freaks

мимо мелькают магазины дьюти-фри, и с каждым неаккуратным шагом, с каждым взволнованным броским взглядом на самых разных людей сердце начинает перекачивать кровь быстрее. из раза в раз. джон не может по щелчку пальцев взять и надумать себе все своё будущее и кучу мелких ситуаций, которые могли произойти с ним через две минуты. в его роду не было почетных гадалок, сильных ясновидящих и других бабусь не от мира сего, а потому даже ему с его богатым воображением сейчас сложно представить, что будет дальше. в настолько стрессовых ситуациях его мозг просто перестаёт работать правильно, сфокусировавшись на одной цели - найти. (найти, зацеловать и никогда больше не отпускать из объятий.) и ведь искать того, кто стал так дорог так долго кажется божьей карой. похоже, вместо крови по его венам, артериям и мелко переплетенным капиллярам стало течь время, так быстро и неугомонно. и концертный костюм уже не кажется таким удобным - швы люрекса трутся и колятся по всему телу, точно уродливый рождественский свитер из колючей шерсти. ‘зачем ты пришёл?’, - откуда-то всплывает в подсознании туманный вопрос, и швейцарец в голове же пытается на него ответить. ‘я не хотел, чтобы ты запомнил меня таким, каким последний раз видел, выходя из номера’, - звучит неплохо. чего-то не хватает, но в целом для оправдания звучит очень даже неплохо. но боже, как же ему надоело оправдываться. с самого детства он пытается доказать что-то кому-то без души. доказать, показать, заставить понять, что он - не тот, кем видится. что он не тот пухлый мальчик с вьющимися волосами, которого часто неприятно подкалывали в школе. не тот, кого любила старая и очень странная учительница музыки за великолепный голос и мягкий, покладистый характер. не тот, кого за эту странную дружбу один раз высмеял весь класс. не тот, кто с тех пор панически боится выступать на сцене, как на автомате каждый раз вспоминая жуткий актовый зал с кучей озлобленных клыкастых гиен, готовых растерзать его до потрохов за малейшую оплошность. и уж абсолютно точно не тот, кто рассказал все эти истории дамиано давиду, участнику итальянской группы, выигравшей чёртово евровидение. и ведь он не смог. не получилось у джона мухарремая доказать всему миру, что неуклюжий зашуганный мальчишка со школьных парт канул в лету, улетел прямиком в тартарары вслед за грешниками и падшими ангелами. но одному человеку ему точно нечего было доказывать. впервые - это чувство парящей на ветре свободы, когда даже пронизывающий взгляд темных глаз дарит спокойствие, такое желанное и непостижимое. чувство, когда по спине не идут мурашки от всепожирающего страха, и он наконец-то не чувствует себя странно ненастоящим, идеальным подарком с красным бантиком сверху. он может свободно дышать, находясь рядом с дамиано. этого просто достаточно. это все, что ему нужно. из белого шума объявлений аэропорта мозг вылавливает фразу о кратковременной задержке рейса в рим. это даёт больше шансов найти и поговорить. хотя бы поговорить. *** —дамиано, а как там твой дурашка? - задаёт неожиданный вопрос виктория, уставшая сидеть на одном месте в ожидании приглашения на регистрацию. задержка застала группу врасплох, но провести время они решились хоть с какой-то пользой - закупка в магазинчиках без таможенных пошлин казалась идеей неплохой. недовольного с утра давида оставили смотреть за вещами. —никак, вик. иди лучше прогуляйся, - с ноткой раздражения в голосе отвечает он, сжимая свободную руку в кармане в кулак. лента инстаграма до чертиков надоела, такая одинаково разная везде, и телефон так и хочется кинуть в ближайшую стену. но вместо этого он лишь блокирует его, кладя свою ладонь на ладошку виктории, которую она в знак молчаливой поддержки положила ему на плечо. —спасибо, - только и может сказать он, прежде чем его подруга выйдет из путающих рядов железных стульев и уйдёт из поля зрения. это так… сложно. давида разрывает изнутри чувство стыда, злости на самого себя и гнусного, вспарывающего душу отчаяния. путаница эмоций горячим комком оседает где-то под рёбрами, неприятно давя и удушливо отдаваясь в горле. его дурашка наверняка места в себе не находит, стараясь не сорваться на гортанный крик сорванных связок и соленые разводы по щекам. это больно - думать (знать) об этом - как ощущать впивающиеся в сердце тысячи хирургических иголочек, препарирующих без наркоза. и не создало бренное человечество таких легальных баночек с лекарствами, способных унять бушующую душевную резь. а может, и не нужны они вовсе? ощущать боль - быть живым. быть настоящим. не этого ли так хотел абсолютно сломленный мухарремай? не о том ли так мечтал в крепких объятиях итальянца в покровительстве голландских рассветов? может, это и пойдёт ему на пользу. да, со временем он осознает это, точно-точно будет благодарен и когда-нибудь напишет чувственное сообщение в директ, подробно и в красках излагающее додуманные мысли. но почему он должен быть благодарным за то, что его бросили в самый неподходящий момент? какая же это все таки надоедливо двоякая ситуация. все решения и мысли сливаются в один вечный поток, кружащий по одному и тому же пути, выход из которого не найдет даже лара крофт, потому что его нет. потому что он настолько привязался к джону, к его утонувшему солнцу, что любой выход будет казаться дамиано чистым насилием по отношению к швейцарцу. и поэтому он с беспокойными постукиванием туфли о кафель продолжает ждать самолёт и того, что будет дальше. время поджимает. ‘вы где?’ - строчит тонкими пальцами дамиано дефолтное сообщение в общий чат. ‘неси свою жопу к бакалее, вик, похоже, сломала руку’ - до него быстро доходит ответ, от которого в голове застывает непонимание происходящего, а где-то в груди начинают мельтешиться мерзкий липкий страх. давид оставляет сумки и сломя голову уносится в злосчастную зону дьюти-фри. он быстро находит толпящуюся над девушкой кучу людей и лежащего рядом… джона. только завидев знакомое лицо среди других, слившихся воедино в жалеющем гуле голосов, мухарремай поднимается с пола, терпя изнуряющую боль в колене, и смотрит на дамиано с безнадежной надеждой, глаза в глаза, так отчаянно и надрывающе. ‘зачем ты пришёл?’ - на кончике языка плещется только один вопрос, так иронично повторяющий вопрос джона в ту финальную ночь. мухарремай поднимает с пола и викторию, аккуратно держа ту за талию и затем передавая ее в ожидающие руки итана и томаса. они относят ее на ближайшую скамеечку и стараются достучаться на чистом английском до местной сотрудницы, что им нужен врач. вот и настало время поговорить. джон на ватных ногах подходит к дамиано, не прерывая их небольшую игру в гляделки. разница в росте имеет значение, и теперь он стоит прямо перед давидом, исподлобья смотря на него растерянно-уставшим взглядом. только руки итальянца, осторожно обвившие тело мухарремая, смогли прекратить игру. тот будто обмякает в чужих, но таких желанных объятиях, заметно расслабляясь и выдыхая в ткань дорогого пиджака. толпа теперь стоит вокруг них. —зачем ты… —зачем я пришёл? - трясёт кудрями джон, поднимая голову вверх. - я не хотел, чтобы ты запомнил меня таким, каким последний раз видел, выходя из номера. это так… мило. мило с его стороны. узнать время, притащиться в аэропорт в концертном костюме, который явно был не самым удобным, просто чтобы знать, чтобы сделать так, чтобы его не запомнили, как заплаканного мальчишку в ворохе смятых простыней. так мило и так неутешительно. дамиано просто нечего ответить. он просто тупо, в упор смотрит на его джона, которого он готов принимать, охранять, обожать до дрожи по позвоночнику. он просто целует его, игнорируя восхищенную толпу и лыбящихся в сторонке одногруппников. целует, нежно и горестно, умоляя отпустить его грехи на слабый морской ветер. —вот он я, в центре внимания, теряю свою религию. всего лишь строчка из какой-то песни, так вовремя всплывшая в памяти. но все в точности соблюдено - они в центре внимания разгорячившийся кучки людей, привлекающей взгляды звонкими криками; и религия, его религия, такая до боли в грудной клетке ласковая и грустная. и он ее теряет. именно теряет, прямо сейчас, прямо в этом зале под монотонное чтение расписаний из огромных колонок. но им пора уходить. —пожалуйста, передай виктории, что я случайно налетел на неё, - смущённо шепчет швейцарец почти на ухо, немножко расстроенный этой ситуацией и уж точно недовольный тем, что ранил бедную басистку группы. —ладно уж, - усмехается дамиано. и они действительно расходятся, в последний раз протягивая друг другу руки, как будто заново сотворяя адама. не оборачиваясь друг на друга, но все так же не выпуская из мыслей неловкую, полную бьющей через края любви сцену. это ли значит ‘чувствовать себя живым’? несомненно да. —я бы сломала вторую руку, чтобы ещё раз увидеть это. *** спустя пару недель джон получит посылку с билетами на швейцарский гастрольный концерт, пропуск в вип-зону и толстовку из новой коллекции с названием группы, насквозь пропахшую сигаретами, одеколоном и дамиано давидом. джон мухарремай определенно чувствует себя настоящим.