La lumière

- Какаши, - Цунаде глазами уставшими следит за нервными, так не похожими на него, передвижениями, - Какаши, пожалуйста, мы же волнуемся, - ответом ей служит только острый взгляд темных глаз и обнажившиеся клыки, женщина вздыхает тяжело, потирая переносицу и, наконец, не выдерживая, кулаком по столу ударяет, от чего несчастная древесина, едва слышно, скрипит, - Хатаке! - Цунаде-баа-чан, все хорошо, ну, – Наруто появляется неожиданно, входит бесшумно, проскальзывая юркой лисой в комнату и аккуратно пристраивается за плечом Хокаге, втирается, вплавляется в него, будто так и надо, будто его место сейчас и на долгие годы там, кутаясь в темно-синюю юкату и кривовато, неуверенно улыбаясь женщине. Шея его расцвечена черными, в синеву, узорами укусов-поцелуев, среди которых ярко выделяется темно-красный цветок метки. Цунаде замечает, Цунаде закрывает глаза, Цунаде тяжело вздыхает, в который раз за этот долгий-долгий день, и, наверное, впервые молится всем известным ей богам. Это не то, на что они рассчитывали и предполагали, это не то, что должно было случится и она, взрослая женщина, прошедшая войну, терявшая дорогих сердцу людей – совершенно не знает как ей быть дальше. Все решает за нее Шестой - скалит зубы, пригибается, будто перед прыжком и низко, утробно рычит на женщину, которую уважает и, которая, в данный момент представляет угрозу, он отталкивает Узумаки все дальше и дальше от нее, в безопасную для них обоих, по его мнению, нору. Цунаде сдается, глядя на это, поднимается со стула аккуратно, этот бой ей не выиграть. - Ладно, хорошо Какаши, - она выставляет перед собой открытые ладони и начинает пятиться назад, под довольное порыкивание беловолосого мужчины, - нам , в любом случае, предстоит разговор, надеюсь, ты это понимаешь, – с тихим хлопком за ней закрывается дверь, выдыхают Анбу, расслабляется Хогаке и… - Нэ, сэнсэй такой глупый, - смешок за спиной тихий, влажный, горячий, такой правильный. Какаши поворачивается резко и замирает... Наруто смотрит на него прямо, упрямо, открыто, уязвимо в своей силе и не отводит взгляд шалых глаз. Тепло усмехается, светится, тянется всем телом навстречу, касаясь рукой лишь пышущего жаром предплечья с татуировкой. Какаши смотрит, смотрит, смотрит в ответ… И утопает. В этой лазури глаз, в шевелении влажных губ, в поцелованной солнцем коже, в этом запахе прелой листвы, холодного ветра, осенних дождей. Его затягивает в эти расширенные зрачки и он тонет, захлебывается и даже не старается выплыть, зачем? Скользит, замирая ежесекундно, пальцами по метке, алеющей среди черной синевы на шее и тут же, не сдержавшись, повторяет путь языком, собирая запах и вкус на свои рецепторы, под тихое фырканье и сбившееся дыхание. Мой, мой, мой. Мысли вязкие, тягучие, сладкие, как патока, и разум Хатаке вязнет в них, без шанса выкарабкаться. - Альфа, нет! – из дурмана его вырывает резкий окрик и руки, которые упираются в плечи и отталкивают. Он рычит недовольно, щерится, скалится, оглядываясь в поиске врагов и тут же затыкается, давится, захлебывается рыком и недовольством, напоровшись, как на нож, на потемневшую, возмущенную синеву глаз напротив. Первым желанием хочется заскулить и поджать несуществующий хвост, он не понимает почему его не принимают, следом идет гнев – он в своем праве, метка на шее тому доказательство, затем его лица касаются шершавые подушечки пальцев и он опять пропадает в густом мареве чувств, мыслей, ощущений, как зверь ведет носом, чувствуя будоражащий запах, и реагируя на движения скорее, а не на слова. - Какаши, пойдем, - Наруто глаза щурит, отталкивая осторожно, нежно, ласково, руки Хатаке со своих бедер, поправляя юкату, оглядываясь на замерших по периметру помещения бойцов Анбу - те безлики, бесстрашны и бесстрастны, стоят как истуканы, замерев, охраняя. Нервируют, смущают. Наруто тянет его за холодную, нервно подрагивающую ладонь прочь, от этой яркости ламп, холодности людей, нервенности, туда, где царит полумрак, где уже смешались их запахи, где одеяла кучей, а подушки давно валяются на полу, где можно закрыться от всех дверью и сделать вид, что остальной мир не существует. Какаши толкает его на кровать, смотрит остекленевшим взглядом, кусает за розовеющую коленку, оставляя очередной след, довольно жмурится, щерится, скалится на тихий стон в ответ, такой чувственный, довольный, удовлетворённый. Скользит языком ниже, раздвигая бедра, устраиваясь меж ними, одну ногу закидывая на плечо и замирает, разглядывая. Наруто разметался по постели, яркий, жгучий, кусачий, нежный. Для него, ради него. Довольный, расслабленный, такой доверчивый. Смотрит прямо, прикусывает нижнюю губу, разводит бедра шире, предлагает себя. Потрясающе. Запах его все гуще, сам он все мягче в руках, тает, растворяется в объятьях и лишь тихо, сладко стонет, когда Какаши толкается в жаркую, влажную, узкую глубину, покоряя, завоевывая, опять. Хорошо. Правильно. Так как надо.