сбил меня с мысли, и теперь я напрочь забыл всю свою извинительную речь, которую так тщательно придумывал и заучивал целых два дня!       — Извинительную речь? — тихо переспросил Чайлд точно в неверии, приподнявшись на локтях и в волнении облизнув губы, сам того не осознавая вызвав у рыцаря прилив щемящей нежности. Даже уточнил. — Теперь я не так уверен, что не валяюсь в предсмертном бреду…       — До недавнего момента я тоже не был в этом уверен, — Чайлд с трудом подавил желание лечь обратно на манящие своим теплом бедра и даже повел плечом, чтобы скинуть коснувшуюся того руку, ведь иначе было сложнее не поддаваться соблазну, — ты до смерти меня напугал…       Особенно когда Кэйа говорил такие вещи.       Прямо сейчас сильнее своих колебаний Тарталья ненавидел только так не к месту напомнившее о своем существовании сердце. Возможно, прогони кто его стук через азбуку Морзе, на выходе получилось бы что-то вроде «не игнорируй меня!», непременно с восклицательным знаком на конце. Удивительно, как этот капризный орган был способен за секунды стряхнуть с себя все слои льда, что он с таким старанием взращивал на Драконьем хребте эти последние недели.       Однако силы воли ему все еще хватало как минимум на то, чтобы окончательно отодвинуться от капитана, проводившего его движения незамеченным тоскливым взглядом, но не ставшего его останавливать. Чайлд не был уверен, являлось ли обуявшее его чувство благодарностью или разочарованием.       — Когда это Вам вдруг стало не все равно?       — Аякс, прошу тебя…       Что-то острое болезненно впилось в грудную клетку с левой стороны. Там, где по всем мирским законам у любого человека, даже такого нехорошего, как он, находилось сердце, что не бросало попыток достучаться до своего непутевого хозяина. В груди предсказуемо заныло. Это был нечестный прием! Но похоже, он был любимым в арсенале этого наглеца. Никому другому из знакомых Чайлд не позволил бы такой вольности, но теперь Кэйа был не просто знакомым.       Он был, да и остается по сей день, к несчастью измученного сердца предвестника, его первой любовью. Горькой и жестокой, как погода на его родине, и такой же холодной. Иначе почему Кэйа продолжал с завидным упорством давить на все его болевые точки? Тарталья перефразировал свой вопрос, впившись в это невыносимо красивое лицо по-детски обиженным взглядом.       — Я начинаю думать, что вы со своим ненаглядным специально надо мной издеваетесь, — пробормотал скорее для себя Чайлд, но на следующих словах, обернувшись к притихшему Кэйе всем корпусом, уже не смог проконтролировать ни эмоции, ни громкость собственного голоса. - Да, влюбился! Да, еще тот кретин! Почему бы над ним не посмеяться, правда?! Это же так весело — дразнить загнанного в клетку зверя, когда ты абсолютно уверен, что он не сможет оттяпать твой палец, даже если ты вытянул его в насмешке за предел прутьев, ведь цепь все равно не дотянется!       По правде говоря, этот зверь не стал бы даже лаять. И уж тем более радостно вилять хвостом. Больше нет. Какой-нибудь глупец бы подумал, что его приручили. В реальности же тот давно потерял смысл сопротивляться. Зверь отвернулся мордой к стене и сложил голову на лапы. Насмешки ранят не так больно, когда ты не видишь лица того, кто их произносит.       А что до слуха… всегда можно списать на проделки памяти, и без новых порций насмешек вновь и вновь проигрывающей в его голове предыдущие хлесткие слова, когда голова не занята мыслями о том, как выжить в очередной битве. Или как натаскать ни на что не годных новобранцев так, чтобы сама Ее Величество Царица была удовлетворена их успехами. Или как, в конце концов, просто не замерзнуть здесь насмерть или не сдохнуть более оригинальным способом, пользуясь глазом порчи дольше рекомендуемого. С последним он сегодня как раз немного просчитался…       В общем, что угодно, лишь бы не думать о том самом утре, когда пули-слова прошли сквозь шерстку его внутреннего щенка и оставили на выходе изрешеченную оболочку, наполнившуюся равномерно горечью и тьмой — единственным топливом, поддерживающим в этом изуродованном создании пародию на жизнь.       Хотя то и так было лишь вопросом времени. Такое маленькое существо все равно бы не просуществовало в нем долго с тварью из Бездны по соседству. Удивительно, как оно вообще продержалось столько лет и до сих пор не было проглочено одноглазым чудовищем.       И пусть во многом именно благодаря ему Чайлд мог победить сколько угодно противников и столько же чудовищ убить; заработать такое количество шрамов, что вскоре им не останется ничего, кроме как ложиться поверх друг друга на теле без единого живого места; запачкать свою одежду хоть целым океаном крови, повергнуть в ужас все семь наций и покорить весь этот чертов мир, в одном он оставался абсолютно бессилен: при всех своих внутренних демонах, сам он все еще оставался человеком со всеми его переживаниями, чувствами и страхами. И прямо сейчас он именно что боялся.       Боялся получить очередную невидимую рану от руки того, кто за столь короткий промежуток времени ухитрился прочно обосноваться в его сердце. А ведь до их злополучной встречи он смеялся боли в лицо.       Ныне же боль преобразилась до неузнаваемости, приняв человеческую форму, нацепив на смазливое личико ласковую улыбку и нарядившись в вызывающие тряпки, надеясь, видимо, своим кричащим фасадом отвлечь внимание от уже вознесенной для пощечины ладони. Что ж, маскировка удалась на славу; фантомный след пятерни на щеке не перестает жечь даже спустя две недели, сколь бы сильно ветра хребта не старались расцарапать ее с сестренкой своими ледяными клыками.       — Мы? — только и смог выдавить из себя Кэйа, пребывая в благословенном неведении о том, сколько вещей остались невысказанными. Пока Чайлд экстерном проходил через все стадии отчаяния, мозг капитана был занят анализом чувства куда более светлого. Аякс что, сейчас признался ему в любви? Ему бы радоваться, но выражение лица Тартальи вдохновляло разве что на лихой прыжок на скалы под Пиком Буревестника без планера.       Чувство вины впилось в его сердце с новой силой, в этот раз вознамерившись уже наверняка отодрать от него кусок побольше. А что? Он все равно им не пользуется! Иначе почему продолжал делать больно близким людям?       — Вот только не прикидывайся, что ты не понимаешь, о чем я! — Тарталья как будто не обратил внимание на предательство собственного языка, сейчас опережающего его мысли как минимум на несколько предложений. — Хотя бы соври, что это была его идея…       — Кого? — в тот же момент осоловело моргнувший Кэйа захотел залепить себе пощечину за заторможенность и второй скупой ответ подряд. К счастью, осознание не заставило себя долго ждать.       Дилюк.       Конечно.       Кто же еще?       За всеми своими переживаниями он напрочь забыл о том, что благодаря кое-кому, Тарталья считал их парой. А самого Альбериха, получается, еще и изменником. Восхитительно, капитан. Вы умеете производить хорошее впечатление на предмет симпатии! Мало было стать шпионом в глазах одного, надо было еще и перед Аяксом опозориться, чтоб костер самоненависти уж наверняка никогда не потух. И все-таки Розария была права, обронив когда-то свою догадку о его пристрастии к одной конкретной разновидности мазохизма — моральной. А от нее и до физической недалеко. Рука, вон, уже вновь тянулась залепить себе затрещину посильней, чтоб прям голова дернулась. Абсолютно пустая, судя по сложившейся ситуации.       В который раз за последнее время захотелось истерически рассмеяться. Но Кэйа сдержался не столько из желания сохранить остатки достоинства в чужих глазах, сколько опасаясь вновь оказаться неправильно понятым. Обидеть еще сильнее, если вообще было куда.       Вместо этого он сделал глубокий вдох, мысленно отсчитал до десяти и признался в том, что еще несколько минут назад был намерен унести с собой в могилу. Аяксу можно. Ему вообще можно многое. И Кэйа был слишком занят подготовкой к моральной смерти, чтобы ужаснуться этому открытию.       — Мы не пара, Аякс.       — Вы… — Чайлд уставился на него неверяще, удивившись настолько, что в этот раз даже не заметил тягостное обращение, — расстались?       «Лет пять назад, да. С огоньком так расстались.» — с мрачным весельем подумал Кэйа и покачал головой.       — Чтобы расстаться, надо сначала сойтись. А мы не вместе. Никогда не были и никогда не будем, как бы мне того ни хотелось, — вот он и сказал это, и даже крошево ребер Дурина, под которыми располагался лагерь, не свалилось разом на его несчастную голову, — если быть совсем уж откровенным, временами мне кажется, что Дилюк меня ненавидит. Ненависть, она же выражается не только в размахивании кулаками и обидных словах, хотя последние слышать тоже приходится. А еще ее сложно назвать подходящей основой для начала отношений, не находишь?       Смуглые пальцы аккуратно обняли бледную кисть, подушечками больших невесомо пройдясь по разбитым костяшкам, чтобы сразу же оказаться замененными теплыми губами. Ладонь и запястье также не остались обделенными, и с каждым таким поцелуем было сложнее сохранять иллюзию смертельной обиды. Тарталья и сам не заметил, что в какой-то момент в нем осталось ни йоты сил, чтобы остановить наглеца. Желания это сделать, впрочем, тоже как-то не находилось.       — Может быть, мой элемент крио, но мое сердце не ледышка, — словно желая доказать, Кэйа расстегнул жилетку и оставшиеся пуговицы своей рубашки, приложив эту самую кисть к своей груди. Она действительно оказалась очень горячей (и нестерпимо приятной) на ощупь. Аякс затаил дыхание.       Внутренний зверь нерешительно приподнял голову, но уши уже вовсю стояли торчком, а хвост заинтересованно дернулся. Тьма постепенно выходила из раны, наконец позволяя той начать процесс заживления. Чайлда вдруг посетила мысль, что он сейчас точно одно из жутких детищ Дотторе, обретшее вторую жизнь. И для этого даже не пришлось расстаться с разумом и парочкой органов вдобавок — это ли не удача?!       — Ты из меня веревки вьешь…       Кэйа лишь ласково улыбнулся на его беззлобное ворчание, почувствовав, как вторая рука Чайлда ложится на его лопатки.       — Только потому, что ты, мой лисенок, позволяешь мне это делать.       Вот так и случился их второй первый поцелуй. Время как будто обернулось вспять и остановилось ровно до жестоких слов, которые никогда не должны были прозвучать, дав им второй шанс. Робкие касания, не имевшие ничего общего с той яростной борьбой, произошедшей в их первый раз, пропитались нежностью, существование в себе которой до сих пор, после стольких обид, не подозревал никто из них.       — Ты два часа провалялся без сознания, может быть, не стоит так торопиться? — на всякий случай предложил Кэйа, удивительно трезво для человека с таким-то головокружением, когда как-то незаметно переместившаяся во время поцелуя на его поясницу рука вполне недвусмысленно поползла еще ниже, — должен предупредить: если ты намереваешься грохнуться в обморок прямо во мне, это больно ударит по моей самооценке.       Теперь тяжело дышалось вовсе не из-за ауры опасности, не оставившей после себя ни следа. В воздухе освежающе пахло озоном. И кровью, но Альберих готов был к этому привыкнуть.       — Разве? Мне казалось, такое наоборот должно поднять самооценку до небес, — Чайлд засмеялся, представив столь неловкую картину, и в желании успокоить чмокнул рыцаря в нос, — в любом случае, сейчас мне гораздо лучше. Тебе никогда не говорили, что твое присутствие обладает исцеляющими свойствами?       — Ну точно лисенок — такой же льстивый, — задней мыслью хихикнувший Кэйа порадовался, что не умел краснеть, — значит, ты больше не злишься на меня?       — Ну… еще немного злюсь. Видишь ли, я очень не люблю, когда мне врут, — в подтверждение своих слов Тарталья опрокинул растерявшегося от неожиданности Кэйю спиной на кровать, нависнув сверху так, что они почти касались кончиками носов, — но, как я уже говорил, парочкам порой случается ссориться, и все же после этого они не разлюбливают друг друга в тот же миг.       — Так вот что мы теперь? Парочка? — Кэйа наконец обнял Чайлда за шею, с предовольным видом прикусил нижнюю губу и хитро заглянул в омут голубых глаз. Там, где раньше был штиль, теперь бушевали волны, грозясь накрыть того с головой. А он и не был против.       — Если, конечно, твой «парень» не возражает, — саркастично фыркнул Чайлд, тем самым заставив Кэйю закатить глаз. Или же это он так отреагировал на то, что предвестник провел ладонью по отчетливому бугорку на его штанах? — И кстати, передай ему при следующей встрече, что он меня бесит.       — Меня тоже.       В отместку Чайлд больно укусил ластящегося к нему капитана в шею, прорычав в нее же:       — Опять ведь врешь, чертенок.       — Да-а… — но, судя по протяжному стону и запрокинутой голове, Кэйе это только понравилось.       Тем временем где-то снаружи их маленького мира на двоих злая пурга не бросала попыток добраться до влюбленных, не зная, что она уже упустила свой шанс заковать их сердца в вечный лед. А еще дальше, в городе свободы, один красноволосый юноша бросал тут же затухающий взгляд на каждого вошедшего в таверну человека, втайне надеясь, что вот сейчас вошел именно тот, перед кем он так сильно хотел извиниться. Заканчивалась вторая неделя подмены Чарльза на рабочем месте; долгожданный посетитель так до сих пор и не появился.

***

      — Ты плачешь, Кэйа, — не столько увидел, сколько почувствовал Чайлд и опустил голову, — я был настолько плох?       Кэйа весело фыркнул, шмыгнул носом и с контрастирующей влаге на щеках улыбкой отрицательно покачав головой, тем самым лишь сильнее размазав слезы по чужой груди. Его даже не сильно волновало, что от таких действий повязка на его глазу может съехать.       — Знаешь, — задумчиво протянул Аякс, — порой покорение мира кажется мне более легкой задачкой, чем покорение твоего сердца.       — О чем ты? Оно уже твое, — смуглые руки крепче обвились вокруг молочной талии, как бы подчеркивая это утверждение. Невольно залюбовавшемуся Кэйе очень нравился этот их контраст, хоть он до сих пор и вызывал ассоциации, от которых сжималось сердце.       — Хотелось бы верить, звёздочка, но я не слепой, — Кэйа прикрыл глаз, почувствовав, как по влажной дорожке на левой щеке ласково проходятся подушечки пальцев руки, что еще секунду назад перебирала его волосы, — он не достоин твоих слез…       — Это слезы счастья, дурачок. Но ты все равно всегда можешь попытаться сделать так, чтобы мое сердце забыло его, — прошептал Кэйа на грани сна, — в каком-то смысле, это тоже битва. А ты ведь любишь биться, так?       — Почти так же сильно, как тебя!       Кэйа улыбнулся еще шире, стоило рассмеявшемуся и явно довольному от такого сравнения Аяксу звонко чмокнуть его в макушку. И совсем вскоре уснул, в защищенности и любви. Мечты его последних лет наконец-то начали сбываться.       Если бы он знал, что в их первую ночь тот самый «полуночный воришка» в гневе испепелил несколько укрытий охотников за сокровищами, пока они с Аяксом любили друг друга, все, может быть, было бы по-другому. Но он не знал, а тот человек ни за что бы не признался.       Позже, когда счастливая парочка вернется в Мондштадт, держась за руки на радость всем сплетникам города, тот человек сделает вид, что с ним все в порядке. Что ненависть, которую он испытывает к Одиннадцатому предвестнику, не имеет никакого отношения к тому, что тот стал тем, кто сделал Кэйю счастливым, хотя это было совсем не его правом. Никто, конечно же, не догадается, что его маска фальшива.       И только капитан кавалерии иногда будет кидать в его сторону обеспокоенные взгляды, кристально ясно видя, что что-то не так, но не зная, что именно. А Чайлд, заметив это, как всегда улыбнется, крепче прижмет к себе капитана за плечи и переведет его внимание на себя, так и оставшись единственным, кто понимает причину пожара в рубинах глаз. Но что бушующему океану какие-то там языки пламени, верно? Чего его звездочка не знает, то ей не навредит. Тем более Чайлд ведь обещал помочь забыть.

А он всегда держит свои обещания.