Волчий каган

      Кан-яр в руках Элатана смотрится… неправильно. И кажется, что кинжал сам ощущает эту неправильность и пытается вывернуться из на удивление ловких пальцев.       Впрочем, Элатан здесь тоже выглядит как-то не так, чуждо, словно он — совсем другой человек. Он говорит спокойно, без прежней ненависти, и во взгляде читается непонятный укор. На шее его снова висит символ Создателя.       Кай… Слушает. И надеется, что запомнит все и сможет пересказать отцу после того, как вернется в настоящий мир.       — …Иннис должен был остаться в храме. Я велел ему ни с кем не встречаться и не говорить, пока все не закончится, — в голосе Элатана проскальзывает печаль. — Бестолковый мальчишка. Хранил свои глупые тайны, боялся признаться в этой нелепой любви… Считал себя обязанным. Чушь какая, — он ненадолго замолкает, и из груди его вырывается тяжёлый вздох. — Я вмешался и дал понять, что знаю о его… Возлюбленной лишь потому, что им заинтересовался Лис. Кто б меня ещё послушал.       — Лис? — Кай хмурится, перебирая в памяти все ненароком подслушанные разговоры. И звучит так знакомо… — Кто он вообще такой?       — Что, неужели не слышал эту городскую байку? — Элатан усмехается и качает головой. — Как же так? Ты ведь всегда был любопытен, и совал нос, куда не просили.       Кай пожимает плечами. Нет, имя это он определенно слышал — но и только. Кажется, больше всего о нем говорили в Нижнем городе… Это место Кай не любил — слишком уж много там смерти и боли, сложно держать дар в узде, — поэтому оставил все дела в нем Ните. У нее удивительно ловко получалось находить общий язык с тамошними обитателями. Элатан смотрит с насмешкой — словно понимает, отчего Кай столь неосведомлен, — но рассказать, чем таким особенным прославился этот Лис, не спешит.       — Наведайся при случае к Яли. Кому, как не начальнику стражи, знать обо всем, что происходит в городе.       Пожалуй, совет этот вполне разумен. Кай и сам подумывал ещё раз поговорить с ним и попросить список тех, кто должен был охранять улицы в Нижнем городе. Слишком уж удачно все сложилось для убийцы Инниса… Нет, Яли верно рассудил, что на пиру стража нужнее: Элатан навряд ли был единственным, кто не желал союза с орками. И рисковать младшенькой не хотелось.       — И кинжальчик свой больше не теряй, — кан-яр, словно почуяв свободу, наконец выворачивается из пальцев Элатана, и Кай торопливо подставляет ладонь, — Глядишь, пригодится ещё… Хотя, конечно, не нравятся мне все эти дикарские штучки.       Кан-яр послушно ложится в руку — так, словно делался специально для него, Кая.       — Тебе не нравится, но ты просто берешь и отдаешь его мне?       Элатан кривовато улыбается.       — Боюсь, Создатель не поймет, если я притащусь на его суд вместе с этой дрянью. Да и… Мало ли что не нравится полоумному старику: ты ведь не ради моих нотаций здесь, — он замолкает на несколько мгновений, и губы его сжимаются в тонкую линию. — Спрашивай, Кай. У нас осталось не так много времени.       Кай невольно вздрагивает, глядя на протянутую руку. Снова лезть в чужую память не хочется — слишком уж свежи воспоминания о том, чем это недавно едва не закончилось. И, вот же пакость, он не хочет бояться, но липкий страх вперемешку с сомнением все равно подступает к горлу. На этот раз Кай ведь может и не справится… Он и сюда-то выбрался только благодаря Тьме.       Интересно, она ещё здесь?       "Не беспокойся, забавный мальчик, теперь я тебя не оставлю".       В тихом ее голосе слышится незлая насмешка.       Только этого не хватало. Если он ко всему прочему будет ещё и голоса в голове слышать, то его точно сочтут безумцем. Наверное, лучше о таком не говорить никому.       Тьма на мысли эти отвечает очередным смешком. И замолкает.       — За якорь держись крепче, — Элатан, кажется, знает о сомнениях, и это его забавляет.       Кан-яр тускло вспыхивает, и Кай крепче сжимает его рукоять. В самом деле, сейчас нужно думать о другом, если, конечно, он хочет узнать что-то ещё.       Кай, помедлив мгновение, касается ладони Элатана и вглядывается в его глаза. Здесь серая их радужка смотрится ярче, словно ещё не успела выцвести от горечи и ненависти. И нырнуть в чужую память выходит не в пример легче.       Тьма ласково касается волос.       …Храм полон света и тишины. Ещё слишком рано для молитв: солнце только заглянуло в оконный витраж, расплескав по полу цветные пятна. Каю… Нет, сейчас он — Элатан. И ему надо отдохнуть. Три бессонных ночи — слишком много даже для верховного жреца Создателя. В глаза словно песка насыпали, голова — что тюк с камнями, и мысли ворочаются медленно. Но как отдыхать, когда он так и не получил ответа от Создателя? Свадьба княжны с этим… каганом уже завтра. Неужели Создатель позволит такому случится? И ему, Элатану, придется собственноручно соединить княжескую кровь с кровью дикаря, что поклоняется тьме?       Элатан до боли сжимает символ Создателя на груди, вновь вскидывает голову к алтарю и, всматриваясь в изображённого на витраже сокола, упрямо зачитывает молитву. Его должны услышать. И ему нужен знак, пусть даже самый неявный… Создатель не может не ответить самому преданному своему служителю.       Если Кано не пожелал прислушиваться ни к советам старого друга, ни к настойчивым просьбам своего первого жреца, то, быть может, он склонится перед волей Создателя?       Да, Элатан далек от политики, но должен быть другой путь. Если Кенугорн сейчас не может воевать со степью, то отчего не попробовать откупиться? Орки всегда жадны до золота, и им всегда нужно зерно. А потом, когда Кано разберётся с остальным, договор можно и разорвать.       Элатан склоняет голову ниже и складывает пальцы в молитвенном жесте. Символ на груди вспыхивает белым, и сила послушно течет к алтарю.       Ее осталось не слишком много: за три дня Элатан отдал столько, сколько, наверное, не тратил с тех времён, когда Саэна… ушла. И во рту уже появился полузабытый металлический привкус: кажется, ещё немного — и кровь носом пойдет.       Любого из светлых братьев, — и уж тем более, послушников, — Элатан бы давно отправил отдыхать и запретил появляться у алтаря до полного восстановления. Создателю не нужны такие жертвы.       Только… Элатан не может уйти без знака. Если судьбу княжны свяжут с судьбой того, кто поклоняется тьме перед алтарем Создателя, то разорвать договор не выйдет. И княжну придется отпустить в степь.       Без ее лекарского дара Кано будет непросто. Ему давно стоило…       На последней мысли Элатан спотыкается и поспешно обрывает ее. Нехорошо думать о таком за молитвой.       Но он должен сделать все, чтобы этого не допустить. Иначе зачем бы Создатель приоткрыл ему будущее?       Последние слова молитвы срываются с губ едва слышным шепотом. И перед глазами плывет так, что чудится будто сокол на витраже повернул голову и теперь глядит с печальным укором.       Элатан закрывает глаза.       Всего на мгновение, чтобы просто дать им отдохнуть и немного прояснить разум. Наверное, он все же проваливается в беспамятство, потому что вдруг обнаруживает себя лежащим на полу. И отполированный множеством ног камень холодит разгоряченную кожу.       …Пучок волчьей травы на алтаре он замечает не сразу.       Кай невольно чихает, — слишком настоящим чуется знакомый уже сладковатый запах в воспоминаниях, — а потом по ушам вдруг бьёт резкий грохот набата, а перед глазами темнеет. Во рту пересыхает, но испугаться толком он так и не успевает: он… нет, снова Элатан.       Элатан пробирается сквозь огонь, обжигает руки, хватаясь за тлеющие балки. Только бы успеть… только бы до неё не добрались… Впереди уже мелькают храмовые двери, за которыми должна была укрыться Саэна, но они распахнуты настеж…       Нет. Это уже было. И Кай не хочет снова пропускать через себя чужую боль, ненависть и бессильную ярость. Ему… ему нужно другое воспоминание.       Время вокруг него замирает, а потом картинка послушно рассыпается цветными осколками. Перед глазами снова на мгновение темнеет, и Кай…       Нет, опять Элатан.       Он гребёт изо всех сил. Течение реки не слишком быстрое, но и ноша его не особенно легка. Она тянет ко дну, и, наверное, проще было бы разжать руки, позволить тяжёлому телу уйти на дно, а то и вовсе не ввязываться в это, пройти мимо. В конце концов, степняки — враги, и внутренние их дрязги не должны волновать никого из княжества. Пусть бы хоть все поубивали друг друга, всё Кенугорну безопаснее будет.       Но тот мальчишка-степняк был едва ли старше Саэны… И ничего плохого Элатану не сделал.       Он помнил мальчишку по недавней ярмарке: тот принес редкие травы. А еще, видел, что хорошей цены за травы эти не дали.       Это было… несправедливо, но Элатан тогда ничего не смог сделать: кто будет слушать послушника, который едва ли не вчера вошёл в храм? Можно было бы прикрыться именем Кано, но вмешивать его в дела со степняками не хотелось. Да и не вечно же прятаться за спину княжича.       Ноги наконец касаются каменистого дна, и Элатан не может сдержать вздох облегчения. В воде тащить чужака проще, но руки все равно уже дрожат от напряжения. К тому же… плавает Элатан не слишком хорошо. Была бы тут Великая река шире и глубже, вряд ли бы у него что-то вышло.       Отдышавшись, он снова хватает мальчишку, — на этот раз за ворот рубахи, — и с трудом вытаскивает из воды.       Песок тут же окрашивается алым.       Плохо…       Кровь сочится из нехорошей даже на вид раны на груди. Элатан не разглядел, чем его ударили, но, наверное, сейчас это и не важно. Мальчишка успел наглотался воды, и надо бы сперва с этим разобраться.       Элатан шумно выдыхает, торопливо вспоминая, чему его учили, а губы уже сами собой беззвучно шевелятся в молитве Создателю.       Кажется, надо перевернуть мальчишку на бок, чтобы вода вытекла из горла и носа…       Но до чего же он тяжёлый! А ведь и не скажешь так: выглядит тощим, точно жердь. Элатан невольно вглядывается в непривычные черты лица и…       Кай вздрогнув, вдруг понимает, что лицо это ему знакомо. Так в самом первом видении выглядел тот, кого Элатан называл Йарданом. Здесь он смотрится моложе, и шрама на щеке ещё нет, но не узнать его после столь… реального воспоминания нельзя.       Время снова замирает. Элатан застывает без движения, будто угодил в каплю янтаря, и, кажется, воспоминание это тоже готово рассыпаться на мелкие осколки.       Кай на мгновение теряется: с одной стороны, любопытно узнать, как так получилось, что Йардан остался вместе с Элатаном — сам он об этом никогда не рассказывал. И отец тоже молчал.       С другой… времени в самом деле осталось мало. Кай чувствует, как оно испаряется, точно вода в степи, а ничего полезного он пока особо и не увидел.       Воспоминание, словно почувствовав его сомнения, всё-таки распадается на осколки. Перед глазами опять темнеет, — ненадолго, едва ли на пару ударов сердца. А потом на границе сознания снова начинает грохотать набат.       Вкус пепла на языке делается ярче, и в горле першит так, словно Кай сам только что наглотался дыма…       Ну нет, хватит. Ему нужно другое воспоминание. Он ведь хотел узнать о том, кто стоит за покушением на младшенькую — навряд ли Элатан один виновен, и волчья трава… она ведь откуда-то взялась. Не из воздуха ж в самом деле появилась.       И Элатан ведь может догадываться, кто убил Инниса.       В темноте тут же послушно вспыхивает новый цветной осколок. Только… на этот раз Кай не проваливается в него. И сознание будто раздваивается. Он видит Элатана со стороны, — бледного, потерянного, напуганного, — и в то же время слышит его мысли.       В них тоже нет порядка, и у Кая получается ухватить и разобрать лишь их обрывки.       "Нет… Невозможно… Наверное, ему, Элатану, привиделся кошмар. Это не может быть ответом Создателя на все те вопросы, что терзали разум так долго. Или… у видения должно быть иное объяснение. Или должна найтись подсказка, которая поможет все исправить… предотвратить".       Руки у Элатана дрожат так, что кругляш витража едва не падает на пол. И на мгновение думается — а, может, пусть? Пусть бы упал и разбился, чтобы не осталось ничего, что напомнит об увиденном, — раз уж Элатан не догадался оборвать поток силы сразу, и создал-таки этот проклятый витраж? Если кто-то увидит… Кано… Княжич… Что с ними будет? Элатан не силен в политике, но у него есть глаза и уши, и они видели и слышали достаточно, чтобы он сделал кое-какие выводы.       Нет… витраж нужно спрятать. И не говорить никому о нем. Элатан сам разберётся с этим видением.       Он воровато оглядывается. И тщательно заворачивает цветное стекло в тряпицу, стараясь не глядеть на выложенный рисунок.       Кай удивлённо хмурится. И невольно тянет шею в попытке разглядеть, что же такое Элатан прячет, но тот вдруг, вздрогнув, осматривается, — будто в самом деле услышал кого, — и торопливо поднимается на ноги.       И… и воспоминание рассыпается.       Запах дыма на этот раз едва уловим, и рев огня почти не слышен. Каю даже особенно стараться не приходится, чтобы остаться там, где он есть.       Тьма рада ему.       "Почти догадался. Умный мальчик".       В голосе ее снова звучит насмешка.       Кай морщится, — все-таки надо будет что-то делать с голосом этим, нехорошо, если он все время станет слышать Тьму, — и смахивает с глаз слезы. Надо как-то поосторожнее, что ли, воспоминания отпускать. А то ж так когда-нибудь с концами ослепит.       И знать бы ещё, до чего он там почти догадался…       Тряхнув головой, Кай осторожно обходит блестящие осколки. Вот же странность — осколки глядятся настоящими, словно последнее воспоминание и вправду отражалось в зеркале, которое, не выдержав этого, разбилось.       Понять бы ещё, к чему оно было. Витраж этот, который Элатан прятал от самого себя… Впрочем, к поискам предателя отношения это не имеет, а потому может подождать. Потом как-нибудь Кай попробует разобраться в мотивах безумного старика, — а Элатан, тот, прежний, который создавал витраж и молил Создателя о знаке, явно был не совсем вменяем. Странно, что отец этого не заметил…       Кай поддевает носком сапога осколок.       Сейчас, пожалуй, нужно понять, как выудить из подаренной памяти что-то полезное. Кажется… кажется, он цепляет то, что все ещё вызывает у Элатана сильные чувства. Это и логично вполне: мертвецы, в которых Кай заглядывал, тоже порой показывали что-то эдакое.       Но если сосредоточиться и задать нужный вопрос? С мертвыми же срабатывало: Кая интересовало, как они умерли, и с этой мыслью он в них и заглядывал.       "Всё-таки понял".       Смех тьмы звенит, что те самые осколки под ногами.       Кай, подавив раздражение, отмахивается и от смеха, и от голоса, — и торопится нащупать тот самый — нужный, — вопрос.       Времени у него осталось немного: в висках уже ломит, и боль эта пока далёкая, приглушенная, но… надолго ли? И что случится, если он, Кай, лишится чувств здесь, в этом странном месте?       Один раз, конечно, он уже выбрался…       "И вправду, поторопись, мальчик. На этот раз у нас может и не хватить сил".       В голосе тьмы нет привычной насмешки. И это… нехорошо.       Кай, опустившись на колено, задумчиво касается осколков. Нужен правильный вопрос.       Элатан не видел того, кто принес волчью траву: он искренне пытался убедить себя, что появилась она по воле Создателя… Только если все так, то зачем кому-то убивать запертого в темнице старика? Или вот Инниса… Не только же ради попытки подставить орков и кагана: для этого можно было и кого попроще найти, и не тратить столько сил и ресурсов.       А потратились ведь хорошо: заморочить того, кто служит Создателю, непросто — символ сам по себе неплохая защита, а у Инниса ещё и дар был, почти такой же яркий, как у Элатана. Выходит…       Выходит, оба они могли что-то видеть или знать. Что-то такое, что отец мог бы выудить, если бы в разум заглянул.       Другое дело, что отец отчего-то не слишком спешил… Но об этом Кай подумает позже.       "Кто приходил к тебе в день свадьбы?"       Кай наконец решается задать вопрос, и осторожно пропускает стеклянную пудру между пальцев, стараясь выбросить из головы все лишнее.       Ну, давай же…       В первые мгновения кажется, будто отклика никакого. Стеклянная пыль липнет к пальцам, и колет их. И боль слишком уж реальна, и капля крови, выступившая на ладони, алая и нарядная, отчётливо пахнет металлом.       Но вот капля эта падает на осколки, и те вспыхивают — ярко-ярко, так, что глазам снова становится больно.       Следом за светом приходят новые запахи — несвежей соломы, сырости, гнилого тряпья и ржавчины… Забавно, что ржавчина тут пахнет несколько иначе, чем обычное железо. А ещё забавнее, что он до сих пор чует волчью траву. Похоже, он ею вовсе пропах насквозь.       А тот, не в меру наглый и, пожалуй, глупый человек, тоже пахнет не слишком приятно. Сквозь непередаваемую смесь человеческого и конского пота, оружейного масла и кислой капусты пробивается другой запах — тяжёлый, душный, кисло-сладкий… Так пахли цветы бузины, которая выросла рядом с последним пристанищем Саэны.       …Человек не знает, что он уже тоже почти мертв. И потому он не чувствует страха.       Нож в его руках не отражает свет. Но клинок обычный — из болотного железа, — просто человек зачем-то вымазал его сажей. Смешно ведь — идти убивать беззащитного старика и при этом мнить себя… кем? Одним из тех, о ком даже в Нижнем городе говорят шепотом?       Элатан слабо усмехается.       Он позволяет этому глупому смешному человеку подойти ближе, и даже — ударить.       Это почти не больно. Волчья трава притупляет боль, и тело становится почти нечувствительным, — хоть какая-то польза.       Только во рту становится солоно. Элатан морщится, а потом коротко, почти без замаха, тычет глупого самоуверенного человека сложенными по-особому пальцами в живот. Тот сгибается пополам, открывает рот, но не выдавливает из себя ни звука. И вдохнуть не может. На посеревшем его лице проступает удивление вперемешку с обидой.       Элатан кривит губы в усмешке. Неужто никто не говорил этому глупому человеку, что тот, кто знает, как лечить, будет неплохо разбираться и в том, как ударить побольнее?       Связать бы его ещё покрепче. Хороший подарок для Кано выйдет: пусть Элатан скоро умрет, но хоть этим поможет, раз с каганом не вышло. Князь должен узнать, что происходит у него под носом.       Взгляд цепляется за плетёный пояс — простой, тонкий и не слишком качественный, но вполне годный, чтобы удержать глупого этого человека до прихода князя.       …Кано должен прийти. Тогда Элатан сможет всё объяснить, и быть может, они вместе успеют придумать, как всё исправить.       Но из лёгких вдруг выбивает воздух, и мысль эта обрывается. Боли Элатан по-прежнему почти не чувствует, и успевает ещё ударить глупого человека краем принесенного им же подноса в лицо.       Глупый человек, закатив глаза, падает на грязный пол. А тот, второй, что до того прятался в тенях, уходит, и сапоги его — добротные, из искусно выделанной кожи, — двоятся в глазах. Ноги больше не держат Элатана, и он оседает на соломенный матрас.       И, наверное, ненадолго проваливается в беспамятство, потому что Кая выталкивает обратно во тьму.       Он судорожно хватает ртом воздух и кривится от боли. Вот же… почему боль-то всегда настолько реальна? Ребра ноют так, словно по ним в самом деле как следует ударили.       И отдыхать нельзя. Это ведь ещё не всё, Кай просто снова зацепил самое яркое воспоминание, которое лежало на поверхности.       Дыхание наконец почти выравнивается.       Нужно смотреть дальше и не слушать трусливое тело, которое больше не хочет принимать чужую боль.       Кай, скривившись, вновь касается осколков и, прикрыв глаза, повторяет вопрос.       …Наверное, зажмуриваться вовсе не обязательно, но ему всегда так было проще сосредоточится.       Осколки снова оживают.       На этот раз Кай сперва слышит голос. Он, тот, кто говорит, спокоен, уверен и, кажется, разговор этот ему слегка наскучил. Он рассказывает о людях, что обеспокоены решением князя, и соглашается с тем, что свадьбу эту допустить нельзя. Он уверяет, будто всецело полагается на Создателя и слугу его, и готов помочь исполнить его волю.       И не только он готов. На свадьбе будет немало тех, кто разделяет сомнения Элатана. И им нужен лишь знак от Создателя, чтобы показать эти сомнения и выгнать орков из города. А ещё лучше — повесить на воротах наглого мальчишку-кагана. Он ведь не возьмёт с собой много воинов, а с дюжиной орков они уж как-нибудь справятся.       Элатан хмурится, рассеянно касается символа Создателя на груди, но слушает внимательно. А Кай изо всех сил пытается разглядеть лицо этого вот… чересчур умного и радеющего.       Не выходит. Взгляду не за что зацепиться: лицо его неприметно, слишком обыденно, наткнешься на такое в толпе — и сразу забудешь.       Понять бы: человек этот и в самом деле такой, блеклый и не запоминающийся, или все дело в мороке? Если в нем, то уж больно сильно колдовство, раз даже память почти-мертвеца не может его развеять.       Человек говорит о чем-то ещё, и Элатан ему отвечает, но Кай слушает вполуха, пытаясь зацепиться хоть за что-то. Одежда? Жест? Манера говорить?       Ничего. Одежда на нем такая же серая и неприметная, как и сам человек. И речь невыразительна. Он вообще выглядит куклой — до того вылизан его образ.       Торквес на шее блестит серебром, но узора на нем не разглядеть. Обручья… широкие, массивные, с тонкой рунной вязью, но разобрать и ее не выходит.       Единственное яркое пятно — тяжёлый перстень с крупным изумрудом, который жадно ловит солнечные блики.       Родовой? У отца похожий: тоже массивный, и камень в нем яркий, правда, не изумруд, а лазурит. Каю в детстве нравилось рассматривать что сам перстень, что колчедановые искорки, расчерчивающие камень этот.       Правда, отцовский перстень, — и другие подобные ему, — ещё были украшены вязью родовых узоров. На этом же ничего такого нет.       Да и не помнит Кай, чтобы кто-то из подданных отца носил изумруд.       А человек подает Элатану вино, и тот, рассеянный, слишком измученный молитвами и бессонными днями, подносит кубок к губам. Вино слегка красит их, и остаётся почти нетронутым, но и этой малости хватит. Запах волчьей травы, едва уловимый, вызывает тошноту. Кай, часто сглатывая, скалится и едва удерживает дрогнувшее видение. А вот Элатан, похоже, не чует ни этой приторной сладости, ни слабого металлического привкуса на языке. И с человеком прощается спокойно, почти равнодушно даже.       Человек едва заметно кланяется, одергивая полы плаща, и украдкой трет колено. Губы его кривятся в болезненной усмешке.       — Кано сейчас непросто. Он — хороший правитель, но и отцом тоже старается быть не хуже. Поэтому легко может перепутать тень с тем, что её отбрасывает — особенно в сумерках, — говорит он напоследок.       Кай вздрагивает, подаётся вперёд в попытке ещё раз рассмотреть лицо человека, найти в нем… Нет, ерунда какая, да и по-прежнему лицо — не лицо вовсе, а маска. И воспоминанине от этого резкого слишком движения плывет, становясь зыбким. Сквозь него проступает привычная уже тьма.       Этот осколок памяти хочется удержать. Только… навряд ли Кай найдет в нем ещё что-то.       Он выдыхает, позволяя силе уйти. Тьма встречает его ласковым прикосновением невидимого крыла и ерошит волосы. В шелесте мягких ее перьев слышится укор и едва различимый шепот.       "Пора".       Кай досадливо морщится. Он понимает, что слишком задержался здесь, и сил у него осталось на дне. И тьма — не эта, ласковая и лукавая, — а другая, жадная, способная вновь забрать память — уже просачивается сюда, чернит серебристые нити памяти, которые опутывают Кая. Надо же… а он и не заметил, что нити эти никуда не делись.       Они тонки, натянуты до предела и почти режут пальцы. Но боль, пожалуй, тоже якорь. Тьма, — и та, что живёт внутри Кая, и другая, жадная до воспоминаний, — отступает.       Свет из храмовых витражей бьёт по глазам, выбивает слезы, заставляя часто моргать. И лицо Элатана расплывается, превращаясь в смазанное пятно.       Голос его отчего-то звучит тревожно, хоть старик и старается тревогу эту скрыть. Язвит привычно.       — Что, вернулся-таки? И даже слюни не пускаешь? Хм… может, и выйдет из тебя что-нибудь путное.       Теплые пальцы сдавливают виски. Кай вздрагивает, пытаясь смахнуть их, но не выходит. Держат крепко, и подняться не дают, — а он, оказывается, на полу лежит. Давно ли, интересно?       И откуда столько силы в этих узловатых тонких пальцах, покрытых сеткой морщин?       Сила… она тянется от Элатана тонкой струйкой, и Кай пьет ее жадно, торопливо, и никак не может напиться. Кажется, будто никогда уже не напьется и не восполнит пустоту, поселившуюся внутри.       Но свет перестает резать глаза. Правда, лицо Элатана по-прежнему нечёткое и зыбкое, и сам он какой-то… Прозрачный? Кай смахивает с ресниц слезы и, проморгавшись, понимает, что да, в самом деле прозрачный. Сквозь фигуру старика можно разглядеть и алтарь, и мраморный пол и витражи эти треклятые, по-прежнему нестерпимо яркие.       — Что, снова неважно выгляжу? — Элатан, поймав взгляд, криво усмехается. — Ничего, потерпишь. Недолго уж осталось.       — З-зачем? — Кай не узнает свой голос: сиплый, слабый, словно после долгой болезни.       — Что, полагаешь, надо было дать тебе бесславно помереть? — Элатан хмыкает. — Захотелось мне, вот зачем, — и тише добавляет: — Ведь вправду недолго осталось. Он уже ждёт.       Пальцы наконец соскальзывают с висков.       — Решил напоследок получить искупление? — сквозь зубы выдыхает Кай, пробуя подняться.       И, наверное, нехорошо это звучит, невежливо, все же старик помог, хотя мог бы и не делать этого. Но вместе с силой приходит боль, которая мешает быть учтивым.       Вот же дрянь: все это не по-настоящему, он, Кай, вероятно, сейчас валяется без сознания где-нибудь в темнице Элатана, на грязном полу… А боль очень даже реальна.       — Это навряд ли, — Элатан вновь криво усмехается. — Да и не нужно оно мне. Если ты ждёшь, что я начну каяться, то зря. Но мне очень не хочется уходить, зная, что та погань, которая убила Инниса, будет и дальше наслаждаться жизнью, — немного помолчав, он добавляет: — Да и Кано надобно долг вернуть. Так что живи, Кай.       — Уж постараюсь, — Кай нехорошо улыбается. — И твоих заговорщиков найду, даже если придется перевернуть весь город.       Элатан качает головой и, отступая, ворчит:       — Ты для начала отсюда выберись, герой. И пора бы тебе уже возвращаться, если не собираешься остаться здесь навсегда.       Силуэт старика делается совсем зыбким, а голос слабеет. И стены храма, нестерпимо-яркие витражи и белый мрамор пола тоже истаивают, грозя вот-вот исчезнуть.       — Погоди, — Кай подаётся вперёд, пытаясь удержаться в этой реальности. — У Инниса ведь кто-то был в Старом городе? Кто она? И как ее найти?       Элатан молчит несколько долгих мгновений, и не слишком хочет отвечать. Но потом все же неохотно отзывается:       — Лайса. Она… была плохой парой для Инниса. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы непутёвый племянник мой остался в храме, но… я не стал бы удерживать его. Если бы он выбрал кого другого.       Тяжёлый вздох, и новая пауза. А храм продолжает истончаться, и Кай, кажется, слышит размеренный голос отца.       — Спроси о ней в таверне «Лисья нора». Она живёт рядом, и часто там бывает, — в голосе Элатана слышится непонятная насмешка. Но уже спустя мгновение он совершенно серьезно добавляет: — И Кай… загляни как-нибудь в мой храм. Там за алтарем есть потаенная келья, где очень хорошо думается… Княжичу позволят уединиться там для молитвы.       Кай хмурится, хочет спросить, зачем бы ему это, но не успевает. Храм, а вместе с ним и Элатан, растворяются окончательно.       В ушах шумит. И во рту нестерпимо сухо, язык от сухости этой распух, горло дерет, и пить хочется. Похоже, последнее Кай произносит вслух, потому что к губам вдруг прижимается глиняная чаша.       — Очнулся? — голос отца сух и мрачен.       Кай жадно глотает воду, почти давится ею. Очнулся… Кажется.       Веки тяжёлые, и, чтобы открыть глаза, приходится приложить немалое усилие.       — Я… Давно… В-валяюсь? — губы шевелятся едва-едва, и Кай сам себя почти не слышит.       — Четыре дня. И чем ты только думал, Кай? — в голосе отца звучит бесконечная усталость.       Хотелось бы верить, что головой.