Deal

Крик в подушку был бы катастрофой, но шанс того, что Итан смог разбудить дочь, застыл в его губах. Он широко открыл глаза, когда пялился на узоры на потолке балдахина. Сон решил исчезнуть на сегодня, даже после того, как блондин пытался вымотать себя до конца дня. Гуляя кругами по замку, стоя на холоде и все время заботясь о Розе, он думал, что все то разочарование рассеялось бы, как туман. Но нет. Вместо этого оно поселилось внутри, напоминая ему об еще одном аспекте жизни, которого больше никогда не будет. Не было никакого заблуждения, что этот поцелуй был чем-то иным, кроме физического, все еще шокирующим, даже когда он медленно складывал воедино кусочки моментов из последних шести месяцев. Внезапно каждая фраза или неловкое молчание обретало смысл, если поместить его в коробку с надписью «по какой-то тупой причине этот мужчина хочет тебя трахнуть». Это напомнило, что жизнь Итана ушла; Миа была мертва, не было ни отношений, ни любви, никого, нежно шепчущего “спокойной ночи” в теплом коконе одеял. День не заканчивается поцелуями, держась за руку, пока вы оба наблюдаете за медленным закатом, когда ветер нежно ласкает кожу. Не то чтобы в конце отношений было много тепла, даже с вмешательством Миранды. Роза была всей его жизнью, его радостью, он никогда не пожалел бы о ней, и он снова и снова благодарил Мию за то, что она благословила его вместе с ней. Однако дети не решают семейных проблем, и консультации не могли помочь, когда большинство из них происходило из-за сверхсекретных государственных учреждений. Может быть, это был ее способ защиты, солгать обо всем, как и раньше, но посмотрите, где они сейчас. Она мертва, а он просто еще один мошенник, который, к счастью, вероятно, считается мертвым вместе с Розой, на столько мертвыми, что это выступает как защита. Он просто хотел, чтобы жена была с ним честна, хоть раз доверилась ему. Тем не менее, он действительно любил ее, может быть, не так, как раньше, но любил, и, если бы он знал, что Миранда держит её под замком, то мог бы спасти и ее. Как только он погрузился в воспоминания, он увидел то, что видела Миранда, и бросился в подземелье, Герцог наблюдал за Розой тогда, но все, что он нашел, были развалины, кровь и хаос. Мия никогда бы не пережила этого, она не была похожа на них... Она была настоящим человеком. В один месяц надежда и отчаяние ударили по нему одно за другим. Траурное молчание и надежды, что она хотя бы не чувствовала боли. Затем прошли месяцы, и старые обиды вернулись. Он снова задумался о возможных причинах всего этого. Хотя нынешние разочарования не имели к этому никакого отношения, черт побери, он пытался хоть раз подумать о чем-то другом. Поцелуй снова зажег в нем что-то, что, он уверен, было глубоко погребено внутри, еще до того, как все это началось. Секса после Луизианы практически не было, и никто не мог их винить, мысли давили на гораздо более важные вещи. Роза появилась из-за того, что они на самом деле хотели ребенка, и после ее рождения их жизни вращались вокруг нее. Мия казалась... Напуганной, грустной, когда она была рядом с ним после тех событий. Это и есть то, что она скрывала, не так ли? Она знала, что Итан не человек, боже, конечно, знала, интересно, какая из ее долбанных докторских степеней догадалась об этом. Конечно, тогда он этого не заметил, его не слишком заботило, что все мелкие прикосновения и жесты почти исчезли. Он не мог увидеть разницу между тренировкой и переездом с паранойей. А теперь еще шесть месяцев изоляции, только Роза и Герцог поддерживали его рассудок. (Гейзенберг не в счет, особенно когда он был виновником этого последнего безумия). Какого хрена он поцеловал Итана? Тихо стоная, он перекатывается на бок, глядя в освещенные свечами углы, когда тени танцуют вслед за ними. Изматывая себя, замораживая себя и делая что-нибудь еще, он не успокоил жар, который уже был глубоко внутри него, и он винит в этом факт того, что так до него не прикасались будто бы целую вечность. Он никогда не желал этого на столько сильно. Его никогда не целовали так грубо, не заманивали в ловушку и не подчиняли. Это сделало с ним ряд вещей, которые он правда не хотел связывать с мужчиной, у которого, вероятно, никогда в жизни не было пары чистой одежды. Это не совсем его вина, Итан. Спасибо мозгу. Итак, он возбудился, хорошо, начнем с признания, что это произошло лишь потому, что его не трогали так долго, что он просто положительно отреагировал. Проблема заключалась в том, чтобы... решить эту внезапно возникшую проблему, и именно здесь в игру вступила вишенка на этом адском торте. Мысли о жене только вызвали чувство вины и гнев, так что это ничего не дало. Думай о ком-нибудь еще; привлекательная знаменитость, просто безликий набор типажей, ничто не помогало. Затем его мозг вновь прокрутил в голове этот поцелуй, вспомнив, как язык Гейзенберга скользил по его собственному, и удивляясь, как бы он чувствовал себя, если бы тот опускался ниже, он теряется. Он умирает внутри и хочет заползти в камин, чтобы сгореть вместе со всеми своими грехами. Желание пойти на фабрику и застрелить этого человека удерживалось буквально на ниточке. Наверное, этому ублюдку тоже понравилось. Он хочет больше думать об этом, но боится переступить черту, опасаясь, что, если он начнет сомневаться, почему Гейзенберг вообще его привлекает, то начнет видеть в этом человеке больше, чем следовало бы. Почему он позволил этому случиться, даже если этого не было давно, а внезапная привязанность опьяняла. Черт, похоже, он сегодня заснет. Может быть, Гейзенберг просто... оставит его на время в покое, пока не разберется во всём. Это все, что Итану сейчас нужно.

***

— В последнее время вы выглядите довольно рассеянным, Итан. Вас что-то беспокоит? — Итан вырвался из своих мыслей, осознав, что Герцог возвращает ему сдачу, но он задумался... снова. Он неловко взял монеты и сунул в карман, пока Роза ворковала на его руках. Черт, неужели он позволил этой херне повлиять на него? Прошло уже две недели, а он все еще ничего не мог понять. — Извини, я... Много думал, — что является забавным преуменьшением, учитывая, что его собственные мысли громко кричат, а теперь сформированные убеждения приходят и уходят вместе со своими голосами. Миранда по-прежнему сильнейшая из них, но в основном ему удавалось блокировать ее, когда хотел. Он насмотрелся достаточно мерзкого дерьма, которое она делала, чтобы этого хватило на всю жизнь. — Хм. Возможно, это как-то связано с лордом Гейзенбергом? — блять. Он знает, что скорчил очевидную гримасу, так что больше нечего скрывать. Не то чтобы это было неочевидно, кто же еще это будет беспокоить Итана изо дня в день? — Да, он просто... тьфу, — Герцог мягко усмехнулся, потирая подбородок и глядя на Итана. — Я заметил, что ему слишком нравится бесить вас. Вы не думали найти с ним общий язык? — Не думаю, что у нас есть что-то общее, — прокашлявшись, он смотрит сквозь виноградник, как если бы он увидел, как там уже вальсирует Гейзенберг, только от упоминания его имени. — Уверен, что есть. Иногда, чтобы это найти, требуется немного больше времени, — замешательство отобразилось на его лице, когда он смотрел на Герцога, но ответа не получил. Вместо этого Итану сообщили о некоторых других замечательных вещах, которые он нашел для продажи, и так далее, сменив тему более плавно, чем теплое масло. Смятение все еще грызло его разум, как паразит. Он понятия не имел, какие точки соприкосновения могут быть между ним и бывшим Лордом. Помимо постройки башни и первоначальной подготовки, Гейзенберг и он не проводили много времени вместе. Или же говорили о чем-то, кроме случайных споров... Черт, они в значительной степени избегали всего, что ближе, чем поверхностный уровень. Может быть, в этом и была проблема, может быть, Итан знал бы, что Гейзенберг видел в нем нечто иное, чем лабораторную крысу, если бы они просто поговорили. Тем не менее... Что, черт возьми, он вообще должен был делать теперь, когда понял? Разве он не должен сказать «нет»? Громкий шум, доносящийся из кухни, заставил его отвлечься от размышлений с пистолетом наготове. Хорошие новости, что это был не враг, плохие новости, что чертова металлическая труба, ведущая к кухне, лопнула, и теперь у них кончился запас воды. Вода, необходимая для приготовления пищи, питья и ухода за Розой. Он знал, что у него нет способа это починить, но он знает кого-то, кто сможет это сделать, и знает, что, черт возьми, Бога нет, потому что даже самое мстительное божество не могло быть таким подлым. В отчаянии вскинув руки, он испустил истощенный стон в потолок, отпугнув несколько птиц, понимая, что ему просто лучше покончить с этим и побыстрее, пока проблема не усугубилась. Вынимая телефон, он резко нажимает кнопку, закрывает лицо рукой, и гудки прекращаются до знакомого тона. — Мне нужна твоя помощь... — Снова? Ох, ты становишься немного нуждающимся. Так быстро кончились кристаллы? — не вешай трубку, Итан, ты должен сделать это ради дочери. — Водопровод сломался, и я не могу... Не могу сам его починить... — Хах, металлические трубы. Звучит довольно просто, — Итан слышит ухмылку его голосе, чувствует, как она капает через динамик прямо ему на ухо, — но ты же знаешь, что я ничего не делаю бесплатно. Так что у тебя есть для меня, Уинтерс? Он знает, чего хочет другой, очевидно, он очень хорошо осведомлен об этом, и ничто другое не могло удовлетворить его часть сделки. Итану должен был добровольно отказаться от этого, ведь Гейзенберг просто ждал, готовый наброситься. Это для Розы, всё это для Розы, просто дай мужчине то, чего он хочет, это действительно несложно, если подумать, Итан. Честно говоря, это самое простое, что он вообще может сделать, если думать о тысячи вещей, которые Гейзенберг мог бы от него потребовать. — ....Образец слюны, — используя слова мужчины против него же, он с закрытыми глазами ждет ответа. Он клянется, что услышал слабый скрежет металла, прежде чем что-то лязгает об пол. Гейзенберг знал, что это был всего лишь предлог. Ладно, с водопроводом, вероятно, это было не так, и Итан пытался уговорить его тем, что, как знал, хотел старик. Даже если это для его ребенка, это было умно и сработало. Но после этого сплошные отговорки. Каждая из них. Это было так, будто Итан должен был иметь их, чтобы спасти ту гордость, которую он, казалось, берёг, что это было не более чем сделкой, от которой он не мог отказаться. Оправдания, чтобы возложить вину исключительно на Гейзенберга, и тот с радостью взял бы на себя всё, если бы это было так. Пусть Итан делает вид, что не хочет этого, но когда дело доходит до финала, когда он задыхается и цепляется за другого с такой же грубой отрешенностью, как и Гейзенберг. Отдаётся волку, притворяясь добычей; безрассудный и такой очаровательный. Ничто не выходило за рамки поцелуев, но он, твою мать, заставил Итана пожалеть об этом. Поражение блондина заключалось в том, что с каждым новым оправданием Гейзенбергу открывался совершенно новый шанс исследовать, импровизировать, пока он не поймет каждую мелочь. Вибрации около уха; низкий гул или рычание заставляли молодого человека извиваться, хотя рычание, казалось, заставляло его лишь вздрогнуть, если оно было достаточно громким. Зубы прижались к шее с небольшим давлением, когда Итан наклоняется к нему, но однажды Гейзенберг слишком сильно потянул кровь, заставив его вздрогнуть, почти остановив все это. Тогда стало понятно, что чистая боль не возбуждает, хотя ему действительно нравилась небольшая резкость, с которой Гейзенберг определенно мог работать. Рывок за волосы, открыв рот, спина к стене и другой уже в ловушке. Каждое действие вызвало реакцию, которую Итан отчаянно пытался скрыть, но не мог. Поцелуи — это то, в чем он видел наибольшую реакцию: если Гейзенберг отклонялся от губ, Итан обычно ничего не предпринимал, просто позволял человеку делать то, что он хочет, в пределах разумного. Вероятно, для того, чтобы притвориться, будто это не его идея, если он просто будет стоять там, как дохлая рыба. Но губы? Примерно в пятый раз во время пробного сеанса, когда он грубо целовал другого, отстраняясь достаточно, чтобы позволить блондину вдохнуть столь необходимый воздух, он почувствовал, что его нижнюю губу прикусили. Это было быстро, всего на долю секунды, но он почувствовал прилив по всему своему телу, глаза встретились с широко раскрытыми глазами Итана, прежде чем вцепиться в губы, чтобы удвоить свои усилия. С тех пор он чувствовал, как язык и зубы встречаются с его, и это всегда казалось лучше, чем в предыдущие разы, лучше, чем он может себе вообразить. Боже, как ему хотелось, чтобы Итан наконец сдался. Когда он перестанет притворяться, что не хочет этого? Избегать взгляда Гейзенберга в некоторых разговорах, вести себя так, как будто он делает что-то не так. В чем проблема просто уступить? Не то чтобы у них был кто-то, кроме друг друга, и разве не повезло, что они кажутся вполне совместимыми? Тепловые спирали, словно расплавленная пружина внутри него, в таких ситуациях они всегда туго натягиваются, и сегодняшний день не был исключением. Сегодня всё могло быть хуже, зверское желание умоляет почувствовать кожу на коже, почувствовать, как молодой человек умоляет, кричит и нуждается в нем. Может, поэтому он так сильно прижал Итана к стене, бедро между ног блондина, что практически заставило его ехать по нему, пока они целовались. Заставить его нуждаться в этом, заставить его хотеть этого, он хочет слышать, как этот пропитанный ядом тон переходит во вздохи и стоны, смягчается в нуждающийся шепот. На этот раз блондин отреагировал более честно: бедра дернулись к его бедру, а руки сжались на пальто Гейзенберга. Языки скользят друг по другу, он задыхается, когда сглатывает, грязный и грубый, и как ему это нравится. Затем раздается вопль, знакомый крик, и Итан замирает, останавливая все на своем пути. Этот проклятый ребенок проснулся, требует внимания, и он чувствует, как Итан отталкивается. Хочет уйти, чтобы ответить зов, как будто его дернули за поводок. Ох, черт, нет, только не сейчас, когда они оба так близко, и он давит сильнее, проводя пальцами по тонкой шее, чтобы остановить. — Г-гейзенберг... Остановись ... Пожалуйста, — Так близко к просьбе, это мольба, но о том, чего он не хочет делать, ведь его снова проигнорируют из-за этого чертового ребенка, — п-пожалуйста, она плачет. Рык издался в его горле, раздражение смешивается с удовольствием, и он пытается схватить Итана за бедра, чтобы притянуть ближе, пока между ними не останется места. — Я сказал прекрати! — Резкий выдох. Он чувствует себя так, словно его ударили кулаком в грудь, весь воздух вылетел из его легких, когда эхо голоса истощает его силы. Спотыкаясь, он хватается за грудь, хватая ртом воздух, как будто это последнее, что он может сделать, и тогда он чувствует это, чувствует, как каду корчится, дрожит и цепляется за него. Проклятое существо, которое молчало с тех пор, как умерла Миранда, и вот оно сейчас, заставляет его вновь подчиниться. Подчиниться… Расширенные глаза резко поднимаются, чтобы встретиться с другими такими же широкими; Итан тяжело дышит и смотрит на него испуганно и смущенно. Руки вытянуты, чтобы дотронуться до него, но... Нет... Нет, нет, нет, нет, должно быть, это шутка. Итан может управлять каду? Итан может управлять им?! Статические сдвиги в его сознании, все движется слишком быстро, слишком беспорядочно, и он больше не может там находиться. Не хочет находиться рядом с Итаном, в его груди начинает полыхать ярость. Он быстро выходит, не обращая внимания на крик, эхом разносящийся за спиной, с хлопком распахивает двери, когда он покидает этот богом забытый замок и направляется на свою фабрику. Его пространство, дом, он должен добраться туда, прежде чем потеряет его. Едва доходя до поля, он ударил кулаками прямо по машине, отправив ее в полет в сторону горы. Грохот и отдаленный треск не успокоили гнев, и он снова рычит. Крепко держа в руке молот, он расплющивает еще одну, бросая её хер знает куда. Этого недостаточно. Все равно мало, в стену врезается еще одна куча обломков. Направляясь на фабрику, он разбрасывает все на своём пути, пока не оказывается в одной из многочисленных комнат с металлоломом, расхаживая по комнате, все больше и больше. Ярость, он вот-вот взорвется, и он это знает. Металл всех форм и размеров пробивает стены в безбожной какофонии; крича до его остановки, после чего он пытается отдышаться посреди комнаты. Пот капает с его лба, руки дрожат, прежде чем он сжимает их и прижимает к лицу. Он никогда не хотел испытывать это снова, никогда не хотел, чтобы кто-то крутил и царапал эту мерзость в его теле. Ярость все еще кипит, но он также чувствует страх, ненависть и что-то гораздо более чуждое, от чего он давно отказался... Разочарование. Итану удалось сделать то, что могла только Миранда, но как? Были ли ему каким-то образом переданы её силы после боя? Или он был чем-то похожим на нее? Возможно, если бы он наконец-то получил образец вместо того, чтобы гнаться за своим членом, у него было бы более ясное представление. Но одно можно сказать точно. Итан не был человеком. Больше не был или никогда не был? В его голове промелькнул целый ряд вопросов, каждый из которых требовал ответов от него самого, но Гейзенберг слишком боится возвращаться. Не из-за того, что Итан мог с ним сделать, а из-за того, что он боялся сделать с Итаном. Он... на самом деле не хочет вредить этому человеку. В одном смутном воспоминании Итан выглядел таким же сбитым с толку, как и он сам. Может, это была... власть, а он не знал? Во время битвы с Мирандой в этом засраном гнезде плесени могло произойти все, что угодно. Конечно, если бы он знал, то уже воспользовался бы своими силами. Если он действительно хотел контролировать Гейзенберга, у него было достаточно возможностей для этого. Злость не перестаёт закипать, он не может вернуться обратно, не может видеть Итана в таком состоянии. Блять, нет, это чушь собачья. Какая ебанутая ирония заставляет мужчину, которого он хочет трахнуть, иметь такие же силы, как у Матери, которая контролировала и причиняла боль всю его жизнь? Ему нужно выпить. Немного, или много, и покурить, как будто завтрашнего дня не будет, и покидать еще немного дерьма. Он не может справиться с этим сию секунду. Боже, ему практически захотелось хоть раз в своей проклятой, жалкой жизни, заплакать.

***

Шесть недель. Прошло шесть недель с тех пор, как Итан наблюдал, как Гейзенберг в жалком страхе и ярости выскочил из замка прежде, чем с его губ сорвалось хоть слово. Он думал о том, чтобы погнаться за ним, хотел позвать и сказать что-нибудь, но крики Розы стали громче, и он помчался к ней, заботясь в первую очередь о ее потребностях. Как только пыль осела, он понял, что это мог быть смертный приговор, вынесенный человеком, который явно выглядел готовым убить его. Руки согнулись перед ним, казалось, невинно, но он почувствовал этот пульс, почувствовал, как его голос разорвался на части, и ощутил каду в Гейзенберге. Он повиновался, ему было больно подчиняться. Итан закрыл лицо руками, чувствуя, как слезы текут ему по глазам. Что он наделал? Что блять с ним происходит? С какой-либо связью с плесенью уже было достаточно плохо, но теперь он, что, превращается в некое подобие Миранды? Он проебался по всем фронтам. Он хотел заверить Гейзенберга, что не имел в виду этого, никогда на самом деле не станет пытаться контролировать его, зная, что этого человек боялся больше всего. Он хотел... Но он был слишком напуган, боялся, что мужчина увидит в нем еще одну Миранду и покончит с ним. Боялся, тот, к кому он уже начал привыкать, к кому он по глупости начал привязываться так, как знал, что не должен был, всерьёз захочет его убить. Но это длилось слишком долго, если бы Гейзенберг хотел этого, Итан был бы уже мертв. Герцог тоже не располагал обширной информацией, очевидно, мужчина отказался покидать свою фабрику или даже говорить с торговцем. Это больше не было гневом или страхом, и Итан знал, что между ними двумя, он был единственным, кто сможет начать ремонт этого моста. Вспышки воспоминаний проходят сквозь черные нити, и он снова проходит через глаза Миранды, врезаясь в мальчика, который хнычет, но притворяется крутым, потому что мать сказала ему об этом. Возможно, она не почувствовала этого, но Итан захлебнулся чувством вины, непролитые слезы снова жгут его глаза, и это только укрепляет его решимость. Он никогда не станет ею, никогда не будет контролировать его или кого-либо еще. Глубоко вздохнув, он снова нажимает кнопку вызова. Гудок, гудок, ещё гудок. Пожалуйста, ответь. Итан держи голову руками, пока сидит на полу, прижавшись спиной к дивану. Надежда почти иссякла, пока не раздался щелчок, звук, который, он никогда не думал, что будет таким приятным. Наконец он взял трубку, но Итана приветствует тишина. Говори, ты должен сказать, прежде чем Гейзенберг передумает. — Пожалуйста... Я знаю, что ты слушаешь, хорошо? Я просто... Мне очень жаль, я не хотел этого делать. Бля, я даже не знал, что могу это, — судорожно вздохнув, он сглатывает и пытается себя успокоить, давай, ты можешь это сделать, — может, я боялся, потому что ты не останавливался, поэтому я бессознательно активировал это? Я... Я не знаю, как это работает, — от нервов голос местами дрожал, но он даже не потрудился скрыть это, вероятно, не хотел. Они так долго избегали быть честными, они больше не могли себе этого позволить. Необходимо произносить слова громко и четко, чтобы оба могли всё понять, — я могу пообещать тебе, что никогда не буду пытаться контролировать тебя, Гейзенберг, я никогда не буду ею. Он не уверен, что из этого он понимает или его просто разыгрывают в этот момент. Нет реакции, нет дыхания, просто мертвое молчание, и все же, ему нужно продолжать. — Я не... Я никогда не смогу тебя понять, каково это — быть под таким жестоким контролем, но думаю, что знаю, каково это — ненавидеть, что ты не можешь быть просто свободным. Я не могу вспомнить что-то определенное, когда кто-то заставлял меня что-то делать, что-то почувствовать, забыть или вспомнить, — снова тишина, он уже бормочет, надеясь, что что-то побудит человека заговорить, но, может быть, ему стоит дать ему время, но непролитые слезы хватают его за горло, — мне правда очень жаль. — ...Ты не знал об этом раньше? — у него прерывается дыхание, когда он слышит эту знакомую мелодию, кажется, он не слышал его так долго, и все же голос явно мрачнее, чем когда-либо. — Клянусь. Я понятия не имел, меня это до смерти напугало. — Хм. Объясни. — Было ощущение… Пульсации, и чувствовалось это внутри тебя, как будто это было частью меня, и я испугался. Я... Я должен был догнать тебя? — Итана охватывает еще один приступ сомнения, может быть, было уже слишком поздно пытаться что-то исправить. — Нет. Я бы убил тебя. — В целом, я так и думал, — и это даже не беспокоило его, как это было бы несколько месяцев назад. Гейзенберг фыркнул на это, вероятно, не ожидая, что он так спокойно отнесется к такому заявлению. — Неужели многочисленные покушения на твою жизнь сделали тебя уступчивым? Тебе это нравится, Уинтерс? — Едва ли, — хорошо, это кажется знакомым, но он знает, что они не могут просто отмахнуться от ситуации, — послушай, клянусь, я никогда не буду использовать это на тебе. Но мне нужно, чтобы ты кое-что сделал для меня. Когда я прошу тебя остановиться, мне действительно нужно, чтобы ты остановился. — Мы реально заключаем из-за этого сделку? — Нет, мы устанавливаем правила. Я уважаю твои границы, а ты уважаешь мои, — на другом конце провода слышится низкий гул, после которого идет молчание. Итан уверен, что старик уже что-то придумывает. Может, им стоило завязать этот разговор, когда только началась целая серия сделок, когда один поцелуй внезапно превратился в несколько. Когда с каждым разом это приносило все больше тепла и нужды, они без раздумий неслись прямо в огонь. — ...Итак, как я понимаю, ты не против того, что мы делаем? — ах да. Он только что... вроде как признал, что его это устраивает, не так ли? Не то чтобы Гейзенберг собирался останавливаться, если другой не хотел, хотя ему вообще не следовало начинать это с самого начала. Но это было приятно, это заставило его забыть, заставило его почувствовать себя более человечным без Розы, чем когда-либо. Он заставил его почувствовать себя Итаном, а не только Итаном Уинтерсом, жертвой, мужем, экспериментом или кем-то еще. Только он, чистый и простой, и он не осознавал, как сильно жаждал этого. Это было опасно на все сто процентов, и он снова вляпался в это. Гейзенберг прав, его самосохранение - отстой. — Да, меня всё устраивает. Это всё, что тебя волнует? — Ты сказал, что не будешь меня контролировать, и я даю тебе честь жить своим словом. Ты знаешь, что произойдет, если не сдержись свое обещание, — верно, это могло бы быть так очевидно, если бы он не задумывался над этим, — кроме того, позволь мне взять настоящий образец. Кажется, мы оба здесь в неведении, и ты знаешь, что нам обоим нужно знать больше, — гримаса мелькает на его лице, но он знает, что другой прав, им нужно знать больше, если Итан будет становиться все более странным. Необходимо выяснить, может ли он это контролировать, или он просто не хочет думать о других вариантах. — Ох, и давай просто перестанем обманывать себя и сделаем это, — хм? — О чем ты говоришь? — Ну же, Итан, мне нужно объяснять это? У тебя есть ребенок, — ой. Щеки внезапно вспыхнули при таком предложении. Не то чтобы это не было... ну, соблазнительно, но часть его боялась, что, если они пойдут дальше, то не будет пути назад, невозможно отрицать все, что он делает. Он был бы послушным, он бы согласился, был активным и готовым партнером ко всему и прочему, ему ведь на самом деле было все равно, правда? За какую нить он вообще пытался потянуть? Не было ни прошлой жизни, ни старого Итана Уинтерса; это было его здесь и сейчас, и неизвестно сколько он проживёт. Хотя он знал, что романтики, вероятно, никогда не будет, присутствовало ощущение того, что он желанный. Удовлетворение своих собственных потребностей было неплохим делом. Они получали друг от друга то, чего хотели, потому что у другого было то, чего они желали. Взаимовыгодный, не худший образ жизни, особенно для этих двоих. Тем не менее, он не уверен, хочет ли он так быстро перейти от поцелуев к полноценному сексу, особенно когда его партнер... ну, привлекательно агрессивный. Его голова упала на подушку дивана, и он тихо вздохнул. Неужели это всегда был его тип мужчин? Раньше у него не было возможности исследовать это, но сейчас, когда у него она появилась, нет такого времени, как настоящее. — Хорошо, но внутрь ничего не входит. И если это не повредит, — взрыв смеха говорит ему, что Гейзенберг уловил ту же линию, что и в их первой сделке. — Окей, я что-нибудь придумаю, — черт, зачем он говорит так тихо и близко к трубке. Этот мудак точно знал, что делал. — Итак, теперь все в порядке, потому что мы дали обещание и назначили свидание? — Мы оба облажались, Итан, лучше просто принять это и продолжить. — Я не это имел ввиду! Господи! — невозможно было, чтобы Гейзенберг был в порядке после такого, даже если он исчез на несколько недель, — я просто ... ты в порядке? Я ведь не причинил тебе вреда? Пауза нависла над ними, тишина - тяжелое одеяло, и он задумался, не зашел ли слишком далеко, вторгшись в воспоминания, которые принадлежали не ему. Видя обрывки памяти Миранды, чувство вины и печали нагружало голову словно брошенный камень в холодное темное море. Он даже представить себе не мог, что он натворил. — Когда это произошло, да, было чертовски больно. Впрочем, не в первый раз, но, наверное, один из самых коротких, по крайней мере, — его голос был таким непринужденным, будто он говорил об одном из своих экспериментов, и Итан почувствовал, как его сердце немного сжалось. — Мне жаль. — Только не делай этого снова, и все будет хорошо. Если ты не можешь это контролировать... тогда у нас обоих проблемы, — ещё один гул, щелчок металла. Итан понял, что другой снова курит, — тогда лучше достать этот образец, как только я освобожусь. Нам нужно увидеть, что действительно тобой движет. Тогда я смогу показать, что, вероятно, заставляет тебя нервничать, — стон непроизвольно вырывается из-за этой ужасной шутки, но Итан чувствует, как его губы посетила улыбка, и их странная нормальность возвращается в игру. Им определенно нужно разговаривать, но постепенно, дюйм за дюймом. Оба мужчины причиняют друг другу боль, о которой они никогда не могли поговорить, поэтому вполне естественно, что они не спешат доверять. В конце концов, они дойдут до этого, ведь чего ещё у них много, если не времени?