Дашь попробовать твоих сигарет?

      Сану четырнадцать — у него по-детски круглое лицо и большие восторженные глаза, он смотрит на всё с невыразимым восторгом первого познания мира и ловит, как губка, каждое слово, которое слышит, и каждое движение, которое видит. У него аккуратные руки и приятный оттенок кожи, милая улыбка тонкими губами и красивый разлёт ресниц.       Чонхо старше на целых шесть лет, ему давно уже продают горькую выпивку и вонючие сигареты, а руки его постоянно испачканы или исцарапаны — на тыльной стороне ладони всегда размазаны следы грифеля. Уставшие глаза и опущенные уголки губ, которые почти никогда не улыбаются, работа с утра до ночи неблагодарная и звёзды над головой холодные-холодные.       Чонхо делает кукол — удивительно реальных и словно живых, с гибкими пальцами и поворачивающимися конечностями, тонкошеих и длинноногих, умеющих стоять, сидеть и красиво клонить голову, если мягко поднять подбородок. Сан умеет так и сам, потому что он живой и свободный, он не держится на прочных шарнирах и не замирает в той позе, в какую посадят или повернут, но всё равно на этих кукол посмотреть приходит. Ему никогда не отказывают, и грустный мастер, вкладывающий по крупице своей души в каждую куклу, кажется, понемногу оживает.       — А эта кому? — Сан поднимает ладонь куклы, которая ростом доходит до его плеча, хрупкую на вид и очень аккуратно выточенную под настоящую.       — Одной семье. Они потеряли свою маленькую дочь. Ей было тринадцать.       — Красивая, — Сан целует холодную щёку куклы, невинно жмурясь, а её ладонь опускает на колени, пока ещё не прикрытые кружевными оборками платья.       На столах у Чонхо всегда грязно, пыльно и навалено, но он сам в этом кавардаке ориентируется намного лучше, чем в чётком порядке — Сан вертит в руках какой-то рабочий инструмент и пробует стереть с ручки присохший кусочек краски, Чонхо вырезает на маленьком кукольном личике, которое едва ли крупнее его ладони, пухлые бантиком губы.       — Эта совсем как с картинки. Неживая.       — Какую попросили.       Сан опирается на его широкие плечи и смотрит, просто смотрит, не говорит даже ничего, пока на маленьких пальчиках этой куклы появляются линии ногтей. У Чонхо мелко дрожат руки, но Сан этого не увидит и не почувствует — ему в этом просто не признаются.       — Откроешь окно?       — Дашь мне попробовать твоих сигарет?       Тихая усмешка вместо ответа — ладони Сана слишком мягко скользят по плечам. Он не умеет подкуривать и справляется раза с пятого, если честно, а сигареты совсем не вонючие — они остаются сладкой ванилью на губах, хотя и сушат горло. Чонхо никогда не тянется с его рук — всегда забирает сигарету, даже если очень занят прямо сейчас, а Сан держит фильтр прямо у рта. Сан не в обиде, но на плечах виснет сильнее, ловит потом шершавые ладони и заглаживает, как кошки зализывают, следы от мелких царапин.       Сан вырастет рано или поздно — красавцем, наверное, станет, всех девок в округе с ума сведёт. Сан рано или поздно сам себе купит сигарет в красивой пачке и выпить в резной бутылке. Сану незачем своё детство — пока ещё детство, не безумную юность — проводить в мастерской, на чужих сгорбленных плечах. Сигарета в его руках тлеет, на самом деле, просто так, потому что Чонхо всё ещё не тянется с его рук, а свои заняты куклой — всё такой же неживой, каким к прощаниям становится он сам.       — Я вернусь ещё, — Сан не может пройти мимо той куклы, что по образу и подобию тринадцатилетней девочки — его ровесницы почти. Каждый справляется со своей болью, как он может; Чонхо не справляется — Сан думает разбить к осени ближе копилку и заказать у него такую же, только по себе самому сделанную. Не вместо зеркала и не себе — посадить на угол, где стоит возле форточки пепельница, чтобы было, с кем курить ночами, смотря на холодные-холодные звёзды.       Сан обнимает куклу за плечи и, прижмурившись, целует её в гладкие губы — потому что, раз Чонхо не тянется с его рук, его самого он не поцелует. Обида детская, и Сан сам ещё ребёнок — его магнитом тянет к разбитому и поломанному, хотя должно пугать похлеще огня.       Он правда вернётся. Если не завтра, не послезавтра и не на этой неделе, то придёт между снов миражом, примерещится касанием по плечам и тишим шелестом голоса — «дашь попробовать твоих сигарет?»       Даст. И, быть может, однажды откинет тяжёлую голову на хрупкое плечо, когда изработанные руки перестанут держать кукольные личики и пошарпанные инструменты. Если не сойдёт с ума раньше и не выпилит ещё одну куклу — по образу мальчика четырнадцати лет.