parla

А шумно-то как, Санта Мария! Нет, Дамиано не слыл любителем тишины и покоя, отнюдь. Он обожал хаос, жил им, дышал его красочными проявлениями в окружающем мире, но хаос правильный, наглый и развязный, а не вот это вот всё: красная ковровая дорожка маняще встречала постепенно прибывающих участников Евровидения 2021, а вместе с ней их нетерпеливо ожидали несметные толпы надоедливых журналистов со своими заезженными слабоумными вопросами. С похмелья так не тошнит, как от этих искусственных улыбочек и двуличных взглядов. Но Давид тоже не так прост. Он умеет веселиться, даже в таких издевательских условиях способен навести суету. И это тщедушное мероприятие — не исключение. Пока остальные участники группы изо всех сил пытаются не упасть в грязь лицом под чутким дулом вездесущих камер, Дамиано спокойненько себе, да и совершенно ненавязчиво, оценивающе глядит на своих потенциальных конкурентов, беспрестанно шныряющих из стороны в сторону, лишь изредка вставляя парочку дежурных фраз для разрядки начинающей угнетать атмосферы затянувшегося до бесконечности интервью. Вот, симпатичная девушка из Азербайджана летящей походкой проскользнула мимо, не забыв при этом одарить итальянца обворожительной полуулыбкой. Немного позже в нескольких метрах от Давида очутилась представительница Украины, с каким-то чудным предметом в руках, который отдалённо мог бы напоминать микрофон, при этом она самозабвенно выражалась на совершенно непонятном для итальянцев мелодичном языке, видимо, шутливо беседуя со своими коллегами в процессе импровизированного репортажа. Девочки, девочки, девочки.. какое однообразие. Дамиано не был бисексуалом, ему не нравились парни в контексте постельных забав, но в последнее время что-то внутри волновалось и кипело, взор всё чаще и всё неконтролируемее останавливался на крепких мужских плечах, скользил ниже, оценивающе оглядывая мощные спины и, наконец, падал на самое сокровенное — крепкую задницу. Так и случилось сейчас. Давид даже понять ничего толком не успел, как поймал себя на бессовестном рассматривании аппетитной пятой точки какого-то кудрявого брюнета. Довольно пухлого телосложения юноша своими пышными формами напомнил Дамиано девушек эпохи Возрождения: красивых, здоровых и, что самое главное, в теле. Ох, как же ему надоели эти костлявые модели, которые из каждого угла на каждой приличной (и не очень) тусовке вешались ему на шею. Как он истосковался по настоящему, природному, красивому. Хотелось чего-то плотного, вкусненького и сочного. Прямо как тело этого милого мальчика, который в данный момент о чём-то увлечённо беседовал с интервьюером, при этом так изящно и грациозно жестикулируя красивыми аристократичными пальцами. Юноша изредка поворачивал голову в сторону от камер, так, что рассматривающий его пристально представитель Италии мог вполне достаточно насытиться созерцанием, без приувеличений, идеального профиля: прекрасный, фактически античный нос с горбинкой, глаза, кажется, карие, приторный взгляд, как латте с солёной карамелью, а губы.. схожи с лепестками роз, невинные и девственные. Какой он, должно быть, податливый и мягкий... ммм-ахаа. У Дамиано, уж поверьте, глаз на эти все дела набит так, как ни у одного художника на пропорции не набит, вот что. Сразу заметно по алым пятнам румянца на щеках и лёгким нервным покусываниям собственных губ кучерявого мальчишки, что тот ни разу в своей жизни не целовался, не говоря уже о чём-то большем. Такие люди всегда вызывали в душе горячего итальянского парня животное желание заклеймить, испортить, сломать. И этот случай не был исключением. Если пару секунд назад Давид был немного сбит с толку собственным бесстыдством, то теперь он даже с каким-то вызовом упорно начал прожигать в кудрявом парнишке импровизированную дыру. И тот, видимо, это волей-неволей ощутил-таки. Юноша бросил беглый, потерянный взор через плечо и их взгляды, несмотря на достаточное расстояние и нескончаемый поток людей между, встретились. Дамиано сразу же сообразил кое-что и слишком уж вызывающе закусил губу, при этом показательно пробегаясь глазами по всему телу бессловесного собеседника. Мальчишка будто бы ахнул даже: красивый рот чуть-чуть округлился, приняв слегка удивлённое выражение, и без того большие глаза расширились ещё сильнее, а на лоб упала упругая кудряшка, как результат небрежного касания пухлой ладони к собственным волосам. Видимо, Давид уж слишком по-животному оценивающе разглядывал его, иначе чем ещё могла быть обусловлена такая нервная реакция этого милого существа? Вот чудо. Он вообще с этой планеты? Слишком чистый, слишком невинный. Слишком ангел. Испортить, сломать, подчинить, влюбить, а потом бросить. Да. Определённо. Дамиано облизнулся хищно, решив действовать. Сейчас. Но. — Блин, чувак, ты вообще с нами? — нахмурив идеальные брови спросила очутившаяся рядом девушка. Итальянец от неожиданности вопроса резко тряхнул головой из стороны в сторону и уставился на неё тупым взглядом. Виктория в ответ уверенно схватила его за руку, доминантно утягивая ближе к островку, в чертах которого происходило их монотонное интервью длинною в вечность. — Так, красавица моя, слушай сюда, — Давид заставил их пару остановиться, поместив свою ладонь на её изящную талию, в ответ на что девушка лишь скрестила руки на груди и вопросительно приподняла бровь, предчувствуя очередную глупую выходку со стороны коллеги, но шёпот приблизившегося к её уху парня слушала довольно внимательно, — Я только что выносил в своей гениальной голове план по установлению нашей эпатажной репутации в этой обители прилизанности и псевдопорядка. Даёшь добро? Ответом на сей риторический вопрос послужил насмешливый взгляд со стороны Де Анжелис: с каких это пор Давиду добро давать нужно? Дамиано. Давиду. Добро давать. Аха. — Вали уже, стратег недоделанный, тут от тебя толку никакого. Только концертный зал не взорви и не убей никого, — она легонько подтолкнула его в противоположную от их группы сторону, одарив напоследок едва заметной усмешкой, а сама при этом без всякого напряжения снова внедрилась в пояснительные лекции Итана и Томаса для вечно требующих сенсаций журналистов. Внезапное исчезновение и без того молчавшего всё время Дамиано никого не смутило. —... и вы, несомненно, в полной мере прочувствуете всю палитру тех искренних эмоций, которые рождаются внутри меня, когда я...— Джон явно смущался, ломал руки и по-детски так опускал взгляд, старательно подбирая каждое слово для правильного преобразования мысли в фразу. Сбил его с толку этот всплеск странных ощущений, накативших при столкновении взглядов с этим.. нахалом. Красивым таким. Искусителем. ""Ах, нет, Мухарремай, соберись!" Джон, едва заметно расслабил воротник винтажной рубашки с рукавами-фонарями и всеми силами попытался абстрагироваться от ненужных мыслей. Сейчас важнее всего себя зарекомендовать, подать правильно и красиво, а для этого нужно безмерно тщательно следить за каждым собственным словом и жестом. От камер ведь ничего не спрячешь, остаётся надеяться только на собственное самообладание. — так вот, кхм, прочувствуете весь этот пульсирующий сгусток эмоций, роджающихся во мне, когда я... Ааах! — звонкий, струящийся голос неожиданно даже для самого Мухарремая выдаёт вместо адекватного окончания фразы что-то больше похожее на стон. Джон вмиг вспыхивает. Его только что шлёпнули по заднице. Причём, довольно нагло и звонко. Под прицелом десятка записывающих камер. Ну просто прекрасно. Швейцарец на каблуках разворачивается к источнику абьюза за четверть секунды, но, совершив это необратимое действие, оказывается в паре сантиметров от дьявольски красивого лица. Это он. Искуситель. — .. когда ты называешь меня папочкой? — заканчивает за него пресловутую фразу Дамиано и усмехается победно, будто бы уже выиграл. Джон не сдерживается, слишком уж сильно бьет по самолюбию вся нелепость сложившейся ситуации, и отвешивает итальянцу звонкую пощечину от всей своей широкой швейцарской души. Но не тут-то было. Давид без всяких шансов на сопротивление одной рукой цепко и больно перехватывает его запястье, а второй уверенно хватает за выгодно подчёркнутую серо-голубыми брюками с высокой талией линию бёдер. Глазами своими порочными в его невинные глаза впивается и насилует, насилует, насилует прожигающим взглядом. Сколько времени проходит, никто из них не может сказать точно. Где-то вдалеке слышны гнусавые голоса журналистов и бесконечные вспышки фотоаппаратов, громкие возгласы и топот шагов. Мальчишка явно ошарашен, не вырывается даже, смотрит, глаза краснеют и отчего-то предательски быстро наполняются влагой. — Я буду твоим Давидом, а ты — моим Голиафом. — чеканит Дамиано и резко освобождает Джона из мёртвой хватки. Смотрит секунды две, как старательно сдерживаемая доселе слеза всё-таки скатывается по нежной коже розовой щеки Мухарремая и демонстративно круто развернувшись на сто восемьдесят градусов, так, что швейцарца даже ветром обдало от такого молнеиносного телодвижения, удаляется прочь. Джон разбит. Его нежная душа подавлена таким публичным унижением и он уже не сдерживает стремительно бегущие из глаз дорожки горячих слёз. — Je suis.. Ah, — юноша предпринимает попытку вернуть интервью в былое русло но черта уже пройдена. Он чувствует, как предательски подкашиваются ноги, как бешенно стучит собственное сердце — Простите... — на одном дыхании выпаливает он, в следующую секунду уже стремительно удаляясь в сторону собственной сопровождающей делегации под пристальным взглядом смеющихся глаз итальянца. Ну что ж, начало положено.