Белые лепестки горных цветов цинсинь

В подробности их встречи в порту углубляться не стоит — не произошло ничего примечательного. Разве что Чайльд возмутился, стоило Чжун Ли произнести следующее: — Мы пойдём пешком, однако, если ты устанешь, мы можем воспользоваться телепортирующим устройством. Предвестнику было отнюдь не лестно слышать такие предположения. Он? Устанет? Тарталья только не против потягаться в выносливости с самим Мораксом. Только-только забрезжила заря, а два высоких силуэта уже виднелись у главных ворот Ли Юэ. Пахло свежестью раннего утра. Трава блестела холодной росой, а склоны гор покрывались рассветным золотом. Птицы, несмотря на столь ранний час, уже вовсю заливались пением, и мир, кажется, был воплощением спокойствия. Дышалось легко и свободно: воздух был таким насыщенно-свежим, что, казалось, его можно пить. Тарталья сонно щурился на яркий солнечный свет, пробивающийся из-за гор. С наступлением лета на его лице появлялась щедрая россыпь веснушек, которые он втайне недолюбливал: столь ребяческая черта не вязалась с его образом грозного Предвестника. А ещё в золотистом сиянии зари его волосы казались самим пламенем. — Солнечный свет тебе очень к лицу, Тарталья, — с полуулыбкой заметил Чжун Ли. — Это что, комплимент от самого Моракса? — Обычно людям нравится, когда им делают комплименты. Прошу прощения, если я ошибаюсь. «Всё никак не может привыкнуть к обычаям простых смертных, » — с какой-то добродушной усмешкой отметил Тарталья. Как же ему тактично объяснить, что подобные комплименты от мужчины можно воспринять двусмысленно? Наверное, лучше эту тему отложить до другого раза. — Всё в порядке, Господин Архонт. Пойдём. — Тарталья, я уже не архонт. — Это была шутка. Смертные не воспринимают шутки всерьёз. — Извини, я всё никак не могу полностью привыкнуть к вашим порядкам. Ты прав, нам пора идти.

***

Дорога казалась действительно быстрой. Неторопливые рассказы Чжун Ли об окружающей их местности часто прерывались очередной потасовкой Тартальи с кучкой хиличурлов («Ха, господин Чжун Ли, спорим, я из лука их перестреляю быстрее, чем они это заметят?») и сложно было не назвать их хорошими друзьями. На самом деле оба чувствовали некоторый барьер, стоявший между ними. Чжун Ли — древний бог, повидавший зарождение и гибель целых народов, уравновешенный и стойкий, как камень; Чайльд — юное и пылкое создание, служащее враждебной всему Тейвату Царице. Должно быть, судьба улыбалась, с любопытством глядя на них. Никто не знал, что выйдет из этого странного знакомства. К вечеру они добрались до «Ваншу». Большое здание, будто нанизанное на ось из огромного дерева, горделиво высилось над сверкающей в лучах спускающегося солнца водной гладью. Людей было полно: кто-то всей семьёй уплетал ужин, кто-то сидел напротив собеседника, деловито обложившись бумажками, кто-то стоял, оперевшись на невысокое ограждение, и любовался умиротворяющим видом. — Потрясающе! Никогда здесь не был до этого, — восторженно воскликнул Тарталья. Сейчас он и правда походил на радостного мальчишку со своей широкой улыбкой и веснушками. — Что же, как видишь, ты допустил большое упущение, — улыбнулся Чжун Ли. Тарталья с удивлением заметил, как красиво блеснули его яшмовые глаза, от которых исходило мягкое свечение. Или ему показалось? — Надеюсь, еда тут тоже хороша. Умираю от голода! — Не сомневайся. Думаю, сегодня хороший повод отведать «искушение Адепта». Чудесный вечер, не правда ли? Вечер и правда был чудесный. Путники заняли крайний столик с видом небольшие песчаные островки, раскинувшиеся вдалеке. Чжун Ли в какой-то момент заметил маленький силуэт, мелькнувший на крыше постоялого двора, но тут же скрывшийся в тени. Почему-то он знал, что сегодня он их не побеспокоит. Чжун Ли позаботился и о вине: — Я закажу нам прекрасное белое вино. Обычным постояльцам его никогда не предлагают, однако, у меня есть возможность договориться. Оно мало чем отличается от хорошего мондштадтского вина, но если там в него принято добавлять лилии калла для необычного послевкусия, то в Ли Юэ порой добавляют лепестки свежих цветов цинсинь. Как ты понимаешь, достать их, а тем более качественно приготовить более чем непросто, поэтому такое вино ценится крайне высоко. Я уверен, что тебе понравится. — Ха-ха-ха, Гео Архонт и правда всезанющ! Но главное — вкус, а не составляющие, верно? Вот и посмотрим, господин Чжун Ли, — озорно рассмеялся Тарталья. Чжун Ли с какой-то нежностью посмотрел на этого мальчишку. Как ни странно, он для него бесконечно загадочен и недостижим. Тартальей управляют совсем иные мотивы, чем им, и Чжун Ли порой даже завидовал сквозящему в характере Предвестника легкомыслию. Его век, когда он обращался в желтоглазую девушку или старика-угольщика, уже прошёл. Наверное, Тарталья напоминал ему об ушедших беззаботных годах. Вскоре принесли вино и изысканное блюдо. Тарталья смирился с тем, что он снова выложит за это удовольствие целое состояние, но ему было так хорошо и спокойно, что мора была последним, о чём он сейчас думал. Остаток вечера был проведён за беседами и прекрасной едой (вино и правда оказалось вкуснейшим: цветы цинсинь добавили ему прохладной свежести и благородной горечи), и, когда Тарталья услышал смех (смех!) Чжун Ли, напоминающий бархатистые раскаты грома, его словно прошибло током. «Стоп, это что? Свидание?» В следующую секунду Тарталья отбросил эту мысль, как последнюю глупость, и они продолжили оживлённый разговор обо всём на свете: о путешествиях, горах и море. Единственная неловкая заминка произошла, когда Чайльд задал следующий вопрос, уставившись на руки собеседника: — Чжун Ли, почему ты вечно ходишь в таких длинных перчатках? Летом в них можно помереть, не находишь? — Всему своё время, Тарталья. Быть может, я когда-нибудь тебе об этом расскажу. Когда солнце скрылось за горизонтом и оставило облака догорать над горными вершинами, они разошлись по своим комнатам, условившись снова встретиться на рассвете.

***

— Нет, это просто возмутительно! — воскликнул Тарталья, уставившись на статую Властелина Камня. — Меня на самом деле давно уже мучает этот вопрос. Что это такое? Тарталью в этом изваянии раздражало абсолютно всё: эта вальяжная поза, ленивый вид и… столь навязчиво подчеркнутые открытые части тела. Нет, это точно не Чжун Ли: собранный, аккуратный, сосредоточенный. И это что? Смущение? Тарталья смущался и-за вида голого торса статуи своего спутника? — Тарталья, не хочу показаться надменным, но ты вряд ли поймёшь, каково быть божеством. Считай эту статую одной из моих… обязанностей. Я должен выглядеть на ней именно таким образом. — Видимо, это действительно за пределами моего понимания, — усмехнулся Чайльд. Он взглянул на Чжун Ли и не смог уловить в нём эти высокомерные черты. Это был живой, дышащий Чжун Ли из плоти и крови, выкидывающий бесконечное количество бесполезных, но занятных фактов, Чжун Ли с коллекцией дурацких камней дома, Чжун Ли, вечно якобы забывающий мору. Нет, он не был Мораксом, что крушил каменными копьями морских чудовищ и воздвигал горы. В любом случае, он не показывал эту часть своей сущности, и это одновременно и нравилось, и разочаровывало Тарталью.

***

В воздух взметнулись водяные клинки, и Чайльд закружился в завораживающем жестоком танце, оставляя за собой шлейф из кристально чистых брызг. По дороге на них напал особо свирепый лавачурл, и пришлось отбиваться. Чжун Ли точными движениями раздробил щит монстра в каменную крошку, и Тарталья добивал его прозрачными острыми лезвиями. После перебранки Чжун Ли сразу заметил густо-красное пятно, расползавшееся по предплечью Чайльда: — Нам следует вовремя озаботиться о твоём ранении. В ином случае это может привести к печальным последствиям. — Брось, просто царапина, — с нарочитой беззаботностью усмехнулся Тарталья, но в следующую секунду невольно поморщился: рана, оставленная монстром, была пусть и небольшой, но глубокой. — Тарталья, я не приемлю возражений, — настойчиво и строго произнёс Чжун Ли. — Я предложил это путешествие, и я не хочу, чтобы рана помешала тебе насладиться отдыхом в полной мере. Останься здесь, а я схожу за стеклянными колокольчиками — они хорошо обеззараживают. — Я в состоянии идти! И я сам могу добыть какую-то траву! — Она растёт на крутых поверхностях, тебе сейчас преодолевать такой подъём не стоит. Я скоро приду. Тарталья хотел выкинуть что-то язвительное, но не успел: Чжун Ли быстро скрылся за каменным склоном. Он, самый молодой Предвестник, которого в бою не останавливали даже тяжелейшие ранения, выдерживающий жестокую форму духа, сейчас прохлаждался в тени бамбуковой рощи и ждал, пока сам господин Моракс, великий Властелин Камня, принесёт какие-то цветочки, чтобы обработать лёгкую рану. Решив не терять время впустую, он достал из походного мешка обрывок ткани и принялся приводить свой лук в порядок. Чжун Ли пришёл действительно быстро, держа в руках маленький букет небесно-голубых цветов и какой-то белые платок. — Мне повезло наткнуться на пустующий лагерь похитителей сокровищ и решил позаимствовать у них платок, пользуясь возможностью. Нам следует перевязать тебе руку. — Боже, может, ты мне просто подаришь букет для моральной поддержки, и мы уже двинемся дальше? — выпалил Тарталья, только потом осознав, что он ляпнул. Пришлось неловко замолчать и уставиться на землю, но Чжун Ли, кажется, не обратил внимание на его шутку и попутную реакцию. — Не торопись, мы уже почти пришли. Не пренебрегай своей безопасностью, Чайльд, — серьёзно возразил Чжун Ли. — Боюсь, тебе придётся снять верхнюю одежду. Тарталья опешил. То есть Чжун Ли имеет наглость светить своим торсом на статуе, но на самом деле даже не удостаивает даже снять перчатки, а он должен сейчас перед ним раздеться, чтобы он приложил цветочки ему на рану? Серьёзно? — Знаешь что, я предлагаю просто пойти дальше. Я не умру от потери крови, а если тебе так уж важно, чтобы я уж наверняка пережил столь серьёзное ранение, просто скажи мне, что надо сделать, я справлюсь сам. — В любом случае, мне надо будет перевязать тебе руку. Ты сам не дотянешься. Возражать ему было бесполезно, да и Чжун Ли смотрел на него так недоуменно и невинно, что Тарталья послушно снял то, что нельзя было назвать ни пиджаком, ни рубашкой: это нечто едва прикрывало живот юноши. — Для наибольшей эффективности следует эти колокольчики разжевать. К сожалению, мы не в тех условиях, где мы можем их растолочь, — принялся комментировать процесс врачевания Чжун Ли. — Нет-нет-нет, так дело не пойдёт, — задёргался Тарталья. — С этим я правда справлюсь сам. — Как пожелаешь, — с непозволительным спокойствием ответил Чжун Ли. Неужели он не чувствовал нарастающей неловкости? Тарталья бросил на него испепеляющий взгляд, не возымевший, однако, никакого действия, и принялся жевать цветы. На вкус они были отвратительно горькими, но делать было нечего: Чжун Ли от него теперь по гроб жизни не отстанет. Выплюнув в ладонь получившуюся кашу, он принялся аккуратными движениями втирать её в рану. — Не позволяй лекарству опасть слишком глубоко, мы не обрабатывали траву. «И у него поворачивается язык называть это лекарством?» — Достаточно. Чжун Ли достал флягу с чистой водой и смочил в ней бинт, после чего жестом попросил Тарталью приподнять руку и крепким жгутом перевязал рану. — Так-то лучше, — улыбнулся Чжун Ли. «Лучше бы я всё-таки умер,» — мысленно ответил Тарталья.

***

День уже догорал в лучах очередного потрясающего заката, когда они приближались к Цинцэ. Они вышли к укрытому со всех сторон бамбуком и высокими деревьями алтарю, возле которого стояли маленькие статуи драконов со светящимися глазами. У Тартальи возникло ощущение, что само солнце сочилось в этом сиянии, и, взглянув на Чжун Ли, он заметил поразительное сходство между его глазами и глазами этих драконов. Они вышли на край обрыва, и у Тартальи перехватило дух от открывшейся ему красоты. Поля-террасы деревушки все сплошь были покрыты яркими растениями, которые на закате казались ещё ярче и прекраснее. Он обернулся на шорох: неподалёку от них взмыла в небо стайка белокрылых журавлей. Его глаза блестели от ощущения этого спокойствия, от радости и безмятежности. «Такое последний раз было в Снежной, когда мы ужинали всей семьёй». — Я знал, что тебе понравится. Бархатистый голос Чжун Ли вернул Чайльда в реальность. Он обернулся на него и окончательно потерял дар речи. Он стоял, держа в руке цветок цинсинь. Но что более всего поразило Тарталью, так это, что его руки светились (в прямом смысле!) золотом. «Ты… наконец-то снял перчатки, Моракс». Он был так красив сейчас, ещё красивее, чем обычно: со сдержанной улыбкой, с глазами-янтарями, длинными волосами, концы которых тоже сияли, подобно отголоску солнца. — Солнце тебе и впрямь к лицу, Аякс. Ты поразителен. Аякс?! Он вставил белый цветок в копну огненно-рыжих волос. — Так ещё лучше. Как, чёрт возьми, на это реагировать? Чжун Ли с ним флиртует? — Ты… тоже. Ты тоже очень красивый. Чжун Ли снова рассмеялся мягкими раскатами грома, и Тарталью пробила дрожь. Всё это было абсолютно нереально, это было сном, окутанным золотой дымкой. — Давай поднимемся ещё выше, — Чжун Ли мягко тронул спутника за руку. Тарталья молча кивнул и последовал за ним. Они, сохраняя полное молчание, поднялись на вершину горы и сели на траву. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, вокруг стрекотали кузнечики и пели птицы, и Тарталье казалось, что ничего прекраснее за его жизнь уже не произойдёт. Что он чувствует к Чжун Ли? Дружба? Привязанность? Ветер нежно пустил волну по густой траве, и волосы Чжун Ли взметнулись в воздух. — Можно? Чайльд потянулся к нити, связывающей длинные волосы. Получив молчаливое согласие, он их распустил, и перед ним предстал ещё один, совершенно другой Чжун Ли: с золотыми руками бога, светящимися длинными волосами и горящим взглядом. Они были очень разные, они были полярными противоположностями. Но они оба остро чувствовали своё одиночество. И, кажется, нашли спокойствие и понимание, находясь здесь. На землю уже спустились голубые сумерки, из-за гор неторопливо поднималась луна. — У нас при первой звезде принято загадывать желание, — задумчиво произнёс Аякс. — Хорошая традиция, — ответил Чжун Ли, посмотрев на первую бледную звёздочку, робко сиявшую над горным пиком. И их желания взметнулись ввысь. Чжун Ли задумчиво посмотрел на Тарталью и вкрадчиво начал говорить: — Знаешь, горы часто воспеваются в восточной поэзии. Мне очень нравятся эти строки знаменитого древнего поэта из Ли Юэ:

Вдоль ограды пройдя, выхожу я из западных врат И на запад смотрю, на вершины скалистых громад. Как вздымаются круто хребты — над грядою гряда, Исчезает во мгле бирюзовая даль без следа! *

Потрясающе, правда? Тарталья не мог найти, что ему ответить. Он заворожённо слушал этот вкрадчивый голос, смотрел в глаза, сияющие в свете восходящей луны, и сердце его забилось часто-часто. — Однако, мне по душе и поэзия мастеров из Инадзумы, — продолжил Чжун Ли. — Они пишут удивительно лаконично, но умудряются умещать в несколько коротких строк целую гамму чувств, — он помедлил, отведя взгляд и словно выбирая, какое стихотворение рассказать Аяксу. — Пожалуй, это одно из лучших:

Будем же вместе, Откроем сердце друг другу, Вишня в горной глуши. Только я да цветы в этом мире Знают о нашей встрече.

На его губах заиграла улыбка. Тарталья обескураженно смотрел на Чжун Ли, широко распахнув глаза. «Это и в самом деле свидание? Кто его разберёт, этого Моракса!». Чжун Ли заметил скромный цветок, растущий на самом краю обрыва. Его полупрозрачные лепестки будто отражали сияние луны, и он, как призрак, молчаливо созерцал открывавшиеся ему пейзажи. — Подойди сюда, — тихо позвал Чжун Ли, подходя к цветку. — Знаешь, я обречён на долгую жизнь. Неизмеримо долгую, — Тарталья с беспокойством заметил в его голосе горечь. — И я обречён терять близких людей. Но, поверь, о нашей встрече я не буду жалеть никогда, — он устремил взгляд на хрупкий цветок. — Посмотри: его лепестки почти не имеют цвета. Он невесомый, как лунный свет. Такие цветки цинсинь самые редкие и самые ценные, — он задумчиво сделал паузу. — Я бы очень хотел его тебе подарить, но срывать его было бы варварством. Но я его тебе всё-таки подарю, — сердце Тартальи пропустило удар. Что он собирается сделать? — Я, как хранитель этих земель, сейчас говорю, что этот цветок отныне растёт здесь для тебя. Когда будешь в Снежной, вспоминай иногда, что где-то в горах Ли Юэ в твою честь растёт цветок цинсинь с белыми, как луна, лепестками. Что же это за чувство? Кто же заклинает цветы расти в честь тебя, Аякс? Кто будет поить тебя самым изысканным вином, кто будет беспокоиться о самых пустяковых ранах, кто будет читать стихи при луне? Чжун Ли навсегда останется самой прекрасной и самой таинственной загадкой в его жизни. И в голове Тартальи снова эхом отдались изящные строки:

«Только я да цветы в этом мире Знают о нашей встрече».