Нога, которая втащила Европу

Глаза не разлеплялись. Дамиано потер их пальцами, сильно, до красных кругов перед веками. Глаза – сухие, усталые - слиплись еще сильнее. Ебучие прессухи, куда в такую рань? И косметос после фотосетов на ночь реально надо смывать, Вик херни не посоветует. Цепляя ногой за ногу, он добрел до ванной. Шваркнул плечом об косяк, вперся в приоткрытую дверь и пристроился над унитазом. Качнулся, для верности уперся растопыренной пятерней в стену. В душевой кабинке уже плескалось некое тело. Ебать, какие все ответственные. И что, никого водичкой поливать не придется? Чудеса в решете. Вопреки расхожему мнению, он не являл собой безответственную и напрочь отбитую глэм-шалаву с белой полоской под носом, у которой во лбу неоновыми буквами сияет «Я сторчусь до тридцати». Как бы того ни хотелось оскорбленным в лучших чувствах французикам, хе. Вуаля! Если надо было встать – он вставал, даже если вчерашний вечер закончился под утро. Надо было ехать – ехал. И ебашил – вне зависимости от того, надо было или нет. Боуи ебашил. Джаггер ебашил. И он будет ебашить. И Томаса заставит, если тот снова обвесится соплями про «а туда реально надо ехать? Обсосский же какой-то канал» и «ну еще пять минуточек». Хотя нынче утром и заставлять-то никого не надо. Он что, вообще не ложился? - Ну ты красава, - похвалил Дамиано тень за мокрым матовым стеклом. – Че, спать для лохов? Я думал, ты с той уехал... Этой... В душевой кабинке резко дернулось, чертыхнулось, приложилось плечом о дверцу. Послышался грохот, как если бы на пол ебнулась бутылка шампуня или гель для душа. Дамиано почувствовал, как продрало горячим по позвоночнику. Ебать. А че не закрылся? Было открыто, он не виноват. Оперативно зачехлившись, он спустил воду, перебрался к умывальнику и поплескал в лицо. Скосил более-менее разлепившиеся глаза на кабинку. Ну да, пиздец. Тень в кабинке обитала не белая, а смуглая, с черным кублом в районе головы. - Блин, Итан. Это я. Извини, окей? Было открыто, я тут... Я зубы почищу и свинчу, хорошо? Я быстро. Запирался из них он один. И одежду с собой в ванную брал, чтобы не идти до комнаты в полотенце, тоже. Смысла последнего Дамиано не улавливал, особенно учитывая, что на фотосессиях, концертах и просто тусовках Итан спокойно сверкал голым торсом. Типа, по телеку сосками светить ему нормально, а дома, с родными – зашквар? Человек-загадка. Вот они с Томасом друг друга не стремались. А что такого-то? Хрен у всех есть. Ну, кроме тех, у кого нету. Как-то раз он, помнится, засел по-серьезному, а Раджи не терпелось поссать, так он вперся и пристроился у раковины... Душевая кабинка молчала. Дамиано не стал разглядывать, возобновились ли там помывочные процессы или преобладает напряженная статика. Выудил из стакана свою щетку, схватил первую попавшуюся пасту. Тьфу, Де Анжелис, соленая, мерзость... Сплюнул пену, прополоскал рот, наскоро оттер пальцами размазавшуюся, а теперь еще и поплывшую подводку. Посомневался мгновение, сказать ли что-нибудь еще, и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Блядство. Он всей душой надеялся, что Итана не выморозит. Не сегодня, не перед всеми этими людьми, камерами, вспышками. Микрофонами, тычущимися в еблет, словно члены в лицо порноактрисе. Не то чтобы все это было для них внове. После победы на Евровидении масштаб, конечно, вырос в тысячу раз, но Томас уже давно не терялся, а Викки почти не плела ерунды. И только для Итана каждое интервью оставалось полем боя. Его с собственной болезненной замкнутостью, закостеневшей ненатуральностью, неумением попуститься. Дамиано хер клал на всех, кого кринджило от заебов их ударника (а тех, кто имел что по этому поводу высрать, не ленился слать в бан и со своих личных страниц в соцсетях, и с официальных группы), но сам Итан тоже расстраивался. И это было стремно. Настолько, что хотелось прилепиться, сграбастать, устроить бойцовский захват, куснуть за ухо. Устраивать такое было можно только по великим праздникам, и он находил другие способы дать этому чудиле понять, что все норм, а недовольные уже могут идти нахуй. Потому что они верят в то, что поют, разве нет? Они чокнутые, зато не такие, как все. Дамиано и сам привыкал... медленно. Он всегда был очень тактильным, и тот факт, что кому-то могут не нравиться обнимашки, поначалу воспринимал с недоумением. Может, этот фейсбучный найденыш и пиво не пьет, и сексом не трахается? Однако накатить Итан был не дурак, курил наравне со всеми, и к обнимашкам со временем тоже приучился. Сначала деревенел – только испуганные глаза метались – и не знал, куда девать руки. Потом стал неловко изображать что-то в ответ. Дамиано в такие моменты не оставляло ощущение, будто ему закидывает руку на плечо человек, который учился делать это по какой-то левой инструкции. Викки попыток облапать свое новое приобретение не предпринимала, Томас ничего особенного не замечал. Ведомый желанием сгладить неловкость и отчасти любопытством, Дамиано спросил, что, может, ему так больше не делать? Он не будет, если это зашквар. Вообще не проблема. Итан сделал сложное лицо, глубоко вдохнул носом. Медленно выдохнул. Сказал, что все нормально. Просто он не сразу привыкает к новым людям и не всегда знает, что делать. Викки, помнится, тогда подняла голову от телефона и посмотрела на Торкио очень внимательно. Сузила глаза, приоткрыла было рот... Видно было, как в мозгу у нее что-то встает на место. Дамиано тогда не придал этому значения. Со временем щелкнуло и у него. Но когда щелкнуло, он уже завяз так основательно, что было глубоко пофиг. На кухне обнаружился срач, значительно превосходящий масштабами обычный. Откопав из-под завалов мусора кофеварку, он без зазрения совести запихал в нее последнюю капсулу. Интересно, теперь, когда они вроде как звезды, можно уже не жмотиться и купить нормальный кофе? И клининг хоть на раз в месяц, можно? «Настоящие рокеры живут как свиньи» не канало. Дамиано скучал по столешнице. Хотя кухня была его вотчиной (за исключением тех разов, когда Итану приспичивало заебашить пасту – та у него получалась лучше), так что винить было особо некого. В глубине квартиры стукнула дверь. Ванная. Комната Итана. Шаги. И вот он на кухне: домашние штаны, футболка с принтом их первого сингла. Вытирает волосы полотенцем. Дамиано достал еще одну кружку. - Ты чего не закрылся? Я думал, там никого нет или Томас. Прости, чувак. Ты... ну... – спрашивать «ты в порядке, мое присутствие не пошатнуло твое хрупкое моральное состояние?» было как-то странно, и он просто неопределенно махнул ладонью в воздухе. Торкио облокотился о кухонную стойку у окна. Разложил полотенце по плечам, чтобы не мочить футболку своими бесконечными патлами. - Я думал, что закрылся... Но все в порядке. Я не против, – пауза, - если это ты. Дамиано вскинул на него глаза. Некоторое время смотрел, как утреннее солнце, вливающееся сбоку, лижет Итану щеку, плечо, бок. Торкио глядел в ответ спокойно и невыразительно. Как на эпизод сериала, который любишь, но уже сто раз видел. Как всегда. - Конкретно я? Вот оно. Вот то, чего нельзя делать. А он щас сделает. Уже сделал. - Конкретно ты. Можно кофе? Можно. Тебе все можно, ходячее проклятье. Индейский сглаз. Итан «завалить нельзя удержаться», сука, ставь запятую где хочешь. Это что сейчас было? Это он сейчас просто констатирует факт? Что с Дамиано он ближе, чем с Вик и Томасом, с ним ему комфортнее? Это все знают, он архи-тискательный. Или это сейчас намек был? Или флирт? Или что? На автомате изобразив какую-то дежурную хуютку, Дамиано делает ему кофе, выхлебывает свой в три глотка, обжигает язык, прихватывает с собой бутылку воды и позорно сбегает из кухни будить Томаса. И, если можно, хорошо бы еще поорать в подушку. * Интересно, а Итан дрочит? Ну ведь должен же. Представить его, такого серьезного и собранного, за подобным занятием получалось с трудом. Может, тут, в ванной, и отрывается? Потому и закрывается вечно. Облокотится, значит, о теплую стену, вот прям здесь, об эту... Дамиано прикоснулся кончиками пальцев к серой плитке. А может, чуть раньше, когда он ввалился, Итан тоже?.. Быстро отдернул, подставил лицо под горячие струи, загреб воду ладонями на волосы. Вздрочнуть на бро – это не плохо. Ничего такого. Это как комплимент! Ему двадцать два, он любопытный и у него встает даже на крем-брюле. Но дрочить на Итана – это реально тяжкое извращение, на такое способен только больной. Он же... не от мира сего. Не как все. Они вообще поначалу думали, что он асексуален. Томас как-то в качестве эксперимента показал ему фоточку зашибенных сисек. Торкио моргнул, и, не меняясь в лице, вежливо сказал, что «очень красивая грудь». Хотя целоваться-то вон умеет. Дамиано стиснул зубы и сдался – обхватил заинтересованно приподнявшийся ствол, сильно и резко двинул кулаком. Су-у-ука. Поцелуй на финале, ясно, был постановочный, для хайпа. Дамиано ставил на Томаса, но все вокруг взревели, что если уж, так обоих, иначе посыл будет совсем не тот. С Итаном было страшно, Дамиано избегал до последнего, планировал «забыть» - в эмоциональном урагане происходившего это и правда было нетрудно. Но ответственный Торкио сделал ручкой «кис-кис», крепко взял ладонью за затылок... Нет, это он точно не по учебнику учился делать. Дамиано давно никто так естественно и сладко не засасывал в ответ. Кислый привкус волнения, сигаретный дух, очень горячий язык... И он хотел еще, точно хотел. Их, может, и потряхивало тогда от шквала эмоций, но он точно помнил, как Итан потянулся за его ртом, как будто забыл, что у них тут договорной чмок на камеру, а не темный угол на вечеринке. И рука эта блядская в волосах. Девчонки так не хватали... Горячая тяжесть внизу живота предательски жахнула кипятком по бедрам. Дамиано поджал пальцы на ногах, стиснул зубы, задвигал рукой быстрее. Честно попытался представить кого-нибудь из бывших, Джорджию, абстрактные прыгающие сиськи, на худой конец – Викки. Мысли раз за разом сползали куда-то в черную горячую бездну, которая смотрела вверх, на табло с результатами, раскинув руки, словно дева на полотне прерафаэлита. Они уже начитались в соцсетях, что Итан на голосовании – самое настоящее и откровенное, что когда-либо случалось с Евровидением, и он сам тоже так думал. «Ты выиграл Санремо, покажи чутка эмоций!» Показал, блядь. Так, что аж в груди чешется. С таким взглядом только кончать... Мысль полоснула по паху. Оргазм будто засветил под дых. Согнул его пополам. Дамиано, кажется, даже что-то мявкнул, едва не наглотавшись воды. Господи. Это вообще законно? Все инстинкты дружно орали, что нет. И орали, что характерно, хриплым голосом де Анжелис. * Работы много. Работа начинается за утренним кофе, тянется через все репетиции, обеды, ланч, послеполуденное валяние на диване, ужин из горы пицц, и плавно втекает в вечер. Бла-бла-бла, ла-ла-ла. Разговоры, планы, подгоны, перетирание и переливание. Состыковка. Куда теперь? Как теперь? Короткий отдых закончился, и чтобы удержаться на вершине, крылышками надо махать пуще прежнего. Де Анжелис в этом плане – манна небесная, она подзаряжается от организационной деятельности, словно батарейка. Сияет потом. Тащит. Тащит их всех. Дамиано тоже заряжается движухой, но другого рода. Той, которая начинается вечером. Когда от них, словно напившиеся клещи, отваливаются дневные бла-бла-бла. У них постоянно кто-то трется. Холодильник забит выпивкой, на пепельницы страшно смотреть. Самая частая фраза в их квартире – где штопор? Томас, с торчащим изо рта пучком картошки фри, привязывает штопор на веревочку и прибивает к столу. Гений. Какая-то девчонка с сиреневым ирокезом выдавливает ему кетчуп прямо в рот. Все ржут. Томас делает мощное глотательное движение и ржет тоже. Дамиано плавится в этой богемно-раздолбайской атмосфере, которая поселилась у них дома, как сыр в тосте. Это – его, он так каждый день может. Долго. И будет. Вечеринки и бухич каждый день. А он будет сидеть в кресле, вот так, раскидав ноги, словно гигантский паук-сенокосец, и взирать на веселящихся друзей, в душе умиляясь, словно старая бабулька, которая наблюдает, как внуки славно кушают. Итан присаживается к нему на подлокотник. Двигает бедром разбросанную ногу Дамиано. Ногу, которая втащила Евровидение! Ну, нет, конечно, но все-таки! - Алло! Поосторожней, Покахонтас! Это знаменитая нога! - Ага. – Итан делает ртом это свое, странное. То ли улыбнулся, то ли ему Дамиано жалко. – Я уже видел арты. - Ну вот, а перед тобой, сука, подлинник! – Дамиано закидывает бесценную ногу ему на бедро, и Итан послушно ее придерживает. Эх, жаль, что в носке, а уже не в лабутене. – Хочешь пиво? На пиво! Он – король, и у него рядом с троном ведерко со льдом и всякими приятными вещами. Он достает и пихает Итану ледяную бутылку, но тот качает головой. - Я пойду, пройдусь. - Куда-а-а? А.... чего? – тише, – Плохо? Итан не подзаряжается от толпы. Но не имеет ничего против. Раньше, когда Викки и Томас только-только закончили школу и они сняли эту квартиру, Дамиано казалось, что их интроверт-ударник страдает. Что ему плохо. Кому может быть хорошо, если сидишь весь вечер в углу дивана, наблюдаешь за чужим весельем со смущенной улыбкой, не танцуешь, не орешь, не ржешь, как сволочь, и даже почти ни с кем не разговариваешь? Итану. На вопрос, сильно ли ему стремно на многолюдных сборищах, он удивленно – насколько Дамиано удавалось интерпретировать его новокаиновые выражения лица - поднял брови. «Нет, мне хорошо. Было весело». Ну и заебись. С тех пор это стало явкой-паролем, только между ними. Плохо? Нет. Плохо? М-м. - М-м. Одна смуглая ладонь крепко держит лодыжку царственной конечности. Чтоб не съезжала. Другая лежит чуть выше, под коленом. А можно на? А выше, можно? Или будет плохо и м-м? А кому? Покусав себя за щеку изнутри, Итан вдруг скользит рукой по спинке кресла. Склоняется. Его волосы падают Дамиано на голову, текут, словно шелк, на лицо, шею, затекают в воротник его рубашки. По позвоночнику продирает мурашками. Итан откидывает гриву за спину. - Кто-то занял мою комнату, - говорит он тихо. Очень рядом с ухом. Дамиано смотрит ровно вперед, на бесящуюся толпу. При этих словах хватается за ручку кресла. - Кто? Нет, это уже наглеж! Я щас им устрою. Это Мартина? Сто пудов она. Пошли! Он даже в своей кровати никому трахаться не разрешает. Особенно если его не зовут. А у Итана! Это же додуматься надо было. Для чего у них рядом с кухней подсобка с окнами на гаражи? А вторая ванная, где ничего не работает и свет не горит, зато гирлянды? Ей богу, как дети малые! Рука на ноге, втащившей Европу, сжимается, не дает ему встать. - Не надо. Я не для того. Все нормально. Я просто сказал. Дамиано оборачивается к нему. Черные глаза близко. Очень близко. Вокруг них двоих – шатер из его индейских волос. Даже музыка как будто становится тише. Собственное сердце – громче. - Спи у меня. Итан склоняет голову на бок. Господи. Сова ебучая. Хоть моргни. Ну давай, скажи, что «м-м-м». Чтоб уже отпустила вся эта странная, тягучая, горячая херня в животе. - А ты? «И я». Страшно. Не тем страхом, который есть всегда, как когда подкатываешь к красивой девчонке старше себя, и в принципе знаешь, что рыбка клюнет, но все равно где-то подмораживает полузабытым, оставшимся в школе волнением. На грани сознания, не серьезно совсем – так, приправка, для остроты ощущений, для вкуса. Тут же – страшно просто пиздец. И причин миллион. И на все похуй. Он приоткрывает рот – то ли чтобы ответить, то ли чтоб склонить голову и податься вверх – и тут в другой бок врезается чье-то тело. Викки визжит, заваливается на него – убегает от Джоэля, своего испанского краша. Томас поливает ее сверху мартини из бутылки. Дамиано переключается по щелчку, щекочет Де Анжелис, загребает из царского ведерка и швыряет в Джоэля колотый лед. Когда щенячья куча, спонтанно образовавшаяся на его кресле, рассасывается, Итана уже давно нет. * Когда он вваливается в свою спальню – с ноги, словно матрос в таверну – вечеринка еще булькает. Не так бодро, как два часа назад – гитары уже достали акустические, Викки и Томас явно вот-вот затянут какой-нибудь ебучий Флитвуд Мак – но вполне себе. Потолок кружится, пол кружится. Отрубиться хочется зверски. Дамиано стоя стягивает джинсы, вывернув их в процессе наизнанку. Из карманов сыпется всякое говно и три миллиона зажигалок. Одна штанина вцепилась в пятку и не отпускает. Он устало материт ее и едва не заваливается на письменный стол. Сгребает с кровати ворох одежды, которая кочует оттуда на стул и обратно уже месяц. Заползает под одеяло. Там кто-то есть. Он есть. Не в шутку, а правда. Дамиано натыкается на чужие конечности, спину в майке. Вляпывается лицом в волосы, распространившиеся на все окрестности. Пиздец, скоро Рим захватят. Пытается аккуратно, как ему кажется, переползти через сонного Итана к стеночке. Сильная рука перехватывает его за пояс прямо в процессе. Каким-то подозрительно машинальным жестом подгребает к себе. Ну привет. Он правда... Пришел и лег? И уснул? В чужой кровати? В его? Итан оборачивается вокруг него, как спящий кот вокруг любимой игрушки. Прижимается грудью к спине. И к тому, что ниже спины, тоже прижимается, и уже отнюдь не ею. Дамиано мгновенно прошибает потом. Усталость откладывается на веки вечные. Блядь. Блядь. Как же странно, когда тебя обнимает кто-то одного с тобой роста. Не мягко-сладко-податливо, как девчонка, а... Сильно, тяжело, твердо. Твердо, хе. И это ему еще в задницу ничего не упирается. А могло бы. А будет? К этому человекоподобному киборгу класса «ударник» есть инструкция? Ему не выдавали. Куда, сука, нажимать? - Итан, - зовет Дамиано на пробу, шепотом. - М? – с опозданием. Хрипло, со сна. И целует. Горячим ртом туда, куда уткнулся: между плечом и затылком. Дамиано резко хватает ртом воздух. Жмурится в темноту. У него там... зона. У него сейчас, кажись, везде... зона. Он цепляется пальцами за тяжелую руку, перекинутую через талию, и натурально шипит. Итан дышит в волосы. - Нельзя так? - Можно. - Я рад. Итан ворочается, устраивается поудобней. Втискивает колено между ног, наваливается, втаскивает руку с талии выше. Они с Джорджией так спали. Дамиано всегда удобно держался за ее грудь. Ему груди, чтоб Итану было за что держаться, не выдали. Торкио ее и не ищет: нашаривает его ладонь, приглашающе растопыривает пальцы, и Дамиано, не переставая охреневать от происходящего, переплетает их со своими. Итан утягивает всю эту конструкцию куда-то Дамиано под подбородок и умиротворенно вздыхает в затылок. Че это, на хуй, за магуйство? Дамиано пялится в темноту перед собой совершенно осоловелым взглядом. Он реально не думал, что у этого человека существуют такие функции. В коридоре дробно стучат по полу пятки, слышится знакомый голос, и в следующую секунду дверь в его комнату деликатно приоткрывается. Дамиано собирается было рявкнуть, но Итан высвобождает пальцы и кладет их ему на губы. Не зажимает, только просит. Викки осторожно, чтобы не наткнуться в темноте на его бардак, пробирается к письменному столу. С шелестом выдвигает ящик, бренчит там и копается. Наконец находит, что искала – пакетик с парочкой особенно жирненьких соцветий. - Дамиано? – зовет она шепотом. - Ау, ты уже спишь? Слышь, я возьму траву, что осталась, ага? Мы завт... Голос обрывается. Дамиано изо всех сил притворяется мертвым. От задерживаемого дыхания горит в груди. Итан дышит размеренно и спокойно. Он ощущает эти пару секунд тишины всей кожей. Де Анжелис ретируется, плотно прикрыв за собой дверь. Дамиано выдыхает. Собирается что-то сказать, но пальцы, лежащие на губах, вдруг оказываются во рту. - Это секрет? – спрашивает Итан на ухо. Дамиано, как может, качает головой. Какие уж тут секреты. У них братство, основанное на долбоебстве, любви и честности в той же мере, как и на музыке. Викки, конечно, выдаст ему завтра знатной пизды... Завтра. Он закрывает глаза и мягко обхватывает пальцы губами. За спиной выдыхают. Лицо трется о волосы, толчком дернувшийся член – о задницу. Зубы смыкаются на загривке. Пальцы у него во рту пару раз двигаются вперед-назад, и Дамиано, как может, демонстрирует свое одобрение: постанывает и сосет, прямо как профи. Потом вдруг что-то случается, какая-то перестановка позиций, дислокация конечностей, и в следующий момент он осознает себя надежно зафиксированным. Одна рука Итана крепко держит его под подбородком, вторая, которой он только что отсасывал, стремительно утекает вниз, по груди, животу, ниже... Дамиано захлебывается воздухом. Итан, блядь, Торкио. Скромный, стеснительный, неуверенный, неопытный котик. Щас, аж два раза. Получите и не забудьте расписаться. Никто с ним церемониться не собирается. Вот это, мать твою, выпуск новостей. Широкая ладонь ныряет под резинку боксеров, крепко сжимает его член. Сильно и уверенно. Хватается, как за собственный. Вверх-вниз один раз, второй. Потом отпускает. - Оближи, - велят ему на ухо. Волоски на шее встают дыбом. Дурея от происходящего, Дамиано мокро лижет подставленную ладонь. Очень послушный. Он может быть очень послушным, правда. Если как следует зафиксировать. Он бы не удивился, если бы волосы Итана вдруг ожили, словно змеи на голове Медузы, и оплели его всего. Под языком шершаво. Он ныряет языком между пальцами, ищет мозоли от палочек, находит, лижет и их, словно больной, и от этого шибает по мозгам совсем знатно. Он хочет засосать палец, желательно большой, желательно поглубже, но ему не разрешают, не дают разгуляться. Отбирают. Рука снова лезет к нему в белье, и, бля-а-адь... Итан дрочит ему сильно, размеренно и медленно. Совсем не так, как любит Дамиано. Ему надо – чтоб хаос! Чтоб быстро, жарко, сбиваясь с темпа! И целоваться. И хватать. Гладить, прикусывать. Доставлять удовольствие в ответ. Он пытается было потереться о раскаленную кочергу, прижатую сзади. Получается не очень. Итан двигает бедрами, вжимается в него, фактически толкает в свой кулак. Мало. Быстрее. Дамиано возит ногами по простыне и ноет на одной ноте. - Итан, - зовет он. Голос хриплый, как будто он Том Уэйтс. – Итан, блядь. Быстрее. Пожалуйста. Он зарабатывает чувствительный укус в плечо, потом еще один за ухо. Рука на члене размеренно ходит вверх-вниз, вверх-вниз – медленно, туго и неотвратимо. Бедра покалывает, внизу живота тяжело и горячо. Дамиано чувствует себя так, будто всегда что-то очень сильно недопонимал в этой жизни. На него, блядь, дрочит весь мир. В нем больше харизмы, чем в Гарри Стайлзе. Его хотят больше, чем запотевшую банку кока-колы в жаркий полдень. Итан – отмороженный шизоид с мимикой автомата по продаже билетов. Почему же у Дамиано такое чувство, что он - со всем своим эпатажем, каблуками, шестами и блядским взглядом - безбожно от него отстает? В чем-то ускользающе важном. В корне члена собирается знакомая тяжесть. Темную духоту вокруг невозможно вдохнуть. Волны колючего жара медленно и неотвратимо накатывают откуда-то из-за позвоночника. Ему хочется орать. Ему хочется кончить. Хочется спустить трусы под ягодицы и позволить вжаться по-настоящему. Дамиано отцепляет ладонь от бедра Итана, в которое не помнит, когда вцепился, и кладет на его руку на своем члене. Пальцы натыкаются на резиночку на запястье, и от этого почему-то сдавливает в груди и становится совсем невмоготу. - Пожалуйста, - зовет он еще раз. – Пожалуйста, Итан. Я хочу кончить. И Итан ему позволяет. Дамиано направляет его руку, задает темп, мягко постанывает каждый раз, когда кулак проезжается по головке. Слушает, как Итан дышит ему в волосы, ощущает, как он ловит ртом вьющиеся пряди. Странный. Господи. Господи, блядь, еб твою мать. Когда он кончает, Итан зажимает ему рот, и Дамиано, наверное, с полминуты мычит и постанывает в шершавую ладонь, постепенно сходя на нет. Тело подергивает остаточными спазмами удовольствия. Волосы облепили взмокший лоб. - Щас, - извещает он автомат по продаже билетов заплетающимся от усталости языком. – Щас я отойду, и научу тебя, как надо трахаться. Пять минут. Будешь знать, как над людьми издеваться. Ты у меня... того... кончать устанешь. Понял? - Понял, - соглашается Итан и с силой выдыхает носом. Это он так смеется. Кладет подбородок ему на плечо. – Спи давай. Дамиано проваливается в темноту и отрубается, как застреленный.