Искушение Ланселота

Моё задание было не из лёгких. Я вёз в отдалённый скрытый в горах монастырь нового послушника — отрока Серафима. В будущем он должен был вырасти в ещё более прекрасного и желанного мужчину и произвести на свет немало столь же прекрасных, как он, сыновей. Всё во славу Небесного Отца. Уже сейчас юноша отличался кротостью и послушанием, столь ценным качеством для будущего монаха. Но не обделил его Небесный Отец и внешней красотой, что тоже считалось немаловажным. Ведь что лучше прекрасного лика и стройного стана молодого священника поднимет чресла прихожан во время службы? А Серафим был прекрасен, как ангел с церковных гравюр. Светел лицом, золотом волос и чист синью глаз. Прекрасен. Тем серьёзней было моё испытание, ведь отрок ещё даже не прошёл обряд посвящения, а значит даже думать о его алых губах было греховно. Но слава Отцу, всё было уже позади. На горизонте виднелись величественные стены монастыря, и я пришпорил коня. Уставший Серафим у меня на коленях тоненько охнул и крепче вцепился в нагрудник моего доспеха. В целом наше путешествие прошло спокойно. Только при подступе к долине на нас устроили засаду кучка подземных ведьм, богопротивных созданий, что воровали мальчиков ради их святого семени, дабы вынашивать в своих скверных утробах таких же уродливых греховных тварей, как они сами. Но я сумел уберечь Серафима своим мечом и с божьей помощью, так что грязные создания, отправились в преисподнюю на встречу со своей козлоголовой матерью. Уж так повелось, что когда Хева поддалась искушению сама и совратила господина своего — Эйдана, все её дочери оказались навеки прокляты. Этих нечестивых созданий, думающих, что им одним дано извергать из себя новую жизнь, объявили вне закона. Вот уже три сотни лет их не пускали в города, ловили и сжигали на кострах. На какие только ухищрения не пускались эти лживые твари, чтобы проникать на святые земли. Но всегда опознавались и жестоко наказывались. Женщины были омерзительны самой природе, иначе Небесный Отец не даровал бы своим любимым сыновьям истинное благословение — способность самим вынашивать и рожать новых сыновей. Само собой такая благодать даровалась не всем, а лишь избранным сыновьям, что взрослели в стенах монастыря, в душевной чистоте и любви братьев по вере, соблюдали посты, прилежно молились и восхваляли Небесного Отца. Когда я въехал на святую землю, на встречу нам уже вышли двое монахов — Настоятель монастыря, почтенный старец, который принёс в этот мир уже не мало достойных сыновей — монахов, мастеров, крестьян и светлых воинов, а сопровождал его красивый молодой монах, поддерживавший руками округлившийся живот под просторной синей сутаной. — Отец Джеффри. Настоятель, — заговорил я, спрыгнув с лошади вместе с Серафимом и опустившись на колени перед отцами. — Я — сэр Ланселот, а это Серафим. По просьбе отца Бэзила я должен был сопровождать его в дороге. Отец Бэзил уверен, что мальчик станет настоящим украшением вашего монастыря. — Поднимись, рыцарь, — велел настоятель. — Поговорим внутри. Брат Николас, позаботьтесь об отроке. А вы, сэр Ланселот, ступайте за мной. Мы прошли в обеденный зал и сели за длинный стол. Братья сновали по коридорам, с животами или без них. Но все скромно поглядывали в мою сторону, что было совсем не удивительно. Рыцари редко забредали в столь отдалённые поселения, и в монастыре монахи могли причащать разве что крестьян и ремесленников из деревни по соседству, да редких купцов. Я недолго говорил с настоятелем, вручил письмо от отца Бэзила и передал важное на словах, после чего настоятель позволил остаться на неделю в стенах монастыря, и поприсутствовать на посвящении отрока Серафима. В келью меня провожал уже другой монах — брат Даниэль. Тонкий темноволосый ангел с серой сутане, что говорило о том, что он ещё ни разу не познал радости отцовства. На вид ему было не больше семнадцати. Свежий цветок. — Сегодня отец-настоятель благословил меня причастить тебя, сын мой. Вкусишь ли ты моё семя? — С превеликим удовольствием, отец Даниэль. Я встал на колени, как того требовала традиция и раздвинул полы сутаны под поясом. Как у всех святых братьев, Даниэль был начисто выбрит и обрезан. Я осторожно взял в рот его розовый бархатный член и приласкал в руках аккуратные яички. Как давно я не касался столь нежной плоти. Рот наполнился голодной слюной, а яйца потяжелели от предвкушения. Ах, если бы не правила, я бы нагнул этого монаха, как продажного мальчишку из корчмы и не сдерживаясь, выебал его узкую попку, но с Даниэлем так было нельзя. По крайней мере, не сразу, без соблюдения ритуала. Я начал размеренно двигать губами, посасывая головку и кожицу на стволе, как меня учил ещё мой духовный отец. Брат Даниэль в это время молитвенно сложив руки, и зажав медальон, молился, срываясь на стоны и всхлипы. Когда он прошептал «аминь», в рот мне ударила струя святого семени и я проглотил всё до капли. Оно было не похоже на семя других мужчин, его вкус был чуть сладковатым, но не приторным, нежным и таял во рту. Голова после него светлела, а собственный член твердел и приходил в боевую готовность. Воистину, велик твой замысел, Отче. — Возляжешь ли ты со мной, сын мой, чтобы наполнить своим плодородным семенем? — Иначе и быть не может, падрэ. Отец Даниэль снял с себя рясу, оставшись лишь в одной цепочке с медальоном и лёг на узкое ложе. — Не забудь о святом масле, сын мой, — прошептал он, закрепляя на своих нежных безволосых яичках металлическое кольцо. Это делалось специально, чтобы все ощущения сосредоточились вокруг ануса, а сам монах не изливал понапрасну своё сладкое семя. Святое масло, благословенный дар Небесного Отца своим сынам, который умели изготавливать только монахи. Я налил немного на пальцы и приставил к чуть приоткрытому розовому входу. Брат Даниэль подтянул стройные ноги и прижал колени к груди. Когда начали входить уже три пальца, я нащупал внутри ответвление канала, осторожно поддел пальцами и растянул второй сфинктер, с каждым движением подтягивая его ближе ко входу. Не у всех мужчин была такая особенность. Только у монахов в следствии долгого служения Небесному Отцу появлялось тёплое местечко для будущего младенца. Я покрыл свой член маслом и вошёл. Брат Даниэль охнул и выгнулся, стремясь до основания насадиться на мой член. Я сделал несколько пробных движений, чтобы убедиться, что вошёл правильно, и накрыв Даниэля своим телом, принялся совершать сильные толчки. — Сильнее, — приговаривал юноша. — Ох, какой же большой! О-Господи! У меня был достаточно крупный член, не на что жаловаться, но для попок монахов это было во многом полезно. В будущем, перед родами было меньше проблем вытолкнуть через растянутый вход целого младенца. А бывали и двойни. Я бы очень хотел, чтобы брат Даниэль понёс от меня крепкого сына, который также стал сильным воином и принёс нашему королевству много побед. Когда я почувствовал, что влаги стало больше, то трахал уже сильно и размашисто, буквально вбивая хрупкое тело в постель, шлёпая мошонкой по ягодицам, пока обильно не излился в него. Отец Даниэль с облегчением вытянул ноги, когда я вышел из него. Часть семени вытекла наружу, но это было не страшно, потому что одним разом ночи с монахами обычно не ограничивалась. До самой полуночи я должен был наполнять его своим семенем, чтобы наверняка зачать ребёнка. Чуть отлежавшись, брат Даниэль перевернулся на живот и встал на колени, отставив белокожую округлую попку. Молодой монах, не имея возможности кончить, был всё ещё возбуждён и распалён, снова подставляя свою подтекающую горячую дырку. — Ещё, сын мой. Наполни меня ещё. Возделай меня как пахарь плодородное поле. Наполни своим семенем. Я вошёл слитым движением и ритмично задвигался в растянутой попке. Член хлюпал от смазки и масла. Отец Даниэль громко стонал, подрагивая всем телом и сладко сжимаясь на таранящем его члене. Я снова кончил и благодарно поцеловал юношу между взмокших лопаток. Отец Даниэль вопросительно на меня оглянулся. Взгляд у него был всё ещё жаждущим и неудовлетворённым. Не выходя из его попки, я встал поудобнее и возобновил движения. Розовые края его дырочки стали тёмными от притока крови и сладко припухли. — Может, переменить позу? — спросил я, потому что хотел видеть не только стройную спину юноши. — Только осторожно. Чем больше становилось семени, тем опасней было выходить из него, поэтому после очередного оргазма, Даниэль двигаясь с великой осторожностью, чтобы не выпустить из себя мой член, перевернулся на бок, а я прижал к мокрой от пота волосатой груди его стройную ножку и снова задвигал бёдрами. Отец Даниэль уже весь взмок и зажав в руках медальон, снова молился и стонал от благодати. В экстазе он снова закатил глаза и задёргался в сухом экстазе, когда в него толчками излилась ещё одна порция семени. — Давай, немного сам поработай, — сказал я, переворачиваясь вместе с ним на спину, крепче усадив юношу на своих чреслах. Отец Даниэль покорно кивнул и начал медленно, постепенно ускоряясь, прыгать попкой на моём члене. Я крепко держал его за упругие ягодицы, помогая, показывая нужный мне ритм, следя, чтобы тот случайно не соскочил со ствола. Даниэль снова шептал молитвы, а я любовался его ангельским ликом и припухшими розовыми сосцами на плоской груди. — Как ты красив, отец Даниэль, — проговорил я, и припал губами к нежному бутону соска. У монахов они были чуть крупнее, чем у простых прихожан, для кормления младенцев в первые месяцы. После все мальчики переходили на святое семя, чтобы получать благословение Небесного Отца и приучиться к причастию. К тому же святое семя было весьма питательно и мальчики росли на нём сильными и здоровыми. Я и сам, и все мои братья выросли на нём славными воинами. Я снова кончил, но отец Даниэль продолжил двигаться на мне. Его длинные волосы разметались по плечам, а искусанные губы блестели. Как бы я хотел, чтобы эти губки отведали моего причастия, пусть моё семя не было столь сладко, а даже напротив, я бы с удовольствием накормил его им, крепко держа за затылок, чтобы этот пресветлый мальчик не посмел отстраниться. Что поделать, долгое воздержание делало меня безжалостным. Если бы не стража монастыря и другие монахи… Не смея думать о сладких губах отца Даниэля, я снова поставил его раком и крепко намотал длинные локоны на кулак, заставив до боли выгнуть спину и закричать от боли. Его вход уже был тёмным и натруженным. Нужно было добавить масла, но мне хотелось, чтобы этот красивый ангел страдал. Чтобы ещё неделю не мог сесть попкой ни на скамью, ни на другой член. Трижды, а потом ещё трижды я кончал в его горячую попку, прежде чем отец Даниэль бессильно упал на постель и молвил, что наполнен он, как чаша. Я высоко поднял его бёдра и, взяв со стола крупную гладко отполированную пробку сандалового дерева, заткнул растянутый анус, который до краёв полнился моим семенем. Широкое основание осталось снаружи, зажатое между упругих белых ягодиц. После отец Даниэль перевернулся на спину и снял с яичек кольцо. Я с готовностью приник к его болезненно напряжённому члену и всего лишь два раз двинув губами, почувствовал, как сильными толчками горячее семя наполняет мой рот. Я еле успевал проглатывать, так много накопилось его. Всё что я упустил, я дочиста вылизал с его яичек и бёдер и выдоил остатки из члена. После этого Даниэль поцеловал меня в лоб, оделся и осторожно ступая, покинул мою келью. *** Меня уже клонило в сон, тело было расслабленным и тяжёлым, а до рассвета оставалось не так много времени, когда в небольшом окне кельи свет почти полной луны, загородила чёрная тень. Я подумал, что это туча или большая ночная птица, пока тень не просунула из окна свои черные когтистые руки и проникла внутрь, и тогда я понял, что это ведьма. Она двигалась медленно и чуть боком, как животное, плавно подбираясь к моей постели. Её спутанные грязные волосы, служившие ей скудной одеждой, едва прикрывали её спину и плечи. Её кожа была черна от зловонной мази, которую по словам монахов, ведьмы делали из медвежьего помёта и крови своих мерзких выделений. Только увидев ведьму я хотел схватить меч, чтобы зарубить отвратительное создание, осмелившееся забраться под крышу святого монастыря, но как только я двинулся, ведьма запрыгнула босыми ногами мне на грудь и ткнула острым когтем в мой лоб, меня будто парализовало, а из лёгких выбило весь воздух. — Лежи смирно, красивый мальчик, иначе я сделаю из твоих зелёных глаз славные серёжки, — прошипела тварь, оскалив острые чёрные зубы. Прямо над моим лицом свесились её обмазанные чёрной мазью раздутые груди с крупными алыми сосками. Я старался не смотреть на них, но смотреть в звериные глаза ведьме было куда опасней. — Как ты посмела ступить на святую землю? — из последних сил прошептал я. — А так ли она свята? — снова ощерилась ведьма, ведя когтем по моему лицу, будто расчерчивала. — Лучше спроси, зачем я на неё ступила? Да я и так скажу. Понравился ты мне. Твои широкие плечи и крепкий корень. И я тебе тоже понравилась. Я почуяла это в воздухе. Лес нашептал, птицы напели, как сладко ублажал ты себя, думая о моей заднице. Тощие попки монахов уже приелись, да, мой красивый? — Что за ересь ты плетёшь? Никогда я не посмотрю на такую грязную ведьму, как ты! Даже с жалостью, — возмутился я, всё ещё не имея возможности шевельнуть хотя бы пальцем. — А пустить стрелу из лука мне в спину, ты так и не смог. А я была на виду, красивый воин. И все твои мысли были только о том, как бы овладеть этой грязной ведьмой. Твои мысли меня и привели сюда. Ты осквернил этот храм для мужеложцев. Теперь ты мой. Я принесу много жертв во славу нашей Великой Матери. Она уже славно одарила меня. Как твоё имя, красивый мальчик? Назови мне его. Я знал, что ведьме ни в коем случае нельзя говорить своего имени, иначе та может навести болезни и бессилие. Я сжал губы и попытался отвернуться, но мерзкая тварь, сжала когтями моё лицо и снова развернула к себе, так что я не хотел, а уставился прямо в чёрные как омуты ведьминские глаза. — Так как тебя зовут, красивый воин? — с нажимом повторила она вопрос. Я не хотел говорить, но мой рот против моей воли открылся. Ведьма забралась когтистыми пальцами в глотку и за что-то потянула, вытаскивая ясеневый лист. Я закашлялся. В глазах мутилось. — Ланселот, — ощерилась победно тварь и сжав листок, умчалась обратно в окно. Я снова мог шевелиться, но встреча с ведьмой настолько поразила меня, что какое-то время я не мог поверить, что она случилась на самом деле. Я подумал, что это скверный сон, подосланный мне моей нечистой совестью, ведь в тот раз я на самом деле не выстрелил только потому, что засмотрелся на голый зад проклятой ведьмы. Мне нужно было покаяние. *** До рассвета я самую малость поспал, а утром, умылся и отправился в трапезную. Монахи молились. Отец Джеффри предложил мне причаститься и я с великим уважением встал перед ним на колени и взял в рот его небольшой член едва видный под заметно округлившимся животом. Было отрадно знать, что и в своём почтенном возрасте отец Джеффри был способен к деторождению. Воистину святой человек, если Небесный Отец посылал детей в его без малого, пятьдесят лет. Я проглотил до капли его густое терпкое семя и сел за стол к остальным монахам. За трапезой отец Джеффри сказал, что очень доволен моими стараниями в келье с братом Даниэлем. Он сказал, что ещё несколько монахов изъявили желание возлежать со мной в последующие ночи на протяжении всего моего пребывания в монастыре. И я конечно же был этому несказанно рад. На утренней молитве я снова причастился семенем отца-настоятеля и снова почувствовал ту святую благодать и возбуждение. Один из молодых монахов, скромно опустив очи подошёл ко мне. В руках у него была небольшая чаша святого масла, которую он передал мне. — Меня зовут отец Орландо, — сказал он и, повернувшись спиной, распахнул полы сутаны, демонстрируя смуглый упругий зад. Нужно было помнить о покаянии, но отказывать священникам было страшным святотатством. Я развёл в стороны ягодицы, чтобы полюбоваться тёмным растянутым кольцом ануса. Отец Орландо выглядел на тридцать и судя по натруженному входу был уже опытным отцом. Я не смог удержаться от искушения и лизнул тёмную оправу его входа, которая чуть сжалась от касания моего языка. Отец Орландо не смог сдержать стона и зажав рот, пристыжено огляделся по сторонам на других монахов. Выражать своё удовольствие при посторонних среди монахов считалось неприлично. Только в келье наедине с другим мужчиной. В храме святые отцы должны были сдерживать свои порывы, не издавать стонов и никак более не выказывать возбуждения. Только покорность и открытость. Мой духовник говорил, что иначе храм Небесного Отца превратиться в корчму, а здесь происходит великое делание. Но мне эти условности всегда казались глупы, ведь другим прихожанам стонать не запрещалось. Я не стал больше провоцировать Орландо. Окунув пальцы в масло, я ритуально провёл по растянутому входу. Он легко впустил сразу три и мог вместить больше. Насладившись его теплом и хорошенько смазав, я усадил его на свой член. Отец Орландо сложил перед собой ладони и зашептал молитву. Вокруг продолжалась служба. Монахи причащали друг друга и паству, состоящих из мужчин, живущих в деревне у подножия гор. Почти все исповедовались и храм был наполнен молитвами, шлепками обнажённых тел и благодарными стонами. Я кончил и отец Орландо сам вставил в свой анус крупную пробку сандалового дерева и, благословив меня, ушёл. Судя по всему, он был из тех святых отцов, что легко зачинали дитя. С первого раза. Откладывать дальше было нельзя. После отца Орландо я подошёл к настоятелю и попросил о покаянии. Он понимающе кивнул и подозвал одного из братьев в тёмно-синей сутане и с заметно округлившимся животом. Его светло-русые волосы были собраны в хвост, а лицо выражало суровую праведность. — Брат Константин, сопроводите сына божьего, Ланселота для покаяния. Он искренне в нём нуждается. Я пошёл за отцом Константином в одну из тесных келий. Перед тем, как войти я полностью разделся, оставшись лишь в цепочке с медальоном. В келье я встал в покаянную позу — на колени и локти, отставив для наказания свой греховный зад и низко склонил голову перед образом Небесного Отца — красивого безбородого благообразного мужчины в синих одеждах с двенадцатью белоснежными крыльями за спиной и атрибутами своей власти на небе и на земле — белым голубем и мечом. Следом за мной вошёл отец Константин и запер двери. — В чём ты хотел покаяться, сын мой? — спросил священник. — По пути сюда на нас напали ведьмы, — заговорил я, стараясь быть максимально честным. — Я отбился и зарубил почти всех дьявольских отродий. Лишь одна успела сбежать. Я мог её догнать, но не смел оставить без присмотра отрока. — Это простительно, сын мой. Ты поступил разумно. Безопасность наших сыновей прежде всего. — Да, но эти ведьмы… они никогда не носят одежды, едва прикрываясь собственными волосами, как дикие звери. И та, что удирала, сверкала своим голым задом. И глядя на него, я поддался искушению. Мои чресла встали на неё, как если бы она была мужчиной. И я раскаиваюсь, — признался я в том, что терзало меня с тех самых пор и не давало получать полной радости от пребывания в храме. — Самоудовлетворялся ли ты на богомерзкий облик ведьмы? — после тягостного молчания спросил отец Константин. — Да, падре. Не смею утаить. Тем же вечером, когда мы устроились на ночлег и отрок рядом со мной уснул, я высвободил свои чресла и, вспоминая богомерзкий ведьмин зад, онанировал и кончил. — То, что ты даже мысленно допустил измену своим братьям и впрямь заслуживает наказания. Но то, что ты удовлетворял себя на дьявольских отродий и впрямь сильный грех. — Я готов понести любое наказание. Я хочу искупить этот грех, падре. Он не даёт мне покоя. Исцелите меня от этих пагубных мыслей. — Для этого мы здесь, сын мой. Ты получишь своё наказание и очистишься от скверны через молитвы и боль. Телесно и духовно. Ты должен понять, какой великий труд каждый день совершают святые отцы. И как ты нагрешил, пренебрегая их телами. Я знал, что за моё прегрешение последует суровое наказание, но не думал, что настолько. Мой анус смазали святым маслом и немного растянули. После чего в него вставили горлышко медного рожка и принялись заливать чуть тёплую воду. — Когда твой живот растянется до той степени, как если бы в тебе росло дитя, я заткну твою дырку. А пока читай «во славу Отцу Небесному» и да пошлёт он тебе своё прощение, — сурово и твёрдо велел отец Константин, возвышаясь надо мной, как воплощение Небесного Отца на земле. Вода всё наливалась, а живот был натянут как барабан, когда воронку вынули и заменили пробкой. Она болезненно растягивала анус, а вода разрывала напряжением мой бедный живот. — Тебе отмерено семьдесят два удара, сын мой. Столько сыновей произвёл святой отец — Дионисий, самый плодовитый из всех нас. Считай. Отец Константин снял со стены плеть-семихвостку и смочил в ведре с водой. Первый удар был неожиданным и хлёстким, но нельзя было сбиваться и я отсчитывал каждый болезненный удар. Рука у отца Константина была тяжёлой. Падре безжалостно хлестал меня по заду, спине и ляжкам, по промежности и не останавливался, пока не нанёс все семьдесят два удара. Мои бёдра и спина горели огнём. Я думал, что на этом моё наказание закончится, но не тут-то было. — Сейчас ты останешься наедине с Небесным Отцом и хорошенько подумаешь о содеянном. Когда я вернусь, то тебе будет позволено опорожнить кишечник от той скверны, что скопилась в тебе и твоей душе. И ты станешь чист, как ангел. Дверь за моей спиной закрылась на задвижку, а я остался наедине со своим грехом. Молился и боялся, что отец Константин оставит меня здесь на весь день. И это было бы справедливо. Я не знал, сколько прошло времени. Мысли никак не покидал проклятый образ ведьмы. Именно сейчас, когда я был должен раскаиваться, мне являлись образы её гибкого тёмного стана, скользящего в ночи, её полных грудей перед моим лицом. Почему-то я вспомнил, что несмотря на то, что тело ведьмы покрывала зловонная мазь, та совсем не пахла ничем отвратительным. Только лесными травами и терпкими ягодами. Мои чресла твердели, когда я вспомнил тяжесть её узеньких стоп на своей груди. Настоящее проклятие. Я снова смотрел на светлый лик Небесного Отца и срывая голос, повторял слова прощения. Рот пересох, колени задеревенели, тяжесть в животе наконец-то помогли мне отрешиться от омерзительных видений, а я всё до хрипоты шептал молитву, когда дверь снова открылась. — Достаточно. Ты искренний сын своих отцов. Брат, приставленный за тобой присматривать, сказал, что ты не замолкал ни на минуту. Это похвально. Сейчас я вытащу пробку и ты сможешь опорожниться в это ведро. Боже, каким благословением это было. Даже то, что на меня в этот момент смотрел такой святой человек, меня не смутило. Ведро унесли. Мой анус промыли и я покорно встал в ту же позу, потому что мне не позволяли уйти. — Последнее наказание, сын мой. За то, что не попросил о покаянии как только оказался в стенах монастыря. Мой анус снова смазали и стали сильнее растягивать. Это было приятно и я стал насаживаться на длинные пальцы отца Константина, за что получил болезненный шлепок по испоротому до крови заду, а на моих чреслах затянули деревянные тиски. Член отца Константина был небольшим, но он умел им пользоваться. От его движений мои ноги расползались в стороны, как у юного монаха. Я снова стонал и пытался устоять на месте, пока в меня вколачивались. Когда отец Константин кончил, я больше всего пожалел, что не в мой пересохший рот. — Встань на колени, сын мой. Теперь твоё тело чисто от скверны и осинено благодатью. Вкуси семени моего и можешь быть свободен. Я с благодарностью припал к его члену с привкусом святого масла и остатками семени. Я старательно работал губами и языком, беря почти до горла, пока не почувствовал горячие сливочные толчки на язык и приласкав яички, выдоил остатки. Отец Константин ритуально коснулся розовой головкой моих щёк, лба и подбородка. — Ты прощён, сын божий, Ланселот, — сказал он и вышел. Я кое-как выбрался из кельи и оделся. Молодой монах помог дойти до кельи, потому что у меня всё ещё подрагивали колени. На столе меня ждал кувшин молока и кусок хлеба с мёдом. Я сразу же утолил голод, чтобы восполнить силы после промывания и лёг в кровать. Но поспать мне не дали. Уже через час ко мне пожаловал монах. У него были длинные вьющиеся каштановые кудри и печальные синие глаза. Он был уже не молод и судя по крупным соскам, выпирающим через коричневую ткань сутаны, только в прошлом году разрешился от бремени, но уже был готов снова зачать сына. — Отец Константин сказал, что вы прошли очищение покаянием. Он прислал меня к вам для утешения. У монахов был волшебный мёд. И мои болезненно возбуждённые чресла всё ещё были скованы тисками. Я был готов. И желал вкусить его семени и наполнить его тело своим. — После покаяния вам лучше не двигаться, поэтому я всё сделаю сам, — отец Августин снял свою рясу и забрался мне на грудь, так что его тёплый член лёг мне на губы. — Открой рот, сын мой. Я послушался и позволил аккуратному члену скользнуть внутрь и туго обхватил губами. Отец Августин принялся трахать мой рот. Я придерживал его за бёдра и с удовольствием мял упругую задницу. Отец Августин молился и стонал. Зачерпнув из приставленной в изголовье чаши святого масла, я принялся смазывать и подготавливать довольно упругую тесную дырку. Её не мешало растянуть сильнее. Даже удивительно, что через столь узкий проход, смог протиснуться младенец. Я ласкал его анус, настроив пальцами нужный проход. Отец Августин всё чаще сбивался, и пальцами мне пришлось корректировать его ритм. Я с хлюпаньем вводил уже три пальца на обеих руках, шире разводя их в стороны, а отец Августин толкался в мой рот. Я ускорился и он тоже, наконец-то изливаясь. Я глотал его обильное семя. И вылизал все остатки. После этого отец Августин переместился на мои бёдра и, сняв тиски с моих чресел, закрепил на своих. После чего медленно опустился на мой член. Его соски были напряжены и… я не мог поверить своим глазам — они сочились настоящим мужским молоком. Столь редким, что после родов, оно шло только год и никто из сыновей не помнил его вкуса. — Я всё ещё кормлю близнецов. Наверное, поэтому его так много, — смущённо признался Августин. — Дозволите ли вы попробовать хотя бы каплю? — Взрослым мужам не подобает сосать грудь, дабы не уподобляться ведьмам. Но худого не будет, если вы оближите уже пролитые капли. Отец Августин навис надо мной и позволил облизать сладкие молочные потёки со своей груди и сосцов, а когда я уже потянулся, чтобы обхватить один из них губами, отстранился. — На сегодня вам уже хватит одного покаяния. Отец Константин придумает наказание и вам и мне. Не искушайте судьбу. Отец Августин продолжил двигаться на моём члене. Его сосцы соблазнительно колыхались, блестя после вылизанного молока. И тогда я понял, что это и есть очередное наказание отца Константина, чтобы испытать мою волю. Я зажмурился и до боли стиснул узкие ляжки священника, уже сам врываясь в него сильнее и резче. Отец Августин вскрикивал от боли и стонал, но не вырывался. А когда из левого соска снова скатилась белая капля, я кончил. — Повернитесь ко мне спиной, падре, — просил я. — Понимаю, сын мой, — лениво усмехнулся отец Августин. А задница у него была что надо. Немного более широкая для мужчины, но столь же широкие плечи не давали принять его за женщину. Мне нравилось смотреть, как мой член проникает в растянутую красную дырку, в его тесную темноту и кончает в него. Отдохнув с минуту и не слезая с моего члена, отец Август вознёс славящую молитву Небесному Отцу, снова задвигался. Так повторялось ещё три или четыре раза. Действительно — чудо господне, что я не сдох от такого бешеного марафона, к тому же после покаяния. Придерживая натянувшийся от семени живот, отец Августин приподнялся, а я помог ему заткнуть анус пробкой и подняться. Одевшись и обмыв мой опавший член, он достал из шкафчика металлический пояс воздержания и закрепив кожаные ремешки на поясе и под бёдрами, застегнул на замок. — Это тоже велел отец Константин сделать. Вам надо будет поберечь силы. Никто из братьев к вам больше не придёт. А послезавтра будет посвящение отрока Серафима в монахи. Вы должны будете принять участие. Нам понадобиться семя сильного воина. Очень хорошо, что перед этим вы прошли очищение. Отдыхайте. — Это будет честью для меня. Стоит ли говорить, что следующий мой день превратился в настоящую пытку? Я не мог ни удовлетворить себя, ни воспользоваться услужливыми дырками монахов, но при этом был обязан причащаться утром, в полдень и вечером, терпя ещё большее возбуждение, которое мог снять только долгими молитвами. В таком состоянии я старался не выходить из кельи и меньше смотреть на монахов. Даже образы ангелов и святых на фресках будили во мне желание, и в ночи полностью измученный, я завёл руку за спину и вставив смоченный в святом масле палец в собственный анус, довёл себя до оргазма, спустив в металлические оковы, где изнывали мои бедные чресла. Чтобы скрыть своё прегрешение, я обмыл все следы водой из кувшина для умывания и смог хоть немного поспать. На следующий день, в полдень должно было состояться посвящение сына божьего Серафима. Время до ритуала я провёл в спокойствии, потому что должен был хранить силы. Долго спал и долго молился перед образом святого Себастьяна, чтобы утреннее возбуждение хоть немного ослабло, потому что никак иначе я не мог его устранить из-за пояса воздержания, а снова использовать уловки считал опасным искушением. Я поел в уединении своей кельи, а после ушёл гулять в окрестностях храма. Там я забрёл в ту часть монастыря, где монахи растили детей. Во дворе бегали малыши, которых ещё не отдали на воспитание мужчинам из мирян. На скамье в тени деревьев я заметил отца Августина, кормящего малыша, но почему-то только одного, хотя мне помнилось, что он говорил о двойне. Может, ребёнок не выжил? Детская смертность не обходила стороной и святых отцов и это было печально, что Небесный Отец так рано забирал их себе. До десяти лет отцы присматривались, которые мальчики в будущем станут достойными мужами, а кого лучше оставить в монастыре для последующего посвящения. Как правило самые красивые сыны становились монахами. В детстве и я сам мог принять сан, но судьба решила иначе. На наши земли напали бесчисленные армии кочевников — диких варваров, которые не ведали Небесного Отца и для продолжения рода были вынуждены совокупляться с этими богомерзкими созданиями, и как будто этого было мало, имели их целыми гаремами. Во имя своего лживого бога, они были намерены захватить наши земли и уничтожить все до единого монастыря. Наши святые отцы были уверены, что иноземцы попросту хотели выкрасть секрет мужского бремени, не желая принимать веру в истинного бога. Глупцы просто не понимали, насколько неразделимы эти вещи. На поле боя нужны были солдаты и большая часть сынов, пройдя военную подготовку, отправилось на защиту отчизны. Так было и со мной. Я убил множество диких кочевников, освободив их души от жалкого существования в их грешных телах. Дорогой ценой, но мы сумели защитить земли и свою веру, а чтобы пресечь нападения, захватили их земли и уничтожили все до единого гарема, построив на их месте храмы и монастыри Небесного Отца. Пара мальчишек подбежали и с любопытством уставились на меня. — А вы рыцарь? — Вы убивали мерзких язычников? — И ведьм? — А много? — А у вас есть сын? — А может, вы мой папа? — Когда я вырасту, тоже стану рыцарем! — Нет, ты останешься в монастыре! — Ах так? А ты станешь крестьянином и будешь до самой смерти убирать за коровами говно! Мальчики разозлились не на шутку. Назревала драка, но один из отцов уже бежал, чтобы усмирить драчунов. — Простите. Дети… Иногда я подумывал о детях. Мой возлюбленный Лео, такой же солдат как и я, частенько фантазировал о том, как мы воспитаем целый полк отважных солдат. Лео. Мы воевали с ним плечом к плечу и делили ложе. Мы были молоды и не думали остепениться, чтобы оставить мечи и латы и завести детей. Ведь пока существовала хотя бы одна грязная ведьма, такие невинные мальчики, как эти, не могли оставаться в безопасности. Жаль, что Лео больше не было со мной. Я ещё гулял в монастырском саду, среди деревьев и грядок, пока не прозвенел колокол. За мной пришёл молодой монах, чтобы провести в храм для ритуала. Все монахи, что не были обременены отцовством были здесь. Молодые и почтенные, от низшего до высшего сана. Я был единственным мирянином среди них, потому что именно меня выбрали для того, чтобы наполнить Серафима его первым семенем. Все те дни, что я гостил в монастыре, я не видел Серафима. Он проходил таинства изменения, которые были сокрыты от непосвящённых. Его внесли на руках трое монахов в парчовых одеяниях, держа высоко над головой. Он был спеленут белоснежным полотном, как первый из отцов, что прошёл посвящение, умерев для мира, чтобы заново родиться для нового предназначения. Его пронесли через весь зал и возложили на алтарь. Настоятель взял ритуальный кинжал и вспорол ткань, высвободив обновлённое тело юноши. Кожа его была бледна и голубовата, под глазами залегли синяки. Отец Джеффри прочитал над ним приветственную молитву. К потрескавшимся губам поднесли чашу, до краёв наполненную ещё тёплым святым семенем. Серафим жадно осушил её до дна и стал преображаться. На лице появился румянец, бледность спала, а небольшой обрезанный член налился и затвердел. Его затуманенный взгляд метался, а дыхание стало прерываться на стоны и всхлипы. Это было чудо. Настоящее чудо преображения. Серафим раздвинул ноги и гладил свою худую грудь и впалый живот. Но монахи не позволили ему продолжить ласкать себя. Они закрепили руки и ноги Серафима металлическими наручами, а сами затянули ритуальное пение, читая древние псалмы. Серафим достигал нужного состояния. Он должен был быть полностью измождён своим первым желанием, доведён почти до безумия. Он кончал только от того, что был перевозбуждён и не мог остановиться. Монахи по очереди выдаивали его семя. Кончая раз за разом, он не мог достичь настоящего наслаждения. Он дрожал и уже скулил. Лицо заливали слёзы, а золотые волосы разметались по алтарю. Возбуждение причиняло боль, а член содрогался в сухом оргазме, потому что его яички опустели. — Пожалуйста, отче! — закричал он сорванным голосом, а его широко распахнутые глаза будто наяву узрели Небесного Отца и все его двенадцать крыл. Наконец отец Джеффри подал знак, что Серафим готов. Он смазал его анус святым маслом и немного растянул. И вот тогда к алтарю подвели меня. Я был полностью раздет, на мне оставался лишь пояс воздержания, который сняли только сейчас, чтобы покрыть мои чресла святым маслом и тут же поднесли чашу первого семени Серафима. Я и без того был возбуждён громкими стонами юноши, но после выпитого семени, меня будто обдало жаром. Я забыл о том, что в храме есть кто-то кроме меня и этого юноши. Из головы стёрлось даже его имя. Я видел только распростёртое желанное тело. Я хотел взять его. Войти в тугую девственную дырку и выебать. Вытрахать. Сделать его своим. Наполнить горячим семенем. Ещё и ещё. Он громко вскрикнул, когда я вошёл в него одним резким движением. Как сладко он сжал мой член своей горячей дыркой. Мальчик весь был горячим и влажным. Он извивался на каменном ложе и продолжал вскрикивать и стонать, пока я с силой вбивался на всю длину. Мне нравились его крики, нравилось видеть, как выгибает его тонкое тело, как хлюпает горячее в его заднице. Я кончил, слыша, как стонет от наполненности мой юный любовник, как содрогается на моём члене в приступе удовольствия. Моё желание после этого кажется нисколько не уменьшилось. Я продолжил трахать его, до боли стискивая в руках нежные бёдра, оставляя на них чёрные синяки. Где-то на периферии я слышал хор молодых монахов. Пахло благовониями и свечным воском. Передо мной на белом камне алтаря лежал распростёртый ангел, тело которого било дрожью от моих движений. Я был карающим мечом, а он моими тесными ножнами. Он кричал от удовольствия и боли. Я чувствовал, что сейчас мой член скользит не только от смазки и семени, но и от его густой крови. — Пожалуйста! — кричал он. — Больше не надо! Мне больно! Отец! Папа!.. Он захныкал, беспомощно дёргая скованными руками. Из его голубых глаз потоками катились слёзы, а рот всхлипывал и молил о пощаде. Его мольбы только больше возбуждали меня, до красных пятен, заставляя врываться сильнее и чаще, с бешеным рыком настоящего воина. Монахи тоже не останавливали меня. В свой первый раз они страдали так же. Вместе со страданиями они все принимали сан. Мне было плевать. Я был только рад, снова и снова наполнять худенькое тело своим семенем. Возбуждение чуть отпускало. Я был всё ещё возбуждён, но начал приходить в себя, с трудом понимая где нахожусь и что делаю. Я ласково погладил измождённого Серафима по щеке и коснулся взмокшего подрагивающего торса, ведя руку ниже к члену. Под пальцами я чувствовал нежнейшую тонкую кожу, когда лишь на секунду прикрыл глаза, а открыв увидел перед собой ту чёрную тварь из ночного кошмара. Она корчилась на моём члене, пачкая чёрной мазью белый алтарь, а моя рука утопала в её заросшем густыми волосами паху. В ужасе я отстранился так, что упал навзничь, а когда поднимался, видение пропало. На алтаре снова лежал Серафим. Из его раскрытого истерзанного ануса на камень лилось розовое от крови семя. Вокруг все засуетились. Никто больше не пел. Отец Джеффри бормотал слова молитвы, глядя в расписной купол церкви. Один из монахов тут же подбежал, чтобы обработать и вставить в попку посвящённого монаха серебряную пробку. Другие освобождали его руки и ноги, после чего его накрыли лазоревым покрывалом и прочитали славящую молитву. Сдёрнув покрывало, Серафима заставили подняться. Он едва стоял на ногах, но переступить порог храма он должен был самостоятельно. Это было последним ритуалом посвящения, после чего его облачали в серую сутану и нарекали новым именем. Пошатываясь Серафим направился по алой дорожке храма. Я не видел, как он преодолел этот последний рубеж и не услышал, что за имя ему дали. Ко мне подошёл один из священников и помог встать на ноги. — Всё ли с тобой в порядке, сын мой? — озабочено спросил он. — Да… нет. Простите, падре, раньше я никогда не принимал участия в посвящении. Это действо ошеломило меня. К тому же я не до конца пришёл в себя после покаяния, — соврал я, не желая сознаваться, что на какое-то мгновение вместо прекрасного ангела лицезрел проклятую демоницу. Стараясь не выдавать своего ужаса, я оделся и покинул храм, отговорившись сильным потрясением. Весь день я просидел в келье, страшась закрывать глаза. Я боялся снова увидеть мерзкую ведьму. Боялся, что она снова проникнет через узкое окно кельи и вытянет из меня душу. Вечером я лишь ненадолго вышел, чтобы присоединиться к трапезе. Я выглядел измученным и разбитым, и наверное поэтому ни один из монахов не предложил мне скрасить ночь. Может быть, находись рядом молодой услужливый монах, я бы смог наконец расслабиться, но я не смел даже просить о такой милости. Я не мог на них смотреть. Мне было стыдно и страшно, как не бывало в детстве за проступок. Я пытался отвлечься, вспоминая молодого отца Даниэля, его сладкие стоны и крепкий торс, тесноту его задницы и сладость его семени, но мой член даже не начинал наливаться. Это могло значить только одно — покаяние не помогло. Ведьма прокляла меня. Мне нужно было отправится в главный Собор Небесного Отца, где хранилась священная реликвия — венец Спасителя, и молить исцеления там. На следующее утро, после заутренней службы, причастия и завтрака, я сообщил отцу-настоятелю об отъезде, в связи с неотложными делами, о которых совсем забыл. Может, мне поверили, а может тоже почувствовали, что мне здесь не место, но отговаривать меня не стали, и, собрав провизии, я отправился в путь. Два дня в дороге прошли спокойно. Страх отпускал меня. Мысли о ведьмах больше не тревожили, я полностью убедил себя в том, что видение было пустым призраком перевозбуждённого сознания. Я ведь на самом деле никогда раньше не принимал участия в посвящении. Не был конём-осеменителем юного жеребчика. Засыпая у костра с этими мыслями, я был совсем не готов к нападению. Они окружили меня беззвучно, околдовали как мальчишку. Я снова не мог шевельнуть даже пальцем. Десятки когтей впились в моё тело, отрывая от земли и поволокли в чащу леса, в какую-то нору, глубоко под землю. Я слышал их смех и победное улюлюканье. По лицу скользили корни деревьев и подземные насекомые, в глаза и рот сыпалась земля. Я опускался всё глубже и глубже, и в какой-то момент сознание оставило меня.