Нога, которая втащила Европу

Сегодня последний из запланированных концертов. Сообщение от Томаса «ну че, без тебя седни пилим?? наконецтооооооОооОООоо» приходит, когда он уже захлопывает дверцу машины и взбегает по ступенькам черного хода. Лыбится охраннику, дергает на себя дверь, некоторое время петляет по кишкообразным коридорам, натыкаясь то на одного организатора, то на другого. Наконец отыскивает мартышек: Вик и Томас настраиваются, выгнувшись друг к другу грифами. Хе. В этой позе они всегда напоминают Дамиано детишек, которые сравнивают, у кого уже сколько выросло волосинок на лобке. Или проверяют, у кого писька больше. А че там проверять? Ясно, что у Вик! - А где Итан? Де Анжелис мотает подбородком в сторону гримерок, едва не вписав Тому грифом по голове: - Бычится на вчерашние фотки. - А что там? Зубы? - Зубы. Дамиано чувствует себя так, будто ему внутрь напихали ваты и полили теплой водичкой. Вата разбухла, места ей не хватает, и теперь она прет улыбкой через рот. Это, конечно, мерзко и отвратительно, но ментально гладить Итана во время одного из его заебов – это прям его любимое. Всегда было. Конечно, лучше бы заебов вообще не было, но если уж они есть – то он погладит. А теперь – сердце сладко замирает - и не только ментально. Потому что он выбрал. Он решил. Дамиано разворачивается на каблуке, как Элвис Пресли, и отправляется на поиски. В гримерке Торкио нет. Дамиано находит его встроенным чутьем в курилке в конце коридора. Итан стоит у окна, подпирает голым плечом раму и листает ленту инстаграмма. - Бу! – Дамиано вписывается рядом, отнимает у него его вонючий Кэмел с длинным столбиком пепла, стряхивает и затягивается. – Гуглишь мои голые фотки? А чего не попросил, я тебе эксклюзив выдам. Итан невесело ухмыляется, быстро нажимает сбоку смартфона. Экран темнеет. Это прям очаровательно. Как после стольких лет вместе – разъезды, туры, квартиры, гостиницы, бесчисленные дни и ночи друг у друга на головах – Торкио все еще живет в умилительной уверенности, что про его загоны никому неизвестно. Разбивать ему иллюзию никто не считает нужным. У каждого из них свои пунктики. Нельзя объяснить кому-то, что его неуверенность в себе беспочвенна и уже давно может отправляться нахер. Можно только раз за разом давать понять, что для тебя все зашибенно. Дамиано все еще хорошо помнит мелкого смуглого пацана, который пришел к ним на «прослушивание», ужасно стеснялся, и, глядя на их веселую возню, с силой сжимал губы, чтобы не дай бог не улыбнуться. А когда все-таки не выдержал, то низко опустил голову, чтобы не светить тем, за что, наверное, уже давно дразнили в школе. Пацан вырос из ничем не примечательного серенького птенчика в самого шикарного мужика, которого Дамиано когда-либо видел вне зеркала. Но до сих пор расстраивался, когда дорогим, бескомпромиссно высокорезалюционным фотокамерам журналистов удавалось запечатлеть его открытую улыбку. Ну какой же дурной. И что делать с ним таким? Донести прям очень хочется. Особо не раздумывая, Дамиано тушит сигарету, кладет ладонь Итану на щеку, поворачивает к себе. Придвигается ближе и целует. Мягко, тягуче и вкусно. Итан отвечает – немного заторможено, как будто не ожидал. Но быстро втягивается. Губы двигаются мягко и осторожно – касаются, сминают, едва ощутимо прихватывают. Дамиано выдыхает, решается и бережно проводит кончиком языка по кромке чужих зубов, едва не подыхая от интимности момента. Вот кривой клык, вот слишком, по мнению этого уебана, широкая щелка. Вот крупные резцы, немного наползающие друг на друга. Дамиано медленно гладит их языком. Итан вздрагивает, пытается деликатно отшатнуться, но Дамиано кладет ладонь ему на бок и не пускает. Гладит, словно норовистого жеребца. Хе. Всегда хотел лошадку. Он отстраняется только тогда, когда решает, что достаточно понятно передал свою точку зрения. Итан смотрит. Дамиано смотрит в ответ – серьезно и честно, прямо в глаза. И за подбородок придерживает, чтоб не думал прятаться. Просит низким голосом: - Улыбнись мне. Секунда. Другая. Итан неловко улыбается. Дамиано целует его прямо в улыбку. Пихает носом в нос: - Вот так. Пошли въебем всем? И с удовольствием слышит в ответ тихое: - Пошли. Сегодня последний концерт. И, как будто чтобы вдоволь надышаться сценой перед многонедельным затишьем, они жгут, как никогда. Гитарные запилы продирают Дамиано до самого нутра, от них вибрирует в груди и чешутся кости. На соло ударных в Zitti e buoni сердце превращается в огромный тугой шар и подпирает горло, и он не выдерживает – уходит за установку, держит Итана за шею вытянутой рукой и поет так, как будто завтра сдохнет. Он чувствует себя абсолютно влюбленным в это многорукое, многоногое чудовище. Этого монстра, которого они создали. Монескин. Лунный свет. Он чувствует себя вдрызг пьяным. Вик и Том ловят его энергию, отражают ее и увеличивают в тысячу раз, словно настроенные лично на него локаторы. Томас падает на колени, его лицо блестит от пота, и Дамиано честно не понимает, как он еще не порвал ни одной струны. Виктория танцует с гитарой, как с самой желанной любовницей, позабыв обо всем. Как с Марленой. Итан стоит во весь рост, опрокинутый стул валяется рядом, волосы хлещут по голым плечам и спине. Безумие. Разделенный на четверых, дикий, неописуемый транс. Толпа не хочет отпускать их. Они играют Torna a casa по второму кругу, частично – потому что живая, заряженная их энергией публика этого заслуживает, частично – чтобы хоть немного успокоиться перед тем, как уйти со сцены. Успокоиться получается не до конца, и, отбив поклоны и попрощавшись, они ссыпаются со ступенек, заворачивают за декорации и долгое время стоят в проходе, сдвинув головы и обнявшись, словно футболисты перед матчем. Итан дышит с присвистом. Вик истерически прихихикивает. Раж отпускает медленно. Дамиано какое-то время просто ходит по полутемному пространству кулис, спотыкаясь о провода. Как спринтер на короткие дистанции, который уже порвал грудью финишную ленту, но все еще какое-то время продолжает по инерции лететь вперед. Томас пьет воду из бутылки, проливает половину на себя. Итан возится с установкой, засунув палочки за пояс. Придурок. Вечно он так делает, мгновенно об этом забывает, а потом садится куда-нибудь и пугается. Или они уползают вниз и какое-то время спустя он, чертыхаясь, достает их из штанины. Виктория утягивает его на улицу и осторожно достает из кармана симпатичный аккуратный косячок. Господи, он любит эту женщину. То, что нужно. - Ну все, отожгли. Не могу дождаться завтра! - Вик умудряется совместить поджиг всей этой великолепной конструкции с озорным прыганьем на месте. Годы практики! – Ты уже все собрал? А на какой машине поедем? Дамиано пожимает плечами. Брать с собой им предстоит не только самих себя, но и здоровенные чемоданы, так что вопрос не праздный. Скорее всего, подойдет его тачка с вместительным багажником. Конечно, Вик снова потащит триста чемоданов вместо одного, и им придется пристраивать что-то в машину. А еще - подушки! Томас и его ебучие подушки, господи. Завтра. - Хочу танцевать! – Де Анжелис вертится, огонек самокрутки пляшет в темноте. – Поехали куда-нибудь? Ненадолго! Попрыгаем полчасика, выпьем, а потом домой. Все равно с аппаратурой возиться не надо, она вперед уедет. - Я пас. – Для Дамиано до сих пор секрет, есть ли у энергии этой девушки граница. Наверное, где-то есть, но за все время их знакомства он еще ни разу не видел, как Вик ее достигает. – Хочу домой. В душ и в постельку. - Ооо! В ту, что в конце коридора? Дамиано воздерживается от комментариев. Они теперь звезды, надо практиковаться. Ноу комментс! Вы нюхали кокс в гринруме? Вы ненавидите французов? Вы подумываете о сольной карьере? У вас есть девушка? Вы спите с Викторией Де Анжелис? Почему вы поцеловали Томаса Раджи на сцене Евровидения? Вы спите со своим ударником? Господи, дай ему сил. Вик передает ему косяк, Дамиано затягивается и медленно выдыхает, чувствуя, как успокаивается внутри. - Я тут хотела тебе сказать, - вдруг серьезнеет Де Анжелис. – Насчет этого. Что, запоздалое напутствие? А поздно, а уже не надо. Он уже сам разобрался. И если Вик снова попытается начать втирать ему про невинного котика Торкио, с которым так нельзя, он ей... выдаст. Скажет. Что это не котик, это опасный оборотень, который – теперь он видит - смотрит на Дамиано так, будто хочет его сожрать. - Я не знаю, что там конкретно творится, - медленно говорит Вик. - С твоей стороны. Тебе, наверное, просто в голову ударило, да? Я тебя понимаю, в жизни надо все попробовать. В общем, это твое дело, но я хотела тебе сказать, потому что считаю, что ты должен знать. Он в тебя влюблен. Дамиано давится дымом. Ошалело поворачивается к ней. - «Сумеречных охотников» пересмотрела? - Дамиано. – Де Анжелис серьезна, как сердечный приступ. - Он в тебя влюблен несколько лет. Дамиано молча смотрит ей в глаза. Вик пристально смотрит в ответ. Так они и стоят, играя в гляделки, пока дверь за их спинами не распахивается, и остальные члены группы не присоединяются к ним, вытягивая сигареты каждый из своей пачки. * Домой они добираются лишь за полночь. Темная и тихая квартира в мгновение ока наполняется жизнью, движением, их голосами. Вик жалуется, что они все скучные старые пердуны, и она поверить не может, что никто не согласился поехать с ней танцевать. Ладно дедуля Давид, ладно вождь Угрюмый Утес Отъебись, но ты, Томас?! Не ожидала такой подставы. Раджи скручивает ее пополам и притворяется, что сейчас запихнет в свой полусобранный чемодан. Постепенно дом успокаивается. Вик отрубается, кажется, на середине предложения. Как ребенок. Дамиано стягивает с нее ботинки, укрывает одеялом и выключает в ее комнате свет. Сна ни в одном глазу. Дамиано ворочается с боку на бок, миллион раз переворачивает подушку. Спинывает одеяло в ноги. Натягивает опять. Встает, открывает окно и выкуривает подряд две сигареты, глядя на пустынную ночную улицу. Решительно тушит, решительно выходит из комнаты, решительно доходит до двери в конце коридора. За дверью тихо. И света в щель у пола не видно. Дамиано некоторое время стоит, положив пальцы на ручку. Грызет губу. Неслышно чертыхается, уходит обратно к себе, забирается под одеяло и материт себя последними словами. Что такого-то, блядь? Это всего лишь тело. Его. И чужое. Они с Вик тоже когда-то трахались, и что? Секс укрепляет дружбу, это все знают. Может, у кого-то и рушит, но Дамиано с такими людьми не спит и спать не собирается. Тогда почему снова так страшно? «Он влюблен в тебя». Это, конечно, чистый пиздеж. Вик снова насмотрелась какой-то херни по Нетфликсу и фантазирует. Дамиано бы знал! Как такое можно не заметить? А если правда? Дамиано чувствует, как с сердцем происходит что-то странное. Пусть. Пусть будет правда. Он думает о том далеком дне, когда впервые привел их троих на воскресный обед в доме родителей. Стол накрыли в саду, под цветущими яблонями. Томас, тогда еще школьник, уплетал за обе щеки и поддакивал Виктории, которая тарахтела без умолку и на счет раз очаровала всех его родственников. Итан сидел с таким видом, как будто у него отобрали паспорт. Дамиано помнит, как позже, когда они ушли, мама спросила его – а что с этим странным мальчиком, Итаном? Он, ну... с ним все в порядке? Он как будто не успевает за вами. Дамиано тогда вызверился так, что полыхнуло до небес. Не трогать. Не сметь! С этим мальчиком все охуенно. Может, он и молчит порой, как будто забуксовав в собственных мыслях. Может, и рефлексирует на каждый чих. Но он – их. И он – самое честное, что есть на свете. Он думает о Джорджии. О их долгом романе, полном взаимопонимания, поддержки, общих интересов, хорошего секса. Любви. Он думает о том, как этот роман медленно мутировал, перетекая сначала в открытые отношения, потом в секс без обязательств, потом – в обильно приправленную обоюдной приязнью дружбу. Все это – на фоне того, как росла и крепла, словно молодое деревце, его пугающе реальная любовь к Монескин. «Чего тебе еще надо?», думает он, вспоминая Джорджию. Фарфоровую, идеальную, умную Джорджию. С красивым, привычным телом, которое он знал и хотел. С которой было просто и понятно. Которая не пряталась от него, словно улитка в домик. Которая умела нормально разговаривать. Жила в одном с ним ритме. Которая не выбешивала его, барабаня карандашом по краю стола, пока он держится за голову и страдает от похмелья. Не смотрелась на вечеринке, как священник на концерте Майли Сайрус. Не читала в самолете какую-то вырвиглазную фантастику, положив Дамиано голову на плечо. Не смотрела так пронзительно черными глазами. От которой не пахло летом, сеном, нагретым на солнце камнем... Которая не Итан. Он подрывается с постели, идет к двери, тихо выходит в коридор. И не успевает сделать и двух шагов, как натыкается на страшную темную тень. Она пахнет, как Итан, у нее такие же шершавые руки, как у Итана, и в окружающей темноте она говорит его голосом: - Привет. Ты куда? - К тебе. - И я к тебе. Заряженное молчание. На кухне тикают настенные часы. Сердце колотится, как сумасшедшее. Дамиано покрывается мурашками от гуляющего сквозняка, переступает с ноги на ногу, а в следующее мгновение что-то щелкает, и они вцепляются друг в друга не на жизнь, а насмерть. Низ живота обливает жаром. Они хаотично хватают друг друга за плечи, локти, бедра, волосы. Сильные руки шарят по его телу, горячий язык встречает его, движется во рту влажно и сладко. Да, думает Дамиано. Да, да, да. Он хватает Итана за футболку на груди, сгребает ее в кулак и пятится к двери своей комнаты, вслепую нашаривая ручку. Они запинаются о чемодан, путаются в ногах, едва не наворачивают стоящее у стены зеркало. Дамиано летит спиной на кровать, немного охреневает и собирается было возмутиться такому пренебрежительному отношению, но в следующую секунду его вжимает в постель тяжелым телом, и претензии захлебываются. Все. Все. Вот так. И никаких больше сомнений, никакого страха. Итан на нем горячий, как черт из преисподней. И в переносном смысле, и в самом прямом. И вообще по жизни, и в конкретно этом отрезке пространства-времени. Дамиано впивается пальцами в его бока под футболкой, стонет, встречает на полпути яростные поцелуи, подается бедрами навстречу. Съезжает ладонью на крепкую ягодицу, с силой вжимает в себя. Ноги разъезжаются, словно заговоренные. Итан дышит коротко и часто, трется вздыбленной ширинкой о его бедро, несколько раз коротко всхлипывает ему в рот. Понапялил-то, господи! Дамиано сдирает с него одежду с таким остервенением, как будто между ним и шмотками Итана существует многолетняя вражда, уходящая своими корнями глубоко в историю. Торкио помогает, стягивает с него боксеры, чувствительно цапает в шею. От него шибает такой силой и уверенностью, что Дамиано ведет, как пьяного. То, что у Итана в тихом омуте черти штабелями до самого дна – это для него уже не новости. Новости – что Дамиано от этого так вставляет. Кстати, насчет вставляет. Он выбрасывает руку в сторону, дрожащими пальцами нащупывает в щели у матраса стратегический тюбик и показывает Итану. - Знаешь, что делать? - М-м. В теории. Теоретик хренов. Ладно. Что ж! Дамиано ухмыляется, подхватывает его за бедро, перекатывает по кровати и устраивается сверху. Он человек простой, за ним не заржавеет поменять планы в любую секунду. - Лузер. - Я с удовольствием поучусь. - Тебе устно или на практике? Итан совершенно не по-итановски облизывает губы и немного разводит ноги. - На практике. Дамиано роняет смазку. Господи, ну разве можно вот так... Быть таким... Итан принимает его поцелуи, словно они триста раз таким занимались. Целует в ответ – сильно, глубоко, жестко. Тянет за волосы, царапает ему бок своими черными ногтями. Дышит. Дамиано наваливается, широко лижет его шею, а потом сжимает зубы, потому что ему нужно услышать, ему очень нужен отклик. Что у тебя в голове? Что ты чувствуешь? Какого хрена ты вечно молчишь? И если Вик права, то тем более – почему?! Дамиано привычными движениями размазывает по пальцам смазку. Опускает руку вниз, производит исследование не слишком знакомой пока территории. Осторожно прикасается, потирает, дразнит. Двигает внутрь самый кончик пальца. Итана подбрасывает на кровати. Дамиано ухмыляется, вынимает, кружит вокруг еще немного, и вставляет опять. Глубже. Он опирается на локоть, целует Итана во влажный висок, бровь, высокую индейскую скулу. Движет пальцем по кругу, осторожно добавляет второй. Шепчет на ухо, сам пугаясь разъебанности своего голоса: - Как тебе... практика? Итан сухо сглатывает. - Пока ничего. А можно... сильнее? Дамиано умирает. Перед глазами прыгает. Он рычит ему на ухо и вгоняет в него пальцы. Глубже. И резче. И еще раз. И еще. Разминает стенки, едва не подыхая от накатывающего жаркими волнами желания. Некоторым его девчонкам такое нравилось. Вставить себе в попку член позволяла далеко не каждая, но вот пальцы – это да, это всегда заходило на ура и весьма приветствовалось. Так что он более чем в курсе, что делать. Он и сам, бывало... Его исследовательская деятельность вдруг приносит богатый результат. Итан под ним дергается, словно ужаленный, упирается затылком в подушку и резко выдыхает. Дамиано запоздало вспоминает, чем мужская физиология в этом конкретном месте отличается от женской и старается сделать так же опять. Получается. И снова получается. И еще. Дамиано добавляет третий палец, и Итан выгибает спину и комкает в кулаках простыню. - Давай, - велит он. - Ты ничего не перепутал? Кто у нас тут проводит практическое занятие? Кто решает... - Я, - обрывает его Итан голосом, от которого по спине бегут мурашки. – Давай. Дамиано как-то разом отбивает охоту остроумничать. Он дает. Быстро смазывает себя, задирает ногу Итана себе на талию, одной рукой находит точку опоры между простыней. Крепко сжимает зубы и медленно, чертовски осторожно двигает ноющий от напряжения член внутрь. И забывает, как дышать. Только и может, что открывать и закрывать рот, словно золотая рыбка, оглушенный и ослепленный жаркой, пульсирующей теснотой. Это особое чувство. Особое. К такому невозможно подготовиться, невозможно привыкнуть. Дамиано крепко придерживает на талии чужое бедро и целует заломленную черную бровь. Давай же, ну давай. Открой глаза. Посмотри на меня. Будь со мной. Здесь и сейчас – будь с мной, не прячься, не закрывайся в своем секретном мире, куда мне нет дороги. Итан не смотрит. Глаза у него зажмурены, рот приоткрыт. Дамиано дает ему привыкнуть и на пробу двигает бедрами. Ох, Господи. Он не может поверить в то, что это на самом деле происходит. Пытается сдерживаться, приказывает себе не спешить, но этот больной вцепляется пальцами в его предплечья и снова говорит – давай. Ну же. И Дамиано слушается его, находит ртом рот и начинает едва ощутимо покачиваться на постели. Итан целует его, запускает пальцы в его волосы. Дамиано, как может, сжимает его в объятьях, двигается, прячет горящее лицо в волосах и шепчет на ухо все, что приходит на ум, отключая фильтр. О том, как он его хочет. О том, какой Итан охуенный. Как много он всего хочет с ним сделать, как много он хочет, чтобы Итан сделал с ним. Дамиано не скупится на подробности. Итан под ним дрожит. У основания члена скапливается горячая, пульсирующая тяжесть, готовая ухнуть вниз по первому требованию. Очередной толчок выбивает из Итана надсадное, полузадушенное «Н-н-н-н». Он тут же сжимает губы, словно сетуя на себя за ненароком просочившийся звук. И Дамиано ломается. Хватает его за волосы, сгребает холодный черный шелк в кулак, упирается лбом в лоб, не переставая двигаться, и быстро-быстро шепчет в лицо: - Не сдерживайся. Покажи мне. Покажи, что у тебя внутри. Что ты... ах, черт... чувствуешь. Со мной. Ко мне. Пожалуйста. Он двигает бедрами все скорей и скорей. Сердце колотится. Ему надо. Ему очень надо. Надо узнать, что он не один. Что не только ему рвет кукушку, стоит им оказаться рядом. Ему надо знать, что Вик права. Что и Итан, и Итан тоже... - Итан, - зовет он, чуть не плача, напрочь разодранный эмоциями. Такими острыми, что они причиняют боль. – Мать твою, посмотри на меня. И тогда... в одну ослепительную секунду... это вдруг случается. Итан как будто сдается. Впивается ногтями в его предплечья, выгибает спину и стонет. По-настоящему, горячо, но вместе с тем как будто потерянно. Подается навстречу всем телом, сам – Господи Иисусе, сам – насаживается на его член. Дамиано будто засветили под дых. Он сбивается с ритма, двигается отрывисто, жадно. И смотрит. Смотрит, как Итан возит головой по подушке. Как он открывает глаза, и, ох... Это... Невероятно. Нереально. Это круче, чем адреналин выступления. Круче, чем самый лучший приход. Круче, чем когда тебя называют победителем Евровидения. Круче, чем кончать. Дамиано смотрит на его открытое, уязвимое лицо, распахнутые пьяные глаза, в которых стоят слезы. Господи. Господи. Таких людей не бывает. Таких киборгов с идеальными чертами лица, которые вдруг в мгновение ока оживают, открываются тебе навстречу, словно волшебный цветок папоротника. И ты смотришь, смотришь, не веря, что это на самом деле происходит, с тобой, для тебя, и хочется плакать и орать одновременно, потому что это самое охуенное, что есть в жизни. Самое охуенное, что он видел. Как будто чужая душа целует его душу. Он уже не переживает из-за грубости, вбивается резко и сильно, захваченный их ритмом на двоих. Итан шарит ладонями по его взмокшей спине, пытается схватиться за напряженные плечи. Открывшись однажды, он как будто не в силах больше остановиться – постанывает на каждом толчке, всхлипывает, просит еще, зовет Дамиано по имени. Дамиано жадно впитывает его стоны, влажные дорожки на щеках, и его глаза – абсолютно ошалелые, как у наркомана. Итан кончает со вскриком, и этот звук Дамиано – он точно знает – не забудет до конца своих дней. На его влажный от пота живот брызгает теплым. Дамиано рычит, словно больной, впивается в его рот, раз за разом резко дергает бедрами. Перед глазами плывет и ему кажется, что он сейчас сдохнет. Оргазм накатывает раскаленной белизной. Все, что он может – задыхаться Итану в шею и позволять ему держать себя, пока мощный пульс наслаждения захлестывает его, словно волны – скалистый берег. * Хлопают дверцы машины. Виктория присаживается на корточки, отстегивает поводок и Чили, натерпевшаясь за поездку, тут же пристраивается под первым попавшимся столбом. - Зассанка, - комментирует Томас и несколько раз приседает, чтобы размять ноги. Да-а, с такими ходулями два часа упираться коленками в бардачок – не карбонару жрать. Вот Дамиано отлично устроился. До первой дозаправки он рулил, подпевая Боуи, а потом уступил место Де Анжелис, и остаток пути провел сзади, развалившись на Итане и поедая шоколадное печенье. Иногда заводил руку с печеньем назад, и Торкио осторожно брал угощение прямо у него из пальцев, словно вежливая лошадь. Том то и дело оборачивался на них, до сих пор не в силах поверить в такой сюрр. Дамиано от щедрот своих кидал печеньку и ему. Томас тупил, не успевал поймать, печенька пропадала под сиденьем и Вик материла их обоих, что теперь в машине заведутся муравьи, тараканы, сороконожки и прочие ужасы, и кто это все потом будет чистить? Она не будет! Они будут!! Итан, на минутку вынырнув из своего мира, принимался умничать и замечал, что сороконожки от печенья не заводятся, они предпочитают сырость, так что беспокоиться не следует, ведь шанс, что такое произойдет, не особ... Дамиано переставал слушать почти сразу, вздыхал с видом великомученика и лез к нему целоваться. Итан послушно затыкался. Томас ржал, доставал телефон и орал, что пусть ему дадут еще печенья нормально в руки, а то он щас запостит. Они выгружают из багажника чемоданы. Он, Итан и Томас получают довесок: помимо своих сумок, приходится тащить еще и вещи Виктории, у которой развилась и стремительно прогрессирует болезнь под названием «я не могу никуда уехать без ВСЕГО своего гардероба». Дамиано не вполне понимает, перед кем именно она тут собралась щеголять в нарядах, но благоразумно решает не задавать вопросов, ответы на которые услышать не готов. Они здесь. И это главное. Он запирает машину, засовывает подмышку подушку Томаса и идет первым. Чемодан тащится за ним на длинной ручке, подскакивает колесиками по красноватой брусчатке. Вот и живая изгородь и знакомый дуб, оплетенный бугенвиллией. Дамиано откидывает защелку, пинает калитку и наконец ступает во двор. Как странно. Здесь все так же, как было в прошлый раз, когда они приезжали работать над альбомом. Прошел почти год, а ничего не изменилось. Затененная терраса перед домом, лужайка с аккуратно подстриженным газоном. Голубая вода бассейна, прохладная даже на вид. Разве это возможно? Ведь сам он, кажется, прожил с тех пор целую жизнь. Они идут следом за ним. Виктория скачет и машет в воздухе телефоном в попытке поймать сигнал. Томас складирует чемоданы в большую живописную кучу и несется к бассейну, раздеваясь на ходу. Итан некоторое время стоит рядом с ним, а потом идет на лужайку, опускается на траву и выбивает из пачки сигарету. - Аллилуйя, - выдыхает Дамиано. Раджи с разбега сигает в бассейн, поднимая тучу брызг. Выныривает, отплевывается, отлепляет от лица намокшие патлы и устраивает в воде победный танец. Чили носится по краю бассейна и тявкает на него, словно умалишенная. - Охуенчик! – выносит вердикт Том. - Наконец-то, блин! Я думал, мы до этого дня не доживем, серьезно. Дамиано переводит взгляд на Итана. Тот смотрит на воду в бассейне, прищурив глаза. В углу рта дымит сигарета. Подскакивает Виктория. - Так, мой мобильник тут не ловит. Надеюсь, в доме получше. Ты помнишь код от вай-фая? Я не помню. Надо обязательно узнать еще сегодня, а то как мы будем бинджить «Очень странные дела»?! И сигнала почти нет! Они тут что, по стационарным телефонам трындят? Вот это будет прикол. Томас, ну-ка вылезай. Дамиано, вытяни руку, может если повыше... Дамиано перехватывает ее за пояс, отбирает телефон и сует себе в карман. - Не нужен тебе сигнал, попустись. Помнишь, о чем мы говорили? Нахер телефоны. Месяц, Де Анжелис. Вообще без никого. Только студия, работа, музыка. Только мы одни. Вик открывает было рот, чтобы возразить, но передумывает. Лицо ее разглаживается. Они устраиваются на траве рядом с Итаном. Дамиано облокачивается о его спину, откидывает голову и трется затылком о затылок. Итан трется в ответ. Викки разваливается рядом, кладет голову Итану на колени. Такая простая и привычная в джинсовых шортах и футболке, без косметики. С волосами, все еще вьющимися после вчерашней косички. Торкио отыскивает в траве запоздалый желтый одуванчик, срывает и пристраивает ей за ухо. Наплававшись, приходит и Томас. С ног до головы мокрый, он мостится рядом с Викки, вытягивает свои длинные ноги и чешет обгоревший еще в машине нос. Они сидят. Переплелись, словно щенки, как бывает в самые особенные, самые «их» моменты. Слушают стрекот цикад в траве. Одуванчики покачивают белыми головками на длинных ножках-трубочках. Чемоданы валяются грудой на террасе. Янтарное закатное солнце гладит запрокинутые лица. Спине тепло и удобно. Дамиано вдыхает полной грудью и закрывает глаза. Впереди у них - месяц в студии. Длинные ночи наедине с музыкой, текстами, чувствами, едва начавшимся южным летом и друг другом. Он знает, что для некоторых музыкантов самое главное – сцена. Они тоже любят сцену, очень, и это взаимно, но... Бывают периоды, когда им, уставшим, загнавшимся, немного испуганным интенсивностью происходящего, нужно окуклиться в своем мире. Без посторонних глаз, без чужих людей. Закрыться в коконе, сотканном из лунного света. Месяц. А дальше – что-то еще. Целый мир, огромный, интересный, непредсказуемый. Который они нагнут. В глазах у него вскипает. Сердце в груди – огромное. - Я вас люблю, - говорит вдруг Итан, словно прочитав его мысли. - А-а-а-ав! – Виктория тянет руку, гладит его по щеке. – Я тоже люблю тебя, солнышко! - Да-а-а, - вздыхает Томас. Берет у Итана предложенную сигарету, затягивается, медленно выдыхает сизый дым. – Наконец-то мы тут. Вы крутые. И здесь круто. И вообще... Только, это, - вдруг подбирается он, - я никому член сосать не буду, учтите! Проходит секунда. А потом Дамиано и Вик взрываются диким ржачем. Даже Итан смеется – крепко сжимает губы и резко, как конь, выдыхает через нос. Дамиано натурально катается по траве. Вик икает. - Ну заебись, - печалится Томас и пинает Дамиано в голень. – А че такого-то? А то развели тут чувства. Я уже не знаю, что происходит. Я подумал, с вами, уебками, надо сразу обозначить позиции. - Осторожнее, - улыбается Итан. Глаза у него счастливые. – Это не просто нога. - Я знаю. – Раджи хватает его за плечи, изворачивается и устраивает бойцовский захват. И они орут, все вместе, подыхая от ржача, в каком-то ослепительном едином порыве: – Это нога, которая втащила Европу! Это нога, которая втащит весь мир.