Искушение Ланселота

Я очнулся в огромном тёмном зале, который был полной противоположностью храма Небесного Отца, потому что это было капище Подземной Матери. Зал освещали странные светящиеся красным прожилки вросшие в пол, стены и купол кровеносными сосудами. Они расходились во все стороны от чёрного жертвенного камня. Перед аркой в форме женского срамного места стояла статуя из чёрного камня козлоголовой женщины. В одной когтистой руке она держала чашу, а в другой — серп. От статуи огромную залу отделял разлом в полу, из которого вместе с жаром вырывалось алое свечение. Наверное, там и был ад. Одежды на мне и так уже не было, меня затолкнули в одну из ниш в стене, а мои руки и ноги тут же оплели чёрные живые корни. Ведьмы оставили меня и отошли в сторону к остальным. Они прихорашивались. Вплетали в свои спутанные волосы оленьи рога и кости птиц. Раскрашивали свои потные тела густыми красными и чёрными красками. Молодые и старые. Я понятия не имел, для чего они меня притащили в своё логово, но не ожидал ничего хорошего. Ни один мужчина не возвращался из логова ведьм, чтобы рассказать о том, что видел. Ко мне подошла она — та самая ведьма, что являлась ко мне в келью во сне. В руке она держала глиняную плошку с красной краской. — Здравствуй, красивые глазки, — заговорила ведьма рисуя пальцем по моему телу свои языческие письмена. — Я же говорила, что ты мой. Благодаря тебе наша Великая Мать получит сегодня славные дары. Она получит всех. Всех вас, убогих, деланных задницей отродий. — О чём ты? — едва слышно спросил я. — Скоро узнаешь, — подмигнула ведьма, закончив с росписью. Начиналось действо. Ведьмы забили в бубны и затрубили в деревянные дудки. В залу входила дюжина ведьм. Они были заметно выше остальных. Выше на голову даже самых рослых мужчин. Их тела были покрыты красной краской, губы черны, а головы украшали венки из чёрных ветвей. Их груди с чёрными сосцами были полны и упруги. Их бёдра широки и плавны. Я не мог отрицать их дикой звериной красоты. Едва ли я теперь страшился отца Константина и его наказаний. Я не жилец. А за свои последние прегрешения я буду отвечать перед Небесным Отцом. Одна из ведьм, самая старшая, волосы которой были белы, как снег, взяла из руки статуи чашу и поднесла к каменной груди, набрав чёрного молока. Она провозгласила какие-то слова на незнакомом языке, и сделав первый глоток, передала следующей. После этого напитка груди ведьм как будто увеличились, и к ним стали по очереди подходить ведьмы и прикладываться к чёрным сосцам, делая глоток уже их — белого молока. Это походило на причастие, но от того, что они использовали молоко, это казалось чем-то непривычным, даже неправильным. Только звери кормятся молоком. Мы не звери, мы сыны Небесного Отца, выше всего звериного, выше… Когда причастие завершилось, старшая жрица снова прокаркала на ведьмовском языке. Забили бубны, заверещали тысячи голосов. Все лица были обращены к входу в зал. Две крепкие ведьмы несли к жертвенному камню послушника Серафима. Он был также раздет, как в день своего посвящения. Его уложили на камень. Жрица взяла из руки статуи острый серп и передала старшей. Ведьмы молчали, а я хотел кричать, умолять и ползать в ногах, чтобы они не делали этого, но моя ведьма, будто почувствовав моё намерение, жестом указала корням, закрыть мой рот. А чудовищный ритуал продолжался. Жрица вставшая над ним, занесла оружие и вонзила в живот юноши. Серафима выгнуло от боли, он заорал в предсмертной агонии. Ведьма безжалостно продолжила надрез, вспарывая живот от грудины до паха. Густая кровь потекла по камню, заливая пол. Другая жрица опустила руки в разрез, вынула из нутра какой-то кровавый комочек и подняла его над головой, издав пронзительный крик. Другие ведьмы вторили ей птичьими криками. Жрица бросила этот комок на скрещенные колени статуи. Мёртвое тело скинули с алтаря и две старухи, отволокли его за ноги, чтобы сбросить в пышущий жаром разлом, а на опустевший алтарь уже вели другого священника. Я узнал его, это был отец Августин, с которым я проводил ночь после покаяния. Его живот точно так же вспороли и вынули какой-то орган. Нехорошее чувство накрыло меня. Я вдруг понял, что всё это только моя вина. Я не просто был проклят ведьмой, я запятнал своей скверной всех, с кем спал в монастыре. Но только я так подумал, в зал ввели отца Николая, помощника настоятеля, которого я видел только однажды. Он был так же одурманен, но из последних сил придерживал руками свой огромный от бремени живот. Я не мог поверить, что они сделают это. Внутри был ребёнок, невинное дитя. Пускай ведьмы считают нас по их мнению неправильно рождёнными, но ребёнок! Жрица занесла нож и окинула зал суровым взглядом холодных глаз. — Если отродие выживет, так тому и быть, сёстры, ежели нет, то его минует участь быть рождённым через клоаку! Она сделала надрез, он был более аккуратен и не так глубок. Брат Даниэль всё равно закричал от боли, обливаясь слезами, пока в нём хозяйничали руки ведьмы, вынимая из разреза маленькое тельце, облепленное плёнкой. Плёнку подцепили кончиком серпа и оголённый комочек шлёпнули по заду. Ребёнок закряхтел, переходя на пронзительный крик. Жрица подняла его над собой, показывая ведьмам младенца. Те подняли ликующий крик, протягивая руки, чтобы забрать его. Я не мог поверить своим глазам — это была девочка. Девочка! У святых отцов не могло рождаться девочек. Никогда! Если только они не избавлялись от них, умерщвляя сразу же после рождения. Младенца передали одной из ведьм, а тело мёртвого отца оттащили с алтаря и также бросили в яму у подножия статуи. На алтарь уложили отца Константина, и он был также холоден и сдержан, не изменившись в лице, когда его живот вспороли. Из него вынули его недоношенное слишком крохотное для жизни вне чрева дитя, чтобы бросить прямо в красном мешке плоти на колени козлоголовой статуи. Уже мёртвого Константина пинком сбросила в яму. Эта страшная казнь продолжалась. Когда ребёнок выживал, его отдавали женщинам, даже если он оказывался мальчиком. Что они собирались с ними делать, если презирали мужчин? Это было какое-то безумие. Они заводили одного священника за другим, а я не мог понять, как им это удалось — проникнуть в монастырь и пленить всех светлых отцов? Ведь там была охрана. Крепкие воины, что денно и нощно берегли монахов от любых нападений — от иноверцев и ведьм. — Знаешь, что самое забавное, Ланселот? Снова заговорила моя знакомая ведьма. Она просунул руку через сплетение корней и погладила меня по щеке, освобождая рот от корней. — Если бы нам удалось взять тебя и того красивого мальчика ещё на привале, его не постигла бы столь печальная участь. Но я рада, что случилось так, как случилось. То был замысел нашей Великой Матери. Заплатив малой кровью, мы смогли взять куда больше… — Зачем вы так жестоко расправляетесь с ними? — спросил я, глотая слёзы утраты. — Они святы, их тела — храм… — Их тела — уродливая подделка. Извращение мерзких алхимиков. Эти дети — были бы совсем безликими гомункулами, если бы в своих эликсирах монахи-алхимики не использовали наши внутренности. Мы просто забираем то, что было украдено у нас. — Как такое возможно? Ведь это светлый ритуал… Отцы долго молятся, постятся и совершают покаяния, чтобы Небесный Отец даровал им… — Враньё. Убогое враньё для верующих дурачков, как ты. А знаешь, как выглядит правда? — спросила ведьма и её раскрашенное красками лицо стало особенно жутким. — Один из ваших светлых монахов готовит в подвале чёрное варево — зелье из серы, золота и ртути, и последним ингредиентом туда кладёт женский яичник. Только один, чтобы выпивший зелье юноша, сохранил мужеский облик. Но это не один приём. Мальчика поят несколько дней, не давая больше ничего, пока его тело меняется. В грязных кишках формируется подобие матки, которому требуется неимоверное количество семени, чтобы из неё сформировать новую жизнь. А после рождается ребёнок. Если мальчик, то ему везёт, его растят в храме, чтобы он стал следующим уродцем или ушёл в мир, жить своей жизнью. Но если рождается девочка… Ваши сраные отцы заботятся о ней до срока, пока она не сможет сама есть твёрдую пищу, а после скидывают в каменный мешок подземелий, существовать как тупую скотину, пока её яичники не сформируются до нужной им степени. А потом вырезают для своего эликсира жизни. Во славу облачного папули, который боится даже ступить на свою землю… И всё повторяется. Я был потрясён. — Это не может быть правдой. Откуда ты знаешь об этом? — Я сама была сброшена в такой подвал. Только мне повезло. Сёстры вытащили меня раньше, чем я сошла с ума в этой темноте и вони. Знаешь, сколько девочек мы спасли из вашего монастыря? Сотни. Это была славная охота. Мы сожгли этот вертеп дотла, со всеми книгами и колбами. И всё благодаря тебе. Ты впустил нас в это проклятое место, показал путь. А твои грешные мысли отдали нам ключи от всех дверей. — Дети, там были и мальчики. Они не были посвящены, что вы сделаете с ними? — Как ты печёшься о детях. Ты будешь заботливым папочкой. Не дрожи. Мы не убиваем детей. В отличие от вас мы знаем насколько дорого даётся жизнь. Они будут расти среди нас, не будут голодать, но они никогда не будут равны нам. Ничего личного, но вам, мужчинам, нельзя доверять. Мальчики вырастут и станут нашими рабами. Ты тоже станешь моим рабом. Сегодня твоя последняя ночь, Ланселот, когда ты помнишь своё имя. Когда кровавая луна войдёт в самый пик, наша добрая Мать родит тебя заново и ты станешь послушным и кротким, как телёнок. Жрицы сбросили в яму последнего монаха, подол статуи был уже полон кровавых ошмётков. Красные прожилки в полу мерцали. Ведьмы сидели на каменном полу, покачиваясь, будто во время соития, что на деле таковым и оказалось. В их промежностях ритмично двигались упругие корни, растущие из пола, лаская красные растянутые складки и бугорки над входами, похожие на крошечные недоразвитые члены. Ведьмы обнимали друг друга и сливались в жадных поцелуях. Тёрлись грудями и спинами об своих соседок. Вздрагивали и стонали от удовольствия, делая каменный пол под собой всё мокрее. — Пора, — сказала моя ведьма. — Увидимся на другой стороне, красивый воин. Меня вытащили из ниши и положили на чёрный алтарный камень. Я не был монахом. Что они собирались делать со мной? Самая юная из красных жриц поднесла к моим губам свою тугую алую грудь с тёмным соском, на конце которого набрякла молочная капля. Я сжал зубы и отвернулся, но мне тут же разжали челюсть, протолкнув острие серпа. В открытый рот, потекла тонкая белая струйка, совсем не похожая на семя монахов. Я глотал эту почти безвкусную жижу, давясь и кашляя. Странно, но после этого молока, кровь в моих жилах буквально забурлила. Я почувствовал похожее чувство, как на посвящении, дикое бешеное возбуждение. Только теперь прикован к камню был я. Другая ведьма сжала рукой мой вставший колом член и подвигала ствол. Меня буквально выгнуло дугой от мгновенно нахлынувшего сильнейшего оргазма. Старшая жрица облизала моё семя длинным чёрным языком, будто решала, годится ли оно для чего-то и кивнула остальным. После этого все ведьмы затянули вой, который у них был ритуальной песней. На алтарь взгромоздилась та жрица, что поила меня молоком и направила в своё мерзкое лоно мой член, но кого я обманывал? Под действием молока я считал эту тварь красивейшим и желанным существом на свете. Я хотел её, я был счастлив, что она оседлала меня, сделала своим. Мне нравилось чувствовать, как её горячая щель сжимается на члене, влажно и сладко. Она седлала меня, выписывая бёдрами дуги и восьмёрки. А мне хотелось, чтобы проклятые корни освободили хотя бы одну руку, чтобы дотронуться до этих грудей, сжать их и ощупать необычно крупные сладкие даже на вид соски. А как я хотел припасть к ним. Как корил себя, что противился, когда мне предлагали выпить молока добровольно. Ведьма смотрела на меня с надменным превосходством, как будто была высокородным аристократом и делала мне одолжение. Я излился в неё, мучительно сильно. Но жрица продолжала движения бёдер, пока не достигла удовольствия сама. Откинув голову, она замерла и застонала, закатывая глаза. После этого она придержала ладонью моё семя внутри себя и выплеснула в глиняную чашу, стоявшую у камня. Её место заняла другая жрица. Её движения были не так богаты на ласки для меня. Толкаясь бёдрами на моём члене, и прикрыв глаза, она ласкала руками собственное тело, гладила, размазывая красную краску, приподняла груди, стискивала и пощипывала собственные соски, закусывая от удовольствия полные губы, жмурилась и постанывала. Эти её ласки собственного тела, доставляли удовольствие и мне. Как будто я трогал эти блестящие тёмные сосцы, покручивая их в пальцах, оттягивая и сжимая. Она кончила раньше меня, так же открыв от удовольствия рот и задёргавшись. И следом за ней кончил и я. В чём было их удовольствие? Они не извергали семени, они ничего не давали. Они были пусты и только мужское семя могло наполнить их пустые утробы новой жизнью. Но ведьмы не старались как-то удержать мою сперму внутри себя, ничем не затыкали и оно просто так стекало по их ляжкам в какую-то грязную плошку. Варварши… Никто из жриц не был похож на мужчин, но с ними я испытал не меньше оргазмов, чем с монахами. Жрицы седлали меня одна за другой. Когда мой член опадал, они поили меня своим волшебным молоком. И у меня снова стояло. Последней — двенадцатой — жрицей была самая старшая из них. Для своего возраста её тело было довольно крепким и упругим, но суровое лицо портили морщины, а сосцы полных вытянутых грудей свешивались почти до пупка, сочась молоком мне на живот. Чем быстрее она двигалась, тем выше подпрыгивали эти груди и звонко шлёпали о её тело, продолжая разбрызгивать молоко, капли которого я жадно слизывал с собственных губ, и оно казалось мне слаще семени молодых монахов. Её проход не был тугим, но ритмично сжимался и громко хлюпал. Двигаясь на мне, она ласкала пальцами свой крупный розовый клитор и хрипло стонала, принимая в себя моё семя. Когда все двенадцать побывали на мне, действо начало повторяться, но теперь ведьмы седлали меня вдвоём. Пока одна седлала мой член, вторая высокая жрица буквально уселась мне на лицо и стала елозить своей мокрой щелью, размазывая обильные выделения. Её широкие бёдра почти до боли сжимали мою голову. Я едва мог дышать, порой утыкаясь носом в самую глубину. Я мог видеть только её ягодицы, блестящие от краски с тёмным тугим анусом между ними и светящийся красным купол. — Высунь язычок и хорошенько ублажи меня! — приказала жрица. — Живее, мальчик! Я почувствовал прикосновение к горлу острого лезвия серпа и открыл рот, куда тут же попали потоки кисловатой слизи, остатки собственной спермы и жёстких волосков. Я толкался языком в её влажный неожиданно горячий проход. И это новое незнакомое прежде занятие дурманило меня и возбуждало. Я целовал её нижний обрамлённый причудливыми губами рот, сосал эти изгибы и впадины, названий которых я даже не знал. Задыхаясь, исследовал их губами и языком, слыша приглушённые стоны жрицы, которая буквально трахала моё лицо. Я кончил. Мой член заняла другая жрица, я не видел которая. Я почувствовал, как мою бедную голову крепче стиснули бёдра и сильнее вжавшись, задёргалась и стала сжиматься её норка на моём языке, как если бы двигалась на моём члене. Выделений в рот и на лицо потекло ещё больше и она расслабившись, осела, расслабленно вздохнув. Её бездействие полностью перекрыло мне воздух. И нос, и рот упирались в её мокрую щель и не давали вдохнуть. Я мог только хрипеть и трепыхаться, а в мой раскрытый рот текли её выделения, забивая глотку. У меня потемнело в глазах, я стал терять сознание и кончил. — Ты снова чуть не задушила мальчишку, — услышал я упрёк старшей жрицы своей молоденькой сестре. — Ничего. Есть ещё шестеро, - обронила душительница. — Они так славно дёргаются, когда им нечем дышать... Когда она слезала, от моего лица потянулись нити подсохшей слизи. Напоследок жрица похлопала меня по щеке, а её место заняла другая, старшая из них. Я почувствовал на губах её растянутые губы и крупный бугорок, которым она так настойчиво толкалась мне в рот. Всё повторялось. Моё лицо седлали безжалостнее и требовательнее, чем мой член. Мои губы начинали поднывать, я едва мог двигать языком. Но когда я чуть замедлялся, чтобы передохнуть, жрицы до боли выкручивали мне соски и не сильно, но угрожающе царапали острыми коготками мошонку. — Работай, ленивый мальчишка! — требовали они. — Тебе не позволяли останавливаться. — Привыкай. После ритуала, твой рот будет годится только для этого. Женщины вокруг нас выли и сплетались в каком-то диком танце. Они целовали и ласкали друг друга, в губы и меж ног, тёрлись мохнатками о сальные бёдра друг друга, размазывая узоры на теле. Жрицы на мне тоже сближались, чтобы в поцелуе сплестись своими чёрными языками. Я надеялся, что когда они насытятся, то просто убьют меня, но то, что последовало после, повергло меня в не меньший шок. Они действительно оставили меня в покое. Я был опустошён и вымотан как послушник на посвящении. Мой член безвольно опал, челюсть онемела, а в глазах плясали чёрные пятна. Хотелось пить, но не молока. Мне хотелось отдыха. Хотелось покоя. Вечного. К алтарю привели ещё одного мужчину, но это был не монах. Он был обанжён, а его тело раскрашено чёрными и красными письменами, как у ведьм, на его лице была написана радость. Его подвели к статуе и прямо из каменной груди дали выпить чёрного молока. Две жрицы одновременно отсекли серпами его причиндалы и вскрыли горло. Его кровь оросила статую. Мужчина уже мёртвым упал в пышущую жаром яму, а ведьмы замерли. Что-то происходило. Какой-то рокот прокатывался по стенам, а поднятая рука статуи опустилась и вся она пришла в движение. Камень стал трескаться и осыпаться как яичная скорлупа, а существо внутри него увеличиваться, расти, пока перед ними не предстала богиня, которая не была похожа ни на свою статую, ни на описание монахов. Её кожа была антрацитово-чёрной, но вместо козлиной головы было красивое женское лицо. Её глаза светились жёлтым светом. Чёрные волосы спускались ниже колен, а голову украшала тиара из двенадцати золотых изогнутых корней, напоминая солнце. Ужас от созерцания подобного зрелища привёл меня в чувства посильнее выплеснутого ведра ледяной воды. Я по все глаза смотрел на это создание. Она была так высока, что едва не царапала свод зала своей короной, выше жриц уже на две головы. Богиня переступила через провал, отделявший её статую от остального зала и шагнула к алтарю, окинув жёлтыми глазами собравшихся ведьм. Те тут же отвязали меня от жертвенного камня, бросив под ноги своей богине. Она перешагнула через меня и в этот момент я увидел её тёмную, истекающую золотым соком промежность. Она стала садиться на жертвенный камень, который прямо на глазах стал трансформироваться под свою госпожу. На него нарастали скалы и черные живые корни, формируя огромный величественный трон, достойный этого существа. Ведьмы застонали, протягивая к ней руки, восславляя свою богиню. И видя это воочию, я и сам был готов тянуть к ней руки, ползти к ней по шевелящимся корням и острым камням, лишь бы она позволила коснуться себя, потому что ничего более божественного в своей жизни я не встречал. Но я был скован, туго сплетён корнями, точно младенец пелёнками. Жрицы тут же приблизились к трону и с позволения своей богини приникли губами к её золотым лепесткам, слаженно ублажая её, от чего с края трона ещё больше потекло её золотых соков, который другие жрицы, которым не нашлось места, собирали в чашу, чтобы напиться самим. Богиня покачивалась, ласково поглаживая огромными ладонями своих служительниц по спинам и головам, вжимая их теснее и раскатисто постанывая и довольно улыбаясь, пока своды храма не содрогнулись от её крика. Вымазанные золотом жрицы отступали. — Наша возлюбленная Мать, — заговорила старшая жрица, указывая на меня. — Прими от нас этот скромный дар. По велению богини гибкие, как щупальца корневища протянулись от трона, чтобы подтащить меня к Великой Матери. Она смотрела на меня сверху вниз, а корни меняя форму, ставили меня перед ней на колени и принуждали склонить голову, после чего оставили вовсе. Я стоял перед ней голый и беспомощный в окружении ведьм, что улюлюкали и выли, насмехаясь над моей участью. А из моего опавшего сжавшегося члена под колени текла моча. И видя моё унижение ведьмы веселились всё больше. — Вот поэтому мужчинам не место в храме Великой Матери! — закричала старуха. — Их надо пускать только для того, чтобы принести в жертву. — Старая дура, а как по-твоему Великая Матерь заберёт его душу, чтобы он стал покорным? Головой-то думай, — осадила её другая. — Обоссался! Этот раб обмочил весь пол! — хихикали молоденькие ведьмы. — Какой смешной и жалкий. — Эфения, зачем тебе этот ссыкун? Может отдашь его мне? — спросила её подружка мою знакомую ведьму, которой я был обещан. — Даже не надейся. Эта красивая задница будет принадлежать только Богине и мне. Одна из жриц ударила меня по лицу и окатила сверху водой, чтобы смыть следы моего позора. После чего Великая Мать подняла когтистую ладонь и все разговоры, все звуки стихли, уступая перед ней. — Ланселот, рождённый от мужского семени в мужском чреве и выкормленный мужчиной, дитя противное самой природе, — обратилась она ко мне, искривив в презрении свои красивые губы. — Согласен ли ты отречься от своего бога и покровителя — Небесного Отца и присягнуть мне? От её нечеловеческого властного голоса меня согнуло ещё сильнее. Я не мог бояться Небесного Отца, как умирал сейчас от желания и страха перед богиней. Дрожа, как в лихорадке, я всё же крикнул: — Нет! Светящиеся глаза богини вспыхнули ярче, и она заулыбалась, обнажив острые белые зубы. — Твой бог не защитил тебя от моих дочерей. Твой бог уже давно отвернулся от сыновей своих, когда они начали творить со своими телами и телами моих дочерей эти омерзительные зверства. Если бы такое деторождение было благом, все звери и птицы размножались бы подобным образом. Люди во всех остальных землях уподобились бы вам, но дальше вашего королевства, эта зараза отвергается и вымарывается. Даже самые жестокие правители считают ваших королей полными безумцами, если они позволяют своим священникам подобные извращения над своей природой. Я хотел сказать, что она ошибается. Если Небесный Отец не одобрял того, что творили священники, то почему допустил, чтобы они мучили девочек и изменяли тела юношей? Значит ему это было угодно! Всё это были необходимые жертвы. Потому что мы выше зверей и не должны им уподобляться. Так говорил мой духовный отец. Что наша вера истинна, и скоро все это поймут. Все эти короли, позволяющие своим мужам сочетаться союзом с женщинами, заблуждаются. Нужно совсем немного. Ещё немного отвоевать их земель, чтобы показать и научить их истинной любви Небесного Отца, который допустил, чтобы в этих бесконечных сражениях погиб мой Лео… — Так ты согласен отречься от своего бога? — Я согласен, — вместо этого сказал я. — Повтори, что отрекаешься от Небесного Отца, как своего бога и хозяина, отвергаешь данное при наречении имя — Ланселот! — Я отрекаюсь от Небесного Отца! Он больше не бог и не хозяин мне! И судьба моя больше не в его руках! И его законы больше не для меня! И молитвы мои больше не для него! Отрекаюсь от имени, данного мне при крещении в храме его! И больше нет у меня ни имени, ни покровителя! — крикнув слова отречения, я до боли зажмурился, ожидая, что купол над головой разверзнется и Небесный Отец покарает меня за это предательство. Но было всё так же тихо, а с моей шеи только соскользнул священный медальном, тут же провалившись в землю между корней. А богиня продолжала. — Признаёшь ли ты Меня своей Богиней, смертный? — Признаю! — ответил я, обливаясь слезами, потому что у меня больше не было хозяина, а со словами клятвы и имя собственное тут же истёрлось из памяти. Я чувствовал себя одиноким и никому не нужным. У меня больше ничего не было. Даже моей веры, которая оказалась ложью. — А теперь проси меня, смертный, чтобы я стала твоей Богиней и Госпожой, чтобы взяла под своё покровительство твою жалкую душу. Но проси искренне, смертный, иначе душу твою после смерти не примет никто, даже самые ничтожные духи камней. Это было страшнее самой смерти. Я сжался и распластался перед богиней, уткнувшись лицом в пол, вспоминая те слова, какие должны были говорить пленные, что соглашались принять нашу веру, и переиначивая их на новый лад, изо всех сил надеясь, что у меня получится. — Молю, — заговорил я. — О, Великая Земная Матерь всех матерей, всей жизни на земле и под землёй, возьми ничтожного смертного мужа пред Тобой под защиту свою. До конца времён я клянусь быть верным рабом Твоим и всех дочерей Твоих. Сделай своим. Кем или чем хочешь, Госпожа! Буду служить тебе живым и мёртвым. Молю, возьми меня под своё покровительство! Я твой! Она подняла стопу и поставила на меня, накрыв всю мою спину, и нажала, от чего я испугался, что она решила меня раздавить. — Ты просил покорно и истово, как и должно мужчине. Я беру тебя под своё покровительство, раб. Повтори клятву, что признаёшь Меня своей единственной Богиней, Великой Матерью и Госпожой, а себя рабом дочерей и правнучек моих? — Я признаю Тебя своей единственной Богиней, — повторял я покорно, всё ещё находясь у неё под пятой. — Признаю Великой Матерью и Госпожой. И других никогда более не будет. Я признаю себя рабом дочерей и правнучек твоих. Клянусь, что буду служить своей Госпоже верно и безропотно. Я твой. Она убрала ногу, когда Ведьмы оттащили меня в сторону, а перед богиней бросили ещё шестерых мужчин, которые как и я до этого были скованы корнями в нишах. Это были те воины из охраны монастыря. Выглядели они скверно, их тела покрывали кровоточащие раны и синяки. У одного не было руки, а обрубок был замотан пропитавшейся кровью тряпицей. С тоской посмотрев на меня, они также склонили колени перед богиней, отреклись от своего Отца и присягнули Матери. Я отстранёно подумал, — «А если бы я не сдался, согласились бы на отречение они?» Только проверить это второго шанса уже не было. Но то, чего я точно не ожидал, что она схватит одного из них, точно кролика и отправит себе в рот, проглотив целиком. Всё замерло, только жалобно скулил один из стражников, покачиваясь из стороны в сторону и роняя слёзы. Ведьмы закричали и заулюлюкали, когда богиня раздвинула ноги и из её золотой щели, вывалился тот же мужчина. Он почти не изменился, только все повреждения с его тела исчезли. Он был слабым и дрожащим, как младенец. Корни подняли его ближе к Матери, чтобы той было удобно раскалённым, как тавро, золотым когтем рисовать какой-то символ на его спине. Мужчина закричал от боли, но тут же закашлялся и замолк. В воздухе запахло жжёным мясом. — Нарекаю тебя новым именем, раб, — говорила она вместе с этим. — Имя тебе — Канис. Пёс. Теперь твоя душа принадлежит мне, а тело я отдаю в услужение моим дочерям. Он скатился под ноги одной из ведьм, которая схватила его за волосы и повела за собой. А он пополз за ней на четвереньках. Так же одного за другим Богиня проглотила и выродила оставшихся пятерых, клеймя и нарекая очередным унизительным именем, и настал мой черёд. Когда она подносила меня к своему открытому рту, я заметил как округлился её живот, хотя до этого он был, если не совсем плоским, то богиня совершенно точно не выглядело беременной. Но это было уже не важно. Я точно так же был во рту и меня заживо проталкивало всё глубже, только теперь меня окружали не корни деревьев, а огромное влажное горло, тесно сжимая со всех сторон так, что я не мог ни расправить плеч, ни двинуть головой. А потом я упал в темноту, где с одной стороны было едва видно какое-то красноватое свечение. Я пошёл туда и увидел сквозь приглушённую дымку всё тот же ритуальный зал, наполненный тысячами ведьм. Увидел, как Богиня выжигает на спине — моей спине — рабскую печать и даёт имя, которое я не услышал. Глаза того меня были пусты и безучастны, когда моя новая хозяйка взяла меня за пропитанные золотой кровью волосы и как других мужчин повела прочь из ритуальной залы. А я сам остался в теле богини, в темноте её чрева, среди других, таких же как я пленников, с надеждой, что мне будет позволено переродится вновь или же стать достойным рабом Великой Матери. Единственное, о чём я немного сожалел, что даже сделав меня рабом, моей душе не позволили остаться в теле. Много ли счастья принесёт моей хозяйке эта пустая оболочка? И так ли добры наши боги?