Волчий каган

      Мягкая тьма повсюду. Она, ставшая и низом, и верхом, растворенная в воздухе, невесомо касается кожи, наполняет легкие и невнятно шепчет ему о чем-то. Успокаивает?       Наверное.       Он хмурится, осторожно садится и мгновение-другое вслушивается в шепот, но не понимает ни слова. Язык звучит знакомо — и только. Странно. Или нет? Какое ему, в общем-то, дело, о чем говорит тьма, когда здесь так… Безмятежно? Когда наконец все тревоги остались позади. Он теперь свободен — от долга, от ожиданий, которые не оправдались, от... От самого себя.       Последняя мысль неприятно царапает разум.       И тьма вдруг замолкает. Несколько ударов сердца она всматривается в него, рухнув на плечи тяжелым одеялом. А потом в голове сам собой всплывает вопрос.       Странный и простой.       Кажется, ответ на него знает даже ребенок, едва научившийся говорить. Вот только…       Он растерянно хмурится и, беззвучно шевеля губами, повторяет вопрос. Кто он такой? Его зовут… Кано? Иннис? Элатан?       Элатан… Это имя он произносит вслух. Оно с трудом проталкивается сквозь горло и оставляет на губах привкус горьких трав. И сладкого, даже приторного, меда. В таком легко спрятать яд, особенно такой, который делают из волчьей травы.       И смерть он подарит долгую.       Виски вдруг будто стискивает обручем. Тьму, — привычную, ласковую, мягкую, — рассекает вспышка, и в голове одна за другой проносятся картинки.       Темница. Мертвый стражник и тени, жадные до чужих страданий. Старик в забрызганных кровью некогда белых одеждах. И его глаза. Темные, ледяные, точно бездонные омуты. В них не хотелось заглядывать, но, кажется, пришлось.       Перед этим… Перед тем, как омут поглотил с головой, было что-то еще. Что-то важное. Старик несколько раз напомнил об этом, о якоре, который поможет вернуться.       Назвал… Имя?       Кай.       Все заканчивается так же неожиданно, как и началось. Один удар сердца, одно слово — и он возвращается во тьму. Только теперь от его груди во мрак тянется тонкая серебристая нить. Она едва слышно звенит и вибрирует, словно… зовёт за собой?       Зовёт.       Он послушно делает шаг. Тьма снова ложится на плечи тяжелым плащом, мягко касается волос и легко, почти невесомо подталкивает в спину.       Второй шаг.       Нить слабо вспыхивает, едва-едва разгоняя мрак. Звон ее становится громче, и вместе с этим кажется, будто к этому звуку добавляется ещё один. Тягуче-напевный. Пронзительный.       Третий шаг.       И звук этот складывается в полузнакомую мелодию, похожую на… птичью трель? Он снова хмурится, напряженно прислушивается и делает ещё один шаг.       Четвертый.       Нить разгорается ярче, а в мыслях вдруг всплывает слово — такое же полузнакомое, как и мелодия.       Ярулан.       Оно тянет за собой ещё один образ: широкоплечий человек — человек ли, — клыкасто усмехается, подносит к губам дудочку и осторожно выдувает несколько трелей. В его грубых руках инструмент этот выглядит игрушкой. Чуть сожмет пальцы — и тонкая тростниковая палочка переломится пополам.       Но орк, — очередное новое слово всплывает в памяти само собой, — осторожен. И мелодия, которая льется из-под его удивительно быстрых и аккуратных пальцев, та же самая, что Кай слышит сейчас. Она заставляет нить гореть ярче. Свет этот разгоняет тьму.       Укрытое тьмой ничто вдруг обретает форму, оборачивается… детской комнатой?       Пол ее застлан толстыми шкурами. Среди них небрежно разбросаны деревянные человечки и цветные кубики, прикрытые тонкими пластинками из сусального золота.       А в углу, между холодной каменной стеной и кроватью, сжавшись в комок и выставив перед собой игрушечный меч, прячется… мальчишка?       В темных глазах его плещется страх.       Кай бездумно делает ещё один шаг, и как-то сразу, без перехода, оказывается в комнате.       Рядом с мальчишкой.       Напротив него, в самом темном и страшном углу комнаты, среди старых сундуков, таится что-то, что заставляет сердце заполошно биться в груди. Кай всматривается изо всех сил и невольно дрожит вместе с мальчишкой.       У того, кто прячется во мраке, скрюченные пальцы, седая борода и… Шесть длинных тонких усов, которыми он шевелит, точно таракан. За спиной у него — огромный мешок, в руках — крепкий узловатый посох.       Бешмайяк?..       Название этого существа всплывает в памяти вместе со старой детской сказкой. Кажется, когда-то давно одна из нянек грозилась, что бешмайяк схватит Кая своими усищами, засунет в мешок и унесет его с собой, чтобы потом съесть.       Но оно, это порождение детских фантазий, на самом деле не существует?..       Узловатый посох обрисовывает круг и… со стуком ударяется об выставленный в неумелом блоке игрушечный меч. Мальчишка сдавленно охает, едва не выронив деревянный клинок. Руки его заметно дрожат.       Удар у чудовища из сказок вполне осязаем и реален.       Удивиться этому Кай не успевает. Бешмайяк вдруг в один шаг оказывается совсем рядом, усы его оплетают меч и рывком отбирают его у мальчишки. Тот всхлипывает, выставляет перед собой ладони, из которых вырывается облачко тьмы — и тут же бессильно рассеивается. Чудовище с кривой усмешкой отбрасывает в сторону деревянный меч и скидывает с плеча огромный мешок.       Мальчишка цепенеет, глядя на него широко распахнутыми глазами.       А Кай вдруг неожиданно для себя хватает деревянный меч и в два удара сердца оказывается у изголовья кровати. Прямо между чудищем-стариком и мальчишкой.       Тьма, ставшая плащом, смеётся, невесомо ерошит волосы и унимает дрожь в руках.       “Слишком далеко… Не то время… Но я помогу тебе, забавный мальчик”.       Шепот ее едва различим.       И страх вдруг уходит: руки больше не дрожат, сердце начинает биться ровно. Вместе с этим мысли проясняются, а тело, будто разом вспомнив все то, чему его так долго учили, само собой изворачивается для хитрого удара. Деревянный клинок окутывается темным маревом.       Чудовище подставляет под меч посох и озадаченно хмурится. Трещат темные искры. Мгновение — и посох раскалывается надвое. На грубой ткани мешка расползаются черные пятна гари.       — Прочь, — выдыхает Кай сквозь зубы.       Бешмайяк скалится, недобро сверкает глазами и тянет вперёд три пары усов.       — Прочь! — чуть громче повторяет Кай. Тьма, неожиданная помощница, дымной лентой соскальзывает с деревянного клинка.       И чудовище все же отступает. Растворяется без следа в том же углу, из которого выползло.       Кай поворачивается к мальчишке и отдает ему деревянный меч.       — Не теряй больше. Держи крепче, — говорит он, глядя в полные восхищения глаза.       Мальчишка завороженно кивает.       А Кай, внимательнее присмотревшись, с удивлением понимает, что черты лица мальчишки кажутся ему знакомыми. И этот едва заметный шрам на большом пальце… Кай переводит взгляд на свою руку, недоверчиво трогает узкую белую полоску на коже и пропускает сквозь пальцы прядь светлых — совсем как у мальчишки — волос.       Память снова пробуждается неожиданно.       Давно-давно, в совсем далёком детстве, он ужасно боялся темноты, которая пряталась по углам детской. Казалось, что оттуда на него глядят десятки чудовищных глаз. Старая нянька, в роду у которой, как он потом понял, были степняки, откровенно посмеивалась над этими его страхами.       А ещё она рассказывала сказки. Не те, что полагалось слушать таким, как он…       Как он?       Кай хмурится, но потом трясет головой. К вопросу о том, кто он такой именно, пожалуй стоит вернуться позже, а пока нужно сосредоточится на воспоминании…       Сказки нянька рассказывала необычные. Про аждаху, буланов, Зиланта и другую степную нечисть. Слушать ее было интересно, и, наверное, ничего плохого она не хотела, просто развлекала Кая, как умела. Только одна из этих сказок — про того самого бешмайяка, — отчего-то его серьезно напугала.       И тьма, затаившаяся в углах детской, обрела настоящее чудовище.       Сперва Каю не верили. Мало ли что может померещиться ребенку в темноте? А одна из нянек, — другая, не та, в жилах которой текла степная кровь, — даже принялась пугать бешмайяком всякий раз, когда Кай не слушался. Уже потом, после того, как случилось то, что никто так и не смог толком объяснить, она куда-то пропала.       И, наверное, хорошо, что пропала.       А вместе с ней исчезло и степное чудовище из детских сказок — так же внезапно, как и появилось. Точнее, теперь Кай, кажется, догадывался, отчего оно пропало, но тогда в его рассказы снова никто не поверил, хотя отец и перевернул весь город в поисках незнакомца с непонятной силой. Ожидаемо, он никого не нашел. И все это — и невесть откуда появившееся чудовище, и непонятного чужака, окутанного тьмой, — списали на богатую детскую фантазию и пробудившийся дар, из-за которого фантазия эта показалась реальной. Тогда, помнится ещё, отец надел на шею Каю амулет-ограничитель…       Додумать эту мысль он не успевает: очертания комнаты плывут, подергиваясь дымкой, и… Он вдруг снова оказывается там, где нет ни низа, ни верха.       А… теперь куда?       Тьма снова смеется, и смех ее звучит тонким перезвоном колокольчиков.       “Думай, забавный мальчик. Ты ведь умен и любишь решать загадки”.       Кай вздрагивает, неуверенно оглядывается по сторонам, пытаясь найти ту, что снова говорит с ним, но голос ее звучит отовсюду.       — Кто ты? — его же голос звучит глухо, словно из-под толстого пухового одеяла, но она все равно слышит.       И невидимые пальцы мягко касаются волос.       “Кто я? Лучше спроси себя, кто ты такой, мой забавный мальчик. Это намно-ого важнее”.       В голосе ее звучит насмешка, но это отчего-то совсем не обидно.       Кто он… Кай вздыхает и задумчиво проводит пальцами по тонкой нити старого шрама. Вопрос с подвохом: он не уверен, что ответил бы на него и до того, как обнаружил себя в этом странном месте.       Что ж… Он знает свое имя, и, наверное, это уже неплохо.       — Я… Кай? — голос его звучит не слишком уверенно.       Тьма касается щеки легким ветерком и ласково усмехается.       “А кто такой — этот Кай? Чего он хочет? Зачем пришел… в это место, ко мне?”       Хороши вопросы… Знать бы ещё, где он вообще оказался и как его сюда занесло.       Или не слишком и хочется знать? Тот старик, который велел запомнить имя, он ведь уже мертв. И не Кай ли виновен в его смерти? Что-то внутри неприятно сжимается.       Тот мальчишка, который боялся бешмайяка, мечтал стать героем, бесстрашным и благородным, тем, кого будут славить в легендах. Но что, если на самом деле он, Кай, вырос и… Изменился? Отец ведь не зря надел на него амулет, ограничивающий его дар и тьму, что пряталась внутри. Что если теперь он — злодей? И вдруг кто-то ещё, кроме того старика, погиб по его, Кая, вине?       И действительно ли он хочет об этом вспоминать? Не лучше ли ему остаться здесь?       Тьма вдруг укоризненно вздыхает и расцвечивается радужными всполохами. Тишину вновь разбивает мягкая трель ярулана, и на этот раз дудочка играет что-то торжественное, возвышенное.       Плеч невесомо касается… Ткань? Кай вздрагивает, осматривает свой новый наряд и невольно хмурится. На нем — парадный доспех, правда, не синий, как принято в… Кенугорне?       Ещё одно новое полузнакомое слово отзывается беспокойной тревогой в сердце. Кажется в городе было что-то не так, и Кай пытался выяснить…       Виски стискивает болью.       Какая-то важная мысль, почти уже пойманная за хвост, ускользает, и Кай недовольно морщится, снова осматривая себя.       …Да, доспех не синий, а черный. И княжеский герб на груди — парящий в небе сокол — из-за этого смотрится странно. На поясе висит меч — тоже черный. В руку он ложится на диво удобно, ощущается ее продолжением.       Кай, не удержавшись, на пробу взмахивает клинком. Тело… Тело — не разум, оно помнит то, чему его учили, и удар по несуществующему противнику выходит почти идеальный. Почти — потому что Кай сбивается с ритма, когда со всех сторон на него вдруг обрушиваются восторженные крики.       Под ноги летят черные же лепестки роз.       “Оставь эти дурные мысли, забавный мальчик, — шелестит Тьма. — Иначе они исказят меня и сожрут тебя”.       — Что… это? — Кай хмуро рассматривает зажатый в пальцах лепесток.       В голосе Тьмы снова скользит мягкая насмешка.       “Ты ведь хотел стать героем? Здесь я могу исполнить любую твою мечту. Даже самую несбыточную”.       Невидимые пальцы скользят по плечам, и тяжесть плаща за спиной сменяется чем-то иным… Непривычным. Кай торопливо оборачивается.       Крылья?..       Нет, он в самом деле когда-то в далёком детстве мечтал о них. Точнее, о том, как было бы здорово шагнуть из окна башни в синее-синее небо, взлететь вверх, точно изображённый на отцовских стягах сокол, и хоть на денёк избавиться от строгих наставников, которые порой требуют слишком многого. Не видеть тщательно скрываемое разочарование во взгляде отца, когда тот говорит о родовом даре, который у него, Кая, отчего-то проявился не так, неправильно.       …Отмахнуться бы от этой глупости — ему, в конце концов, нужно о другом думать, — но удержаться от соблазна не выходит. Кай расправляет крылья, наслаждаясь ощущением упругого ветра под перьями и предвкушением пьянящей свободы.       “...И ты, конечно, можешь остаться здесь. В моих владениях, — Тьма ласково касается щеки. — И я исполню все, что ты пожелаешь. Но подумай хорошо, мой забавный мальчик: ты в самом деле этого хочешь?”       Небо над ним не такое, как представлялось в детстве. Оно темно-синее, почти чёрное, как и все здесь. Но ветер по-вечернему свеж, и сердце замирает в груди, восторженно рвется наружу, и хочется заложить ещё вираж — и это так же прекрасно, как Кай себе представлял когда-то.       Хочет ли он здесь остаться? Да, пожалуй. И велик соблазн так и ответить Тьме, позволить ей выстроить вокруг него мир, в котором исполнятся все мечты, в котором не будет ни страха перед собственной силой, ни обязательств перед отцом и Кенугорном, ни тревоги за близких.       Только… Последняя мысль заставляет сердце болезненно сжаться, и восторг медленно уходит.       У свободы появляется привкус горечи.       Кай крепко зажмуривается, стискивает зубы и неохотно, с сожалением, прогоняет наваждение. Тяжесть крыльев за спиной пропадает.       — Я должен вернуться, — голос его звучит хрипло, почти жалобно, и это смешно. Он ведь уже не маленький, в самом деле, чтобы горевать о крыльях.       Но Тьма не смеётся. Она ласково гладит по голове, а лёгкий ее вздох тревожит волосы на затылке.       “Тогда вспоминай, мальчик.       Почему ты пришел ко мне?”       Кай хмурится. В самом деле, почему?       Перед тем, как оказаться здесь, он навещал старика в темнице. И должен был узнать что-то важное, что-то, что позволило бы защитить… Кого? Наверное, кого-то очень важного для него, Кая, потому что он ради этого… сам позвал Тьму? Кажется, отец предупреждал, что это опасно, что нельзя заглядывать в разум к умирающим, — а тот старик несомненно умирал, — что можно заплутать и не вернуться.       Внутри снова неприятно царапает вина, но Кай не позволяет ей разрастись. Потом настрадается, а сейчас нужно как следует подумать.       Значит, ему нужна была память того старика… Элатана. Он… Кажется, он предал отца, поэтому оказался в темнице.       Тьма снова приносит запах горьких трав и сладкого меда. От него першит в горле, но это пустяки, важнее то, что Кая запах этот… Злит?       И злость мешается с тревогой.       Кай невольно, по привычке, тянется к соколу, но пальцы нашаривают пустоту. Княжеского знака отчего-то нет на привычном месте. Неужели, потерялся где-то?       Словно ответом на вопрос виски пронзает болью, и перед глазами вдруг мелькает чье-то лицо. На него глядят укоризненно, и Каю вдруг становится неловко. Будто он натворил что-то такое ужасно глупое.       А потом во тьме появляется тонкая серебристая нить.       Она призывно звенит, и от легкого, почти невесомого прикосновения вспыхивает ярче. Под ноги ложится сияющая тропа.       Первый шаг даётся нелегко: воздух вокруг будто делается густым и вязким, плащ из тьмы давит на плечи, пригибая к земле. И хочется сбросить его, оставить здесь, не брать с собой на полную света тропу. Но Кай упрямо стискивает зубы и, осторожно расправив плащ, делает ещё один шаг.       …Второй.       …Третий.       В памяти вспышкой проносятся полузнакомые лица, места и предметы.       …У девушки с такими же карими, как у него, Кая, глазами, грустная улыбка. Она смотрит на украшенные сусальным золотом двери детской, никак не решаясь войти. Пальцы её слегка дрожат, и она неосознанно стискивает ими темную ткань слишком закрытого платья. Одергивает рукава, по привычке пряча под ними белесые шрамы на запястьях. И от этого сердце болезненно сжимается, и откуда-то со дна души поднимается застарелая бессильная злость.       …В пиршественном зале темно и пусто. Гнев отца затушил почти все факелы и разогнал слуг и советников. Только он, Кай, остался, потому что его укрыли тени, и только он теперь видит отца… Таким.       Губы его кривит горькая усмешка, под глазами чернеют глубокие тени, и от этого морщины на лбу и в уголках губ делаются заметнее. Княжеский венец сполз с головы, но отец будто и не замечает этого. Он сжимает в пальцах стрелу с красным оперением с такой силой, словно хочет ее сломать. И невидящим взглядом скользит по строкам послания, которое сегодня вместе со стрелой передал через гонца степной каган.       Кай уже знает, что решит отец, и от этого… Тошно. И беспокойно.       Кагану, кажется, приглянулась младшенькая.       Кина…       Это имя всплывает в памяти вместе с болью, которая снова стискивает виски.       …Обряд идёт своим чередом, но Каю отчего-то не по себе. Смутная тревога скручивает внутренности, и хочется схватить младшенькую и увести подальше — от кагана, который мрачен, точно не он сам все это затеял, от Элатана, что слишком уж долго читает молитвы Создателю. От чаши этой, и ритуального кинжала… Они Каю отчего-то особенно не нравятся. И его тьме — тоже. От этого подозрительного единодушия желание спустить силу с поводка делается почти невыносимым. Но… Нехорошо пугать младшенькую и портить ей церемонию. Она и без того слишком бледна и растеряна.       Только спокойнее не становится. И запах… Каю чудится, будто снова едва уловимо пахнет горькой травой и приторным медом.       Волчья трава. Ее пытались подсунуть младшенькой.       Кай сжимает виски ладонями, стискивает зубы и со свистом вдыхает. Оказывается, это больно — возвращать вместе с памятью себя.       А серебристая нить делается толще и прочнее. Идти становится легче.       И ярулан снова тонко-тонко поет, придавая сил.       Он — Кай… Кайлиан, сын Канагана, князя Кёнугорна, наследный княжич. Неудачный, правда, наследник у отца вышел, но какой уж есть.       И он позвал Тьму, чтобы получить ответы, которые помогут уберечь младшенькую и сохранить отцу княжеский венец.       …На этот раз она молчит. Только чудится, будто щеки легко касаются невидимые пальцы.       И в пустоте, прямо перед ним, вдруг появляется тяжелая окованная железом дверь. Кай помнит, что нашел за нею в прошлый раз. Пальцы едва заметно дрожат. Он медлит несколько ударов сердца, но потом все же решительно толкает дверь. Она скрипит. И открывается медленно, не слишком охотно, словно предлагает ещё раз подумать.       Дверной проем чёрен, не понять, что скрывается в этой тьме, но Кай больше не хочет сомневаться. Он переступает порог.       Тьма тут же расступается, и он снова как-то разом, без перехода, оказывается… не в темнице.       Храм Создателя тих и почти пуст. Сквозь цветные витражи льется солнечный свет, раскрашивая мраморный пол и белые одежды Элатана в зелёный, жёлтый и синий.       Старик… Кай удивлённо хмурится. Сейчас назвать Элатана стариком язык не поворачивается. В черных его волосах нет и намека на седину, лицо гладкое, только от уголков глаз расползаются едва заметные лучик морщин.       И — вот уж диво-дивное — он улыбается. Не кривит губы в усмешке, не сжимает их в тонкую линию, а просто улыбается. Светло и мягко.       Кай… замирает, не зная, что сказать этому незнакомому Элатану.       — Ты всё-таки добрался, — священник заговаривает первым. — А я ведь говорил Кано, что зря он в тебе сомневается.