Белые лепестки горных цветов цинсинь

— Позволь, — Чжун Ли улыбнулся краями губ и едва коснулся пальцами руки Тартальи. Янтарный вечер отражался в полупустых бокалах. За низкой живой изгородью кафе кипела жизнь торговой гавани: торопливо шагали с работы домой уставшие люди, бегали и смеялись дети, зазывалы привлекали прохожих в свои лавочки, от большинства которых заманчиво пахло едой. Они сидели в «Трёх чашках в порту», и Чайльд привычным жестом достал крепенький кошелёк из кармана. Он недоуменно посмотрел на Чжун Ли, вечно ходящего по главному торговому города Тейвата (своему же городу!), не имея ни моры в кармане. Все хотелки бывшего архонта оплачивались из кармана Тартальи, что пошло не так на этот раз? — Сегодня плачу я. Тарталья сначала опешил. Потом издал короткий смешок, сопровождающийся невнятным возгласом: «Ты… что… так умеешь?». Спустя секунду Предвестник уже заливался звонким-звонким смехом. Будь горные колокольчики и впрямь сделаны из стекла, они бы звучали точь-в-точь, как этот мелодичный смех. В любом случае, что-то похожее промелькнуло в мыслях Чжун Ли. — Если ты не возражаешь, конечно, — с непроницаемым лицом добавил горе-бывший-архонт-денег-без-моры. Чайльд же был слишком шокирован, чтобы возражать.

***

— Что это вообще такое было? Я впервые в жизни увидел в твоих руках мору, настоящую, чёрт возьми, мору! — Я её создал, разве не помнишь? — снова со взглядом невинного младенца произносит Чжун Ли, хлопая длинными ресницами. «Лучше бы он раздавил меня метеоритом», — Чайльд бросает раздражённый взгляд на своего собеседника. Шесть тысяч лет! И никакой сообразительности. Почему он так умён в бесполезных вещах, вроде всего ассортимента сортов шелковицы или различий типов почв, распространённых в разных частях Ли Юэ, но настолько беспомощен в бытовых вопросах? Почему, Моракс? — Ты… знаешь, у нас в Снежной поговаривают, что человек становится неуязвимым, когда притворяется придурком. — Что ты имеешь в виду? На небе уже неторопливо сгущалась синева. Воздух весь сквозил солоноватым запахом моря, а ещё особым летним запахом листвы и цветов, принесённым с горных склонов. С верфи едва-едва доносились грубые мужские голоса, портовые работники тоже потихоньку расходились по домам, к жёнам и детям, где они всегда ощущают себя своими. Их ждут. У них есть дом. У Чайльда Тартальи тоже есть дом. Нет, не так, — у Аякса есть дом. Правда, увы, непомерно далеко. Только члены семьи называли его Аяксом, и он никогда не представлялся этим именем при встрече с незнакомцами. Здесь, в Ли Юэ, он не страдал от вечных холодов и ни в чём себе не отказывал, но что-то было не так. До этого не знакомое ему чувство, однако, пробирающее до самых костей проворнее любого мороза. Как же его называют обычно? Одиночество? Здесь, в процветающей гавани, на заре золотого восточного лета, ему было очень одиноко. Он, уверенный в своих силах, ищущий на скандалов на свою непокорную рыжую голову, на протяжении многих бесконечно долгих дней встречает косые взгляды. Они преследуют его повсеместно, он замечает их на каждом углу. Он видит, как люди, косясь на него, перешёптываются, и из их речи он часто ловит слова «Фатуи», «разрушитель», «зверь». Иронично, что всё это было правдой. Неиронично, что его во время тренировок не готовили к холодной войне со всем народом Ли Юэ. Был ли дом у Чжун Ли? Сложный вопрос. Фактически — да, был. Небольшой одноэтажный дом на горе Тигра, отделанный изящным тёмным деревом и весь заставленный потрясающе красивым древним хламом. Невесомые фарфоровые вазы, расписанные цветочными узорами, тяжёлые статуэтки, изображающие божественных созданий Ли Юэ, толстые книги с пожелтевшими страницами и полустёршимся текстом (нередко на мёртвом языке), камни всевозможных расцветок — его дом больше походил на смесь музея и библиотеки, чем на место, где кто-то живёт. Но особенно дороги были изящные чаши тончайшей работы, вырезанные из белоснежного камня. Иногда Чжун Ли брал в руку одну из них и долго с задумчивым видом смотрел сначала на неё, а потом — сквозь неё. Должно быть, ему тоже было одиноко. А его настоящий дом, где ему было по-настоящему хорошо, навсегда остался в прошлом.

***

«Дорогой Тарталья, Желаешь на грядущих выходных посетить деревню Цинцэ? Пейзажи в её окрестностях очень живописны в это время года. Полагаю, нам обоим следует отдохнуть. Чжун Ли.» Этот архаичный чудак не переставал его удивлять. Выведенные на пожелтевшей бумаге витиеватым почерком строки, подпись с мудрёным вензелем — всё это имело какое-то необъяснимое очарование. Чайльд был совсем другим. Он не станет тратить время на бесполезные красивости, он выполнит всё быстро и по делу. И манерность, изящество Чжун Ли, несовместимое с его твёрдой стихией, завораживали Тарталью. Он будто смотрел и разговаривал с ожившим произведением искусства, персонажем со страниц древних эпосов. Впрочем, так оно и было. Чайльд взял лист белоснежной бумаги, в избытке находившейся в его гостиничном номере, торопливо обмакнул перо в чернила и написал: «Не против составить тебе компанию. Завтра вечером в гавани. Обсудим подробности. Чайльд Тарталья».