parla

Мухарремай уже второй десяток минут подряд пальцами нервно теребит декоративную ленту на рукаве собственной концертной блузы. Блестящие камушки здóрово вбирают в себя бóльшую часть дурных мыслей и ненужных чувств. Он степенно ждёт своей очереди в репетиционном зале под насыщенные биты одной из множества "хитовых" финальных песен и, стало быть, стоило бы все свои душевные стремления направить на сосредоточенную разминку во благо выполнения субтильной хореографии, естественность которой отыгрывала немалую роль в общем восприятии зрителем конкурсного номера от Швейцарии, но у внутреннего мира Джона Мухарремая на этот счёт были совсем иные планы. Полуфинал он оставил позади, уверенно шагнув в последний этап телевизионного конкурса благодаря колоссальной симпатии со стороны голосовавших людей. Такая маленькая победа над своими несметными загонами дала юноше силы, столь нужные в последующей борьбе за то, ради чего, собственно, все в этом зале и собрались. Кубок победителя — вожделенный символ победы над собой в пользу родной страны. Но вместе с внезапным подъемом на швейцарца так же внезапно обрушилась тяжесть неизбежного. В финале ведь будет выступать группа Måneskin в амплуа представителей Италии. Солистом же её слыл Он. Никто иной, как Дамиано Давид. После злополучного инцидента, произошедшего с не слыхàвшим о понятиях личного пространства и приличного поведения нахальным рокером-итальянцем прошло уже несколько дней, а Джон всё ещё не смог полностью переступить через то и дело время от времени внезапно начинающую зиять в голове картину собственного глупого участия в пошлой авантюре. Как девушка вспыхнул, ну что за слабость. Нет, чтобы без лишних растерянных взглядов и податливо-мягких, несмелых движений в руках нахального конкурента сразу же сориентироваться и, на худой конец, самому предотвратить все последующие попытки публичного унижения. Ах, да кого он обманывает. Джон никогда не думал да и подумать не мог о том, что нечто подобное может произойти с ним даже предположительно, не то, что в реальной перспективе на всемирно известном конкурсе единения народов в музыке. Какая-то дешёвая комедия. В наивной душе теплилась надежда на чудесное пробуждение от нещадных эмоций того дня, но жизнь, как известно, не сказка, здесь лист не скомкаешь, дабы новый начать, не получится так. Что уж там, ментально Джон умел себя контролировать, по крайней мере он так думал, пока не вернулся вечером в собственный гостиничный номер и не посетил несколько ссылок, которые сбросил один из представителей делeгации его страны. "Слёзы Джона — не просто псевдоним, а будничная действительность", "Представитель Швейцарии Gjon's Tears не метафорично продемонстрировал миру свои слёзы на конкурсе Евровидения" и каждый подобный выброс оригинальных новостей от разных пресс-служб был сопровождён довольно интимными фотографиями нескрываемых оголённых чувств юноши. Покрасневшие веки, искусанные губы и влажные дорожки на щеках в сумме составляли довольно жалкий образ и отнюдь не добавляли Джону уверенности в собственном сценическом имени. В тот вечер он был как никогда близок к настоящей истерике, но случилось неожиданное. Одно из кричащих оглавлений некой статьи неожиданным образом нахально бросилось в глаза, демонстрируя красочные словосочетания — "Представитель Италии Дамиано Давид обнажил настоящие слёзы швейцарского исполнителя Джона Мухарремая", свидетельством под интригующим текстом служила довольно профессиональная, взятая с выгодного ракурса качественная фотография их слияния, на которой Давид непозволительно близко склонился над прогнувшимся в талии Джоном. Слишком близко. От нахлынувшей в один миг прострации швейцарец даже не заметил в конкретный момент происшествия, что между их губами оставалось буквально несколько миллиметров. Какой до жути пошлый конфуз, который теперь, конечно же, расползётся по миру в качестве ненужных сплетен и предположений. Джон принялся усиленно прокручивать прошедшую сцену с удвоенным вниманием, но уже спустя несколько минут немых возмущений ум юноши невольно вернулся к источнику всей этой неурядицы. Дамиано, значит. Против собственной воли Мухарремай попробовал злополучное имя на вкус, едва слышно прошептав его в ночной тишине отельного номера. Дамиано Давид, змей-искуситель. Следовало признать, что огненное имя это до одури правильно обхватывало целостную фигуру горячего итальянца. Подобно пламени из пасти дракона оно в симбиозе с внешностью Давида буквально обжигало девственное нутро мальчишки одной только мыслью о Нём. В подавленном состоянии и нешуточных разногласиях с собственными непонятными даже самому себе эмоциями, неприятно пощипывающими осколки здравого рассудка, в попытке оставаться сильным и непоколебимым, со сбившимся с привычного ритма и впечатлённым реалиями окружающего мира сердцем, с зарождающимся предчувствием неизбежного в груди Джон бессильно отбросил телефон на расположенный у противоположной стены диван и, на эмоциях не раздевшись даже, как обиженный ребёнок, накрывшись практически с головой снежно-белым одеялом, в защитной позе прижал колени к лихорадочно вздымающейся груди и со всей силы зажмурился. Не думать о Дамиано. Не думать о Дамиано. Только не думать об этом чертовски красивом, мать его, Дамиано. В этой игре он проиграл. Остаток ночи Джон провёл в атмосфере усиленного интернет-сёрфинга: за просмотром всех имеющихся клипов итальянской рок-группы Måneskin, изучением фотографий участников и, в особенности, одного из них. У которого имя на букву Д начинается. Угадайте, в общем, о ком речь. Сейчас же от одной лишь мысли, неумолимо напоминавшей о предстоящей в будущем встрече в финале конкурса Джон заметным даже для окружающих людей образом тушевался, терял сосредоточенность и, буквально, тускнел на глазах. Красивые итальянцы непредсказуемы, Дамиано вот возьмёт, да и выбежит посреди номера швейцарца на сцену, взберётся на декорации и под прицелом тысячи камер поцелует жадно, влажно, так жарко-жарко, что сиеста не спасёт, как только итальянцы умеют. Ох, да что же это такое!? Неожиданный факт появления подобных мыслей /желаний/ в голове Мухарремая дал весомый пинок последующиму заточению каких-либо связанных с итальянцем внутренних рассуждений под замок. Джон приехал сюда за тем, чтобы достойно представить собственную страну. И он не позволит себя сломать. Никому. Даже Дамиано. Что бы там последнему в его изжаренную солнцем башку не взбрело. Мухарремай слишком долго ждал возможности быть собой. И он будет сиять на сцене, уверенно демонстрируя своё главное достояние — ангельский голос и любовь, вопреки всему. Едва заметно улыбнувшись своим разумным умозаключениям, Джон устремил полный уверенности и нескрываемо-твёрдого желания выполнить свой максимум взгляд вперёд. Грядущий прогон обещал быть подобным разряду тока, Джону требовалось выплеснуть внутреннюю бурю эмоций, а репетиция, к тому же, являлась не просто прогоном, а записью для оценивания многоуважаемыми жюри стран-участников. Какая возможность. Либо сейчас, либо никогда. Всё в твоих руках, Мухарремай. Он кивает, соглашаясь с самим собой. Находя мир в собственной душе и чётко осознавая собственные приоритеты. В следующий миг сопровождающий ассистент сообщает, что сцена готова для предстоящей записи и Джон идёт. Идёт уверенно, гордо вздёрнув подбородок: осанка такая, что всякий аристократ позавидует, глаза искрящиеся, мысли собраны. Перед ним вся вселенная. А вселенную искуситель не разрушит, это по силам только Богу. И Джон верил, что Всевышний на его стороне, сегодня, по-крайней мере, точно. Узкий коридор с гримёрками уже позади, минуты тянутся неимоверно долго, и Мухарремаю кажется, что он уже победил, настолько легко ощущается предстоящая возможность проявить назревший внутри масштабный творческий хаос. Утопая в собственных мыслях Джон по подсвечивающимся ступенькам поднимается на довольно внушительную сцену, ждёт несколько секунд, пока рабочие установят сложную конструкцию декораций и довольно легко взмывает по специально оборудованной стойке, занимая своё, уже успевшее стать привычным за столько репетиционных дней, место. Вдыхает глубоко, крепко сжимает в руке втиснутый кем-то по дороге микрофон и с вызовом бросает взгляд в концертный зал. Эти. Глаза. Вся уверенность мигом рассыпается и Джону кажется, что декорации рушатся теперь не в контексте номера, а в пределах его расшатанной психической стабильности. Он глаза эти теперь из тысячи узнает, после ментального насилия взором забыть этот взгляд невозможно. Джон хлопает длинными ресницами раз десять, прежде чем осознаёт, что запись выступления для членов жюри, важнейшая, по-факту, запись, без десяти секунд как стартовала. Кто-то в углу сцены обращает внимание растерянного юноши на себя, пальцами отсчитывая секунды до начала неизбежного, и... Вперёд. Джону больно, он жадно хватает ртом воздух, чувствуя, что дышать становится трудно. Его будто бы убили с одного выстрела в висок. И выстрел этот совершил Дамиано Давид. Своими глазами, которые сейчас с таким прожигающим вниманием следили за каждым шагом, каждым движением, каждым вздохом швейцарца. Мухарремай мог поклясться, что во вспышке прожектора видел над головой представителя италии чёрный нимб и вороновы крылья за спиной. Это была ухмылка: "покажи, на что способен, разбейся о шипы, посылаемые моим колким взглядом". Дамиано стоял, скрестив руки на полуобнаженной груди в нескольких метрах от подножья сцены и глядел в глаза Джона бесстыдно, прямо, без цензуры. Самое интересное состоит в том, что Måneskin свой номер отрепетировали уже несколько раз около часа назад, по-этому присутствие фронтмена здесь наводило исключительно на самые ненужные мысли. Джон сглотнул шумно, втянул через рот воздух и начал выступление, первые несколько секунд не прерывая накал визуального контакта их внутренних сущностей. И только когда по лицу Дамиано расползлась совершенно дьявольская усмешка, Джон не выдержал. Он отвёл взор в связке с плавным движением кисти руки и непозволительно сильно для живого выступления раскрылся. Голос полился с удвоенным усилием, блестящая на дне глаз истерика в смеси с усталостью и эмоциональным напряжением дали удивительные результаты. Исполнение приобрело живую, ощутимую просьбу. Джон молил о помощи и это не метафора. Он просил вселенную избавить его от накативших противоречивых рассуждений, он кричал о собственном бессилии, он умолял Дамиано исчезнуть, как навязчивый кошмар, разрушающий всё вокруг, но беглый взгляд в сторону последнего развеял всякие надежды. Он здесь и он никуда не денется, пока сам этого не захочет. Джон едва не спотыкается при выполнении резкого поворота через плечо, хоровод мыслей выплясывает в голове ритуальный танец и Мухарремай решает все отпустить. Пусть. Так решила вселенная. Усталость, боль, внутренняя борьба, груз ожиданий и безмерная необъятность противоречивых чувств захлёстывают его с головой. Джон чувствует, что глаза опять предательски начинают щипать, но не поддаётся, он сильный, он сможет, ради родителей, ради страны, ради себя. Боль выплёскивается в финальной, самой высокой, до невозможности протяжной и звонкой ноте, в ангельском пении, которое дано было услышать людям. Джон уже не думает о том, что этот приём вне структуры песни, не приводит на память присутствие в зале Дамиано, не хочет вспоминать об условиях конкурса. Он просто позволяет себе смириться с собственным бессилием и это делает его сильнее. Tout l'univers. Едва не срываясь в конце Мухарремай доводит исполнение до финальной точки. И дышит, будто бы пробежал десять километров только что. Голова раскалывается от вновь накатившего обилия мыслей и Джон, титаническими усилиями дождавшись объявления о завершении записи, буквально, бегом покидает сцену. Ему плохо, ему очень плохо. Он в чужой стране, один в совершенно незнакомом доселе мире глобальных состязаний, один в противостоянии собственным искушениям. Слёзы застилают глаза и он практически бредёт наугад, то и дело опираясь ладонью о соседнюю стену для поддержания опоры. Вдруг чьи-то крепкие руки цепко хватают едва находящегося в сознании юношу за плечи и в следующую секунду он уже оказывается жёстко прижат ко внутренней стороне двери в какой-то подсобной коморе. Дамиано шёл за ним от самой сцены до конкретного момента и, улучив подходящую возможность, на этот раз без единого свидетеля, подчинил себе Джона. От одной только мысли, что это нежнейшее создание сейчас полностью в его власти низ живота итальянца многообещающе ныл. Это какое-то наваждение, но Давид буквально стал одержим идеей обретения власти над прекрасным кудрявым юношей. Он хотел Джона. Горячо и жарко хотел. Всё время после шутливого происшествия Дамиано вспоминал, как сладко ощущалась под пальцами мягкая кожа, пускай даже прикрытая тканью рубашки, но настолько манящая, даже будучи скрытой. С ним такого ещё никогда не случалось, он практически утратил контроль. Заполучить. Любым способом. Джон устремил расфокусированный взгляд на Дамиано и резко замер в его руках, будто статуя. Чувство дежавю накрыло с головой. Только в этот раз Давид был совершенно ненормальным образом близко. Дышал в самое ухо, в то время как его колено преспокойно оказалось пристроенным между ног Мухарремая. — Меня Дамиано зовут, — как-то совсем не в тему низко пробасил солист и чуть отстранился от всё ещё неподвижного юноши, заглядывая в глубину карих глаз. Мухарремай задворками сознания уловил нотки алкоголя, вписанные в целостность маскулинного запаха чужого тела напротив. — Ты.. — Джон сглотнул шумно, пытаясь хоть что-нибудь внятное сказать в контексте сложившейся ситуации: колено итальянца доставляло довольно-таки ощутимый дискомфорт, а руки, беспардонно прижатые чужими ладонями по бокам от головы за запястья, начинало неприятно саднить, — Что тебе от меня нужно?! Я кричать буду, только пальцем меня тронешь. Пусти сейчас же, сумасшедший! А Давид на эти слова лишь усмехнулся развязно, фирменно. Забавляло его это всё до жути. А швейцарцу становилось по-настоящему страшно. Да что этот человек себе позволяет вообще?! Джон что ему, игрушка какая-то?! — Ты уже думал, в какой позе больше хочешь? Вижу ведь, что ты ненасытный мальчик, вон, какая попка, так и приглашает войти... я ещё тогда оценил все твои прелести, малыш — Дамиано, сжав сильнее, хотя казалось, куда уже сильнее, чужие мягкие запястья, по-собачьи лизнул мочку красного уха тут же дёрнувшегося со всей силы мальчишки, — Ну, Джонни, baby, тише, ты же хочешь сделать папочке приятно? — Да что ты морозишь вообще, идиот! А-ах!! — в следующие несколько секунд обессиленный Мухарремай оказался больно упирающимся грудью в какое-то подобие письменного стола, Дамиано резко и без шансов на какое-либо сопротивление скрутил его руки за спиной, плотно вжимаясь в мальчишку сзади и власно прижимая последнего к доске столешницы. — Ну-ка повтори, пышечка, что ты там щебечешь? — нагнувшись к чужому уху и всё так же тесно навалившись на швейцарца собственным телом, Давид прикусил розовую мочку при этом снова шлёпая Джона по заднице, только в разы грубее, чем тогда, на церемонии. — Ты псих! Просто.. м-ммхх.. сумасшедший! — стресс сыграл свою роль: Джон собрал все свои оставшиеся силы, дёрнулся резко и чудом выскользнул из-под возбуждённого итальянца, мгновенно юркнув под столом на другую сторону тесной комнаты, оказываясь в своеобразном домике и хватая со столешницы первый попавшийся предмет, коим оказалась чудаковатая настольная лампа. Диким взглядом уставился мальчишка на своего мучителя, теряя всякий контроль над собственными эмоциями: — Не подходи, слышишь!!! На месте стой! — как-то слезливо на повышенных тонах прокричал Джон, начиная движение в сторону двери, пока поднявший в поверженном жесте руки Давид двигался противоположно его собственной траектории. — Да что ты, bambino, я же только пошутить хотел, м? — а сам ухмыляется развязно, будто не ему угрожают, а он угрозой является. Хотя, по-сути, так и есть. Швейцарец чётко видит, насколько возбуждён виновник его кошмаров, и переводит забитый взгляд на лицо Дамиано. Тот лишь подмигивает с характерным губным причмокиванием и Джон настолько обескуражен такой запредельной наглостью, что уже не замечает, как спиной неконтролируемо опирается на дверь. Она оказывается защёлкнутой на внутренний замок и юноша, совершенно не думая о последствиях, просовывает свободную руку за спину, не сводя пристального взгляда с Давида, проворачивает механизм в противоположную сторону, а в следующую секунду буквально вылетает спиной из каморки в руки проходящего мимо вокалиста группы "The Roop". — Что за чёрт..— сказать, что Вайдотас в смятении — не сказать ничего. Джон резко отбрасывает от себя несчастный предмет интерьера и буквально хватается за мужчину, уже не сдерживая накатившей истерики. Его тело содрагается мелко и часто, лицо спрятано в плечо внезапного свидетеля постыдной сцены. Вайдотас сразу всё понимает. Одарив Дамиано испепеляющим взглядом он приобнимает Мухарремая за плечи и неспешно уводит в сторону туалета, чтобы привести мальчишку в порядок. Лишние сплетни и скандалы тут никому не нужны. Никому, кроме самого Дамиано.