parla

До невозможности яркие вспышки вездесущих фотоаппаратов буквально ослепляли представителей европейских стран. Но гораздо больше, нежели всех остальных участников, они смущали до жути уставшего Джона, который, мягко говоря, к теперешнему препати в честь приближения праздника завтрашнего финала был ну вот совершенно не готов, от слова "совсем". Благо, чародеи-гримёры усердно и самым наилучшим образом перед сим действом стёрли с его лица всякий след пониженной трудоспособности и предшествовавшей ей бессонной ночи. Тут, кажется, понятно всем и сразу, отчего эта ночь была практически лишена восстановительных функций. Мухарремай заметно поморщился, отхлебнув похабным образом шампанского из неприкаянного бокала, который вручали каждому конкурсанту на входе и который он уже пол часа не знал, куда поставить, улыбнулся в натянуто-дежурной манере издалека приветственно кивнувшей ему представительнице Албании, элегантно отсалютировав хрустальной посудиной, и, когда она исчезла из поля зрения, устало потёр большим и указательным пальцами свободной руки слипающиеся в преддверии сна глаза. Слишком невыносимо. Неприятные воспоминания, подобно алкоголю, начали рассасываться в крови, заполняя собой всё тело. Так мерзко. И мерзко отнюдь не от того, что его накануне отвратнейшим образом чуть не изнасиловали в грязном подсобном помещении, нет. Мерзко от того, что Джон не понимал совершенно своих внутренних противоречивых чувств. Но осознание настоящей причины больно зияло в области сердца. Тогда Вайдотас отвёл его в уборную, заботливо помогая справиться с последствиями ужасного события. В тусклом освещении нескольких тёплых ламп мужчина аккуратно придерживал Мухарремая за спину, другой рукой совершенно по-домашнему умывая лицо заплаканного мальчишки. Они тогда не говорили совсем, без надобности это было. Швейцарец, нисколько не побоявшись выглядеть глупо, по окончании всех необходимых водных процедур изрядно подуспокоившись, повернулся в сторону своего спасителя и с минуту смотрел на него до одури искренним взглядом, таким, что и словесных благодарностей не нужно было. На это детское доверие Вайдотас ответил отцовским объятием, настолько тёплым и нужным, что Мухарремай позволил себе снова уткнуться в плечо мужчины и забыть обо всём. Но вспыхнувший, как огненная искра, в сознании образ Дамиано заставил юношу вернуться к реальным происшествиям. Он, не подав виду собственного беспокойства, тихонько отстранился и одобрительно кивнул литовцу, мол "всё в порядке", затем, развернувшись достаточно резко, быстрым шагом удалился прочь. Как он дошёл до собственного номера — один лишь Бог ведает. Недвусмысленно хлопнув дверью так, что теперь весь этаж был в курсе возвращения представителя Швейцарии в гостиничную комнату, Джон резко приземлился на диван и упёршись локтями в колени практически до боли сжал собственную голову руками. Самое страшное то, что он чувствовал сейчас не удовлетворение от исчезновения весомой проблемы, а некоторую опустошённость даже. Будто не хватило ему чего-то. Хотелось рвать на себе волосы, плакать, кричать до потери голоса, разбить дорогущую вазу, так маняще поблёскивающую в лучах закатного солнца. Мухарремай шумно втянул ртом воздух, закашливаясь от переизбытка необъяснимых ощущений. В горле неприятно саднило, а глаза снова начало жечь подступающими стабильно и без опоздания потоками слёз. Джон никогда не слыл непробиваемым мужчиной, он мог быть непоколебим в вопросах музыки и собственной реализации в творческих начинаниях, но в сфере человеческих отношений... нет. Всю свою сознательную жизнь мальчишка страдал от недостатка искренних чувств и эмоций, именно таковой расклад и выработал в нём железный характер и сильнейшую волю, но все эти неотъемлемые в бою за собственное право на счастье вещи никогда не ложились на чувства. Джон и не влюблялся ни разу, возможно, не было времени, а возможно он просто не был создан для подобного рода бесполезных утех. Он не знал, что такое привлекать, что такое вызывать сексуальное желание, ведь в его понимании любовью можно было считать красоту эстетики, но.. Сейчас его сердце стучало настолько бешено-неконтролируемо, что ему даже страшно становилось. Можно было бы списать это на шоковое состояние, возникшее впоследствии нереального стресса для организма, да только вот.. не то это всё. Мухарремай мог бояться чего-то до истерики, мог плакать от непредсказуемости шуток судьбы, но лгать самому себе он не умел. От того-то и мысль о нежеланном ответном влечении к итальянцу злила его до безумия, до искр перед глазами, до такой животной злости на себя самого за собственное гнилое извращение, что лучше бы уж Дамиано его изнасиловал там да и дело с концом, нежели терпеть отныне всю эту полемику здравого рассудка с оголёнными чувствами. Что ж, Джон никогда не влюблялся, не успевал, не хотел, не жаждал. А тут взял, и.. Ну нет-нет. Швейцарец наконец-таки опустил руки, устремляя при этом взгляд в огромных размеров окно. Роттердам манил своей чарующей недосказанностью, а в атмосфере уходящего дня от него веяло каким-то колоссальным спокойствием, будто-бы город вместе со своими обитателями спать готовится, будучи полностью уверенным в завтрашнем дне. И Джон тоже успокоился. Не мигом, конечно, но успокоился. Всё проходит, и этот этап его жизни завершится благополучно. Проанализировав наглючее поведение Дамиано ещё при первой их стычке Джон ясным делом осознал, что это лишь часть образа порочного рокера и что ничего общего вся эта мишура с настоящим Дамиано вовсе не имеет, а сегодня он вообще оказался в стельку пьян, позволив демонам вылезти наружу. Да и что с того, если он предпочтёт более не глядеть в сторону Джона, ну и пусть обходит его десятой дорогой, не думая даже, насколько сильно исцарапал его нежное сердце. Ничего. Джон сильный, ему мама так всё детство говорила. Он справится с этой любовью. С этой ненавистью в обличии запретного влечения. Голова опять решила порадовать Мухарремая внезапным приливом боли в результате нескончаемых навязчивых мыслей о собственном кошмаре по имени Дамиано Давид и он, дабы избежать эпатажных сюрпризов по типу обморока впоследствии, решил покинуть развернувшееся вокруг мероприятие. Поигрались в радушие и хватит, больше нет никакого желания присутствовать здесь и секундой дольше. Бесшумно примостив бокал на подоконнике, Мухарремай, оглядев путь отступления на наличие нежеланных свидетелей внезапного побега, уверенно двинулся к выходу, как вдруг: — Эй.. — чья-то рука со спины уверенно обхватила талию, а в следующую секунду глубокие, подведённые чёрным карандашом глаза возникли перед взором инстинктивно дёрнувшегося юноши. Только не он, пожалуйста, не сейчас. Вселенная явно издевается над и без того расшатанной эмоциональной стабильностью Джона! Да как он смеет к нему подходить вообще после всего, что случилось накануне, если только не забыл о недавнем событии, протрезвев. Швейцарец нахмурился, пытаясь осознать, действительно ли Давид до него сейчас дотронулся, потом хотел, судя по всему, закричать, в полной мере проникнувшись всем ужасом происходящего, но после протяжного Дамианового "тшш" сглотнул шумно, уставился в чужие очи своим молящим взглядом, как загнанный зверь в глаза охотника и, сцепив зубы, тихо процедил сквозь собственную растерянность и нескрываемый испуг: — Руки убери. Быстро. — прозвучало весьма сдержано, холодно даже, Джон остался доволен собой на глазах преображаясь, смотря уже не так загнанно, обжигающе теперь, броско. — А то что? Ударишь? — опять усмехается фирменно, а рукой, лежащей на талии, уверенным рывком притягивает Джона к себе, чёрт. Горячий какой, чтоб его. Но швейцарец не позволит собой помыкать, он не какая-то проститутка на одну ночь. — Ударю. Ты оглох? Отпусти. Иначе.. — Мухарремай приподнимает согнутые в локтях руки, чтобы исключить всякий физический контакт с Дамиано со своей стороны, но когда последний неожиданно тянет его на себя, он неконтролируемо упирается ладонями в грудь обидчика. Близко как. От Дамиано несёт дорогущими духами, а Мухарремай, кажется, чуть подвис от такой наглости. —... Imbécile, быстро убери свои руки! — Это кто тут ещё руки распускает, конфетка, — уже в самое ухо шепчет Дамиано, облизываясь хищно. Давида определённо заводит близость швейцарца, его недоступность, нежность натуры, да что там, даже эти красивые кудрявые волосы безмерно привлекали, не говоря уже об аппетитных изгибах форм. Сегодняшний наряд Джона включал в себя изысканную блузу, увенчанную цветочным принтом и достаточно просторные джинсы с неизменно высокой талией, на ногах же были серо-голубые туфли при внушительном каблуке, в общем, выглядел он поражающе невинно и вызывающе одновременно, как всегда, впрочем. Да и вообще, справедливости ради стоит заметить — Дамиано был уверен, что этот мальчишка вызывал бы в нём самые жаркие чувства, будь он даже в один только мешок одет. Исходило от Мухарремая что-то такое.. чистое и притягательное, что заставляло Давида чувствовать себя голодной собакой. Он никогда, ни в одной девушке ещё, да и в мужчине тоже, не видел такого глубокого самоосознания, такой аристократичной недоступности, — Тш-тш, piccolo, давай не будем привлекать ненужное внимание, ты же не хочешь стать звездой интернет-новостей во второй раз? — Что тебе нужно? — раздражённо выпаливает уже не сдерживающий негодования Джон. Разве нормально сначала чуть не изнасиловать, а потом так миленько подкатывать на вечеринке, будто ничего не произошло? Поведение итальянца уже порядком начинало бесить, но что-то глубоко внутри кричало о желании быть с ним дольше, ближе, непозволительнее. Ах, что за наказание! — Voglio scoparti, — уголки губ Давида издевательски ползут вверх, смотрит он исподлобья так хищно-хищно, но в глазах нету вчерашней дымки, он вполне адекватно оценивает ситуацию теперь. — Что? Я не.. — запнувшись при созерцании расползающейся по чужому лицу ухмылки Джон понял, что итальянец сказал что-то не совсем приличное, а может, совершенно неприличное. Возможно, Мухарремай даже вопреки незнанию языка понял, что именно, но оставаться в дураках он не желал. Здесь вокруг люди, и не страшно, что Дамиано перехватил его в коридоре у самого выхода, где практически никто не показывается, достаточно лишь крикнуть — и все будут знать о совершении чего-то выходящего за рамки приличия, от того-то Джон и чувствовал себя сейчас намного увереннее, несмотря на отголоски вчерашней сцены в смущённом разуме, — Je vois que tu veux que je compte tes côtes, crétin? — М, как сексуально ты выражаешься на родном языке, — умело сделав вид, что последнее слово ему ну совершенно непонятно, пальцами свободной руки Дамиано по-хозяйски поддел подбородок юноши, заставляя неразрывно удерживать зрительный контакт, — скажи ещё что-нибудь, малыш..— он сглотнул шумно, метнувшись томным взором от глаз швейцарца к его губам и обратно, явно с трудом сдерживая тягучее желание при взгляде на Джона. Батюшки, какой невинный этот мальчик, как же хочется его.. испортить. — Tu n'es qu'un animal. Bête stupide, c'est qui tu es. — шёпотом процедил Мухарремай, неотрывно глядя в лицо итальянца. Так и хотелось плюнуть в него, смачно, с размахом, но это слишком низко, его не так воспитывали, он до таких тартараров не упадёт. Слова эти пролетели мимо Дамиано. Явное желание поиграться со швейцарцем, возникшее пару дней назад, упорно переростало в нечто большее, ощутимее, навязчивее. Теперь не просто запятнать хотелось, хотелось подчинить так, чтобы вся эта чистота из него вылилась в развратных, звонких стонах, отчаянных криках и протяжных поскуливаниях. Хотелось выбивать её при помощи частых толчков долго, быстро, по-собачьи рвано, размашисто, больно, чтобы грязно было, липко, пошло. Чтобы Джон кричал, как сука. Воображение сразу же заботливо начало рисовать перед Давидом картины одну соблазнительнее другой: измученный, разгорячённый после грубейшего секса Мухарремай, едва в сознании с расфокусированным взглядом, такой податливый и растянуто-мягкий под только что в пятый раз подряд излившимся вовнутрь него итальянцем, переполненный семенем до краёв так, что при малейшем движении внутри всё недвусмысленно-смачно хлюпает, полностью в его власти, в его руках. Подчинённый, опороченный, заплаканный, оттраханный практически до потери сознания. Дамиано в исступлении сминает его пухлые бока, едва не царапая нежную кожу, самозабвенно оглаживает мягкие, почти девичьи, груди, до боли сжимая упругие соски длинными пальцами, не покидая обмякшего тела вновь начинает набирать темп, целует искусанные до крови влажные губы, на что швейцарец лишь протестующе постанывает, запрокидывая голову со взмокшими от пота кучерявыми прядями на подушки, сжимаясь истинктивно в слабой попытке вытолкнуть нежеланного партнёра но не имея более никаких сил сопротивляться. Как вожделенно, запретно, притягивающе. Если вчера ему хотелось банально засунуть куда-то требующий разрядки половой орган, то сейчас он осознал прекрасно, что хочет слияния настоящего, животного, жаркого. И, возможно, чего-то большего, с отдачей. Но долго думать итальянец не смог. Очнулся он довольно резко от достаточно внушительной звонкой пощечины, а в следующую секунду Джон, многозначительно поправив воротник блузы и выпалив что-то неразборчиво по-французки, развернулся молниеносно и стремительно исчез за дверью. Давид мигом последовал за ним.