Стань моим светом во тьме беспроглядной

      Всё чаще с приближением вечера Есенин ощущал липкий, безудержный страх, и сегодняшний день не стал исключением. Он хотел было выбежать на улицу, залететь в ближайший кабак и напиться в нём до беспамятства, лишь бы не было так жутко, но тут его накрыла паническая атака, сковавшая всё тело и не позволяющая пошевелиться. Поэт дрожал под тонким одеялом, уткнувшись лицом в подушку, и не мог даже встать, чтобы закрыть окно, из которого дул промозглый осенний ветер. Сергей скрывался от преследования сотрудников ОГПУ, из-за чего за последнее время поменял бессчетное количество адресов, но всё равно рисковал быть пойманным и приставленным к стенке в любой момент. Он ощущал себя загнанным в ловушку зверем, который рано или поздно будет убит. Чёрный человек, плод его беспокойного воображения, начал являться к нему после того, как чекисты открыли на него охоту — в начале изредка, потом всё чаще и чаще, и, в конце концов, его ночные визиты сделались регулярным явлением. Поэт всей душой ненавидел его, и в то же время до безумия боялся; его омерзительный хриплый шёпот над ухом был слышен каждой ночью, в результате чего Есенин страдал от бессонницы по несколько суток, пока, обессиленный, в конце концов не забывался тревожным сном посреди бела дня.       Его единственным спасительным оплотом в этой безвыходной ситуации стали — кто бы мог подумать! — мысли о Владимире Маяковском. Есенин не понимал, почему он стал так часто думать об этом футуристе, почему цеплялся за него, как утопающий за спасательный круг, но факт оставался фактом — эта хмурая глыба была его единственным лучом света среди сплошного мрака. В минуты отчаяния, когда страх сковывал его полностью, ему хотелось лишь одного — прижаться к широкой груди Маяковского, раствориться в его крепких объятиях и почувствовать себя впервые за долгое время спокойно и защищённо. Но он, конечно, об этом никогда не узнает — гордость не позволяла Серёже заявиться к своему литературному оппоненту и признаться в том, как сильно он в нём нуждается.       Внезапно раздался настойчивый стук в дверь. Есенина прошибло холодным потом. — Это они!!! — пронеслось в голове. Умирать не хотелось. Сергей затаился, стараясь не дышать, но сердце билось так, что, наверное, было слышно даже проклятым чекистам за дверью. Вдруг в мыслях возникли жгучие карие глаза Маяковского, безумно красивые и манящие, его низкий голос и насмешливое «балалаечник»... Сейчас, в трёх шагах от гибели, Есенин горько пожалел о том, что пошёл на поводу у проклятой гордости, что так и не признался Володе в своих... Чувствах?! Неужели это нечто большее, чем странная привязанность? Стук в дверь продолжался. Сердце колотилось, как бешеное; во рту пересохло, тело бывшего имажиниста била мелкая дрожь. Сейчас его убьют, и футурист никогда не узнает о том, как тянулся к нему деревенский поэт в последние дни жизни. Лицо Есенина обожгли хлынувшие из глаз слёзы. Всё, это конец... — Открывай, балалаечник! Хорош придуриваться! — раздался вдруг из-за двери знакомый голос. Неужели?... Маяковский продолжал горланить, а по лицу Есенина всё ещё текли слёзы, но уже не от страха, а от облегчения. Это не ОГПУшники заявились, чтобы отправить его на тот свет, это тот, кто сейчас больше всех ему нужен! Есенин кинулся к двери; открыв её, он убедился, что на пороге действительно стояла двухметровая глыба. — Володенька... Ты пришёл. Серёжа улыбнулся сквозь слёзы и прижался к Владимиру, продолжая всхлипывать. Он ожидал насмешек и колкостей, но вместо этого мужчина прижал его к себе и запустил руку в его потускневшие кудри, ласково потрепав их. — Ну, чего ты? — Маяковский успокаивающе поглаживал его по спине. — Совсем расклеился, Есенин, совсем плох стал. Пора взяться за тебя, как следует, иначе пропадёшь. Более-менее успокоившись, Сергей, наконец, оторвался от футуриста и посмотрел в карие глаза, что так ярко промелькнули в его сознании перед, как ему показалось, неминуемой смертью, и улыбнулся слабо, но всё же отдалённо похоже на ту солнечную улыбку, что сияла на его лице в лучшие его времена. — Напугал ты меня, Володь. Я уж подумал было, что это проклятые душегубы пришли за мной! — Они не тронут тебя, Серёжа. Я не позволю, — твёрдым тоном ответил Маяковский. На душе Есенина стало так тепло и хорошо, как не было, казалось бы, целую вечность. Страх отступил — в присутствии Володи ему не было места в его душе. Пока он ставил чайник, Маяковский закрыл окно, положил на стол чай и пирожки, и, заглянув в холодильник, почти убедился в своих подозрениях — он действительно был пуст, но алкоголя в нём, как ни странно, не было (впрочем, от Сергея не несло спиртным, и он, похоже, был абсолютно трезвым).       Какое-то время мужчины пили чай молча, но это молчание не было неловким — скорее даже наоборот, довольно уютно было сидеть вот так и молчать вместе с человеком, с которым на протяжении своей поэтической карьеры гавкаешься на публику. Первым заговорил Володя, настойчиво протягивая Серёже пирожок. — Ешь, давай, а то превратился в скелет. Есенин отрицательно помотал головой, опустив глаза; Маяковский нахмурил брови. — Володь, спасибо тебе, что пришёл. Ты не представляешь, как ты мне нужен сейчас. Да, именно ты, и никто больше, — Есенин поднял на футуриста голубые глаза. Он был немного в шоке от собственной откровенности, но после того, что он пережил за те минуты, показавшиеся ему вечностью, решил, что надо говорить о своих чувствах, пока не поздно. Владимир удивился этим словам, но не подал виду. Он накрыл его ладонь своей ручищей, отчего по телу Есенина пробежала сладкая дрожь. — Не мог я тебя оставить. Народ не простит, — слегка усмехнувшись, сказал он. — Серёж, я не думал, что скажу это когда-нибудь, но ты талантливый поэт, хоть я и не принимаю этот ваш имажинизм. — Я ушёл из имажинизма, — ответил Есенин, а про себя отметил, как володины слова о его таланте приятны ему, — несколько месяцев назад. И никому из друзей я не нужен теперь, все они только пили за мой счёт, а как только у меня появились проблемы, они все посмывались, как будто их и не было вовсе. Никому, кроме тебя, нет до меня дела, — Сергей грустно улыбнулся и сделал глоток горячего чая. — Я говорил тебе не раз, что от Мариенгофа и ему подобных следует держаться подальше, — Маяковский вздохнул, — теперь ты и сам понял, что к чему. Обычно хмурый и собранный футурист, эта непробиваемая глыба и ярый сторонник революции сейчас предстал перед Есениным абсолютно в другом свете. Он казался таким человечным, простым и домашним, что-ли... — На самом деле, мне нравится оригинальный стиль твоих стихов, и среди них есть те, которые задевают что-то в моей душе. Но уж точно не те, что про революцию, — Володя закатил глаза, — и ты сам не та бессердечная глыба, какой хочешь казаться, — губы Есенина снова тронула озорная улыбка, на бледных впалых щеках проступил румянец. — Покойник оживает на глазах, — констатировал Маяковский, — скажи, что с тобой произошло, что ты довёл себя до такого состояния? Я вначале думал, что ты пьёшь, не просыхая, но, судя по всему, дело не только в этом. За окном уже был поздний вечер, и если бы не Владимир, лежал бы сейчас он, боясь пошевелиться, под неизменный мерзкий шёпот своего ночного мучителя. Есенин вздохнул; на его лицо опять упала мрачная тень. — Чёрный человек на кровать ко мне садится... Чёрный человек спать не даёт мне всю ночь, — отстанённо произнёс он, глядя не на Маяковского, а куда-то сквозь него, — он начал ко мне приходить, когда я узнал о том, что меня преследуют, что меня могут убить в любой момент. Мне так страшно было одному, — Есенин повесил голову, — у этого отвратительного существа моё лицо, он — воплощение моей тёмной стороны. Маяковский внимательно слушал, не перебивая. Он снова накрыл его руку своей, слегка сжав. — Если хочешь, я буду рядом. Нельзя тебе сейчас одному оставаться. Есенин благодарно сжал его руку в ответ и улыбнулся. Когда чай был выпит, а все пирожки съедены (Есенин только сейчас понял, как проголодался — ещё бы, ведь он ничего не ел уже который день!), поэты легли спать. Вначале Володя хотел расположиться на диване, но Серёжа посмотрел на него умоляющим взглядом. — Пожалуйста, ляг со мной. Эта нечисть не придёт, если ты обнимешь меня. Маяковский лёг рядом с ним, накрыв их обоих одеялом и обняв Серёжу. Тот уткнулся ему в грудь и прошептал: — Спасибо тебе за всё. Владимир ничего на это не ответил, только крепче прижал его к себе. Какой же он всё-таки мальчишка, хоть и младше его всего на каких-то два года! Вскоре они уснули спокойным и крепким сном, согревая друг друга своим теплом. Это была первая за очень и очень долгое время ночь, когда Чёрный человек не побеспокоил Есенина.