Bad religion

Тэён и Джэхён - сводные братья, которых уже давно связывает далеко не братская любовь. Ли Тэён - искусство во плоти, и если Чон Юно что-то и хочет заполучить по-настоящему, то именно его и именно для себя. Тэён со своими пухлыми нежными губами, которые он так любит капризно дуть во время спора, и шоколадными глазами, которые любопытно глядят прямо в душу и что-то в ней неизменно ломают. Тэён облизывает ложечку от мороженого, доводя окружающих до точки кипения длинным острым язычком, и влажно причмокивает, разрушая их выдержку до основания.        Тэён, кажется, весь из себя в мягких пастельных тонах, но такой яркий, что жмуриться хочется. И он не отпускает, не даёт дня без мыслей о себе провести, не позволяет передохнуть, и от этого хочется умереть. Ли Тэён проходит по коридору университета, соблазнительно покачивая бёдрами и прекрасно осознавая, какой это эффект производит, и мило здоровается с преподавателем, в то время как Джэхён думает о том, что все зубы бы выбил каждому, с кем Ли здоровается. Да он вообще запер бы этого ангела в собственной комнате и выпускал бы только по выходным. Это не ревность, нет. Это гораздо сильнее. И это бесит, потому что это единственное, с чем Чон Юно не справляется. Любовь к Тэёну отвратительно тёплая и трепетная . Она ноет болючей занозой под сердцем, заставляет глотку сжиматься от спазмов, давясь, словно горькой таблеткой. И это не лечится и не проходит. Тэён хлопает ресницами и улыбается, а Джэхёну кажется, что его пополам гнёт и ломает. Хочется вцепляться пальцами в светлые волосы, впиваться в губы губами и не отдавать. Никому. Никогда. Джэхён паркуется у дома, в котором не живет вот уже несколько лет, но где регулярно появляется (в большинстве случаев из-за Тэёна), и заглушает двигатель. В ту ночь он остаётся здесь, и именно после этой ночи вся их «братская» любовь окончательно исчезает.

.

Холодный ночной воздух проникает в комнату, шевеля занавески. Наверняка, сейчас видно всё звёздное небо, ведь днём не было ни облачка. Подошёл бы к окну, но нет. Почувствую себя ванильной девочкой, каких сейчас полно в интернете. А может я романтик? Может во мне спит поэт и проснётся вот прям сейчас? Ага, жди… проснётся он. Чему меня этот мой так называемый брат учил? Романтика – бред. Я запомнил. Лучше, чем имя своей первой девушки. Из-за которой оказался в твоей постели. Одно воспоминание рвётся в проигрыватель моей меланхоличной головы. Что-то истлевшее, что я мечтал бы забыть, но никак не получается. Что-то такое же вечное, как шрам от гвоздя на руке. Что-то такое же нежное, как совсем детские воспоминания, до сладостей и до шариков. До поцелуев и шрамов на психике. Что-то, пахнущее неизмеримо воздушно, пряно, нежно. Тот вечер после того, как ты взял меня. После того, как я вернулся из клуба совершенно пьяным и полез в ванну. Длинную и широкую. Медового цвета плитка в испарине. Мамины флаконы и тюбики, пахнущие ванилью, лаймом, какими-то травами и просто мылом на тумбочке. Закрытая дверь из тёмного дерева. Печального вида занавеска, почти прозрачная. Я не запомнил, как я дошёл до ванной, как снял с себя одежду и как набрал воду. Запомнил только тепло, разбудившее меня. Запомнил белый потолок с цветными бликами. Запомнил, как обернулся и закричал, увидев тебя рядом. Ты зажал мне рот ладонью и не отпускал, пока крик не стих. Стих сам собой. Ты стоял прямо на коленях возле края ванной. Это наверное было больно. Я не интересовался. В тонкой футболке. Приложил палец к губам, и я, обомлев, замолчал. Взял ковш, налил ароматно пахнущей воды, вылил на меня. Я зажмурился, почему-то ожидая кипятка. Нет, вода была мягкой и тёплой. Волосы липли к глазам. Тепло и аромат трав расслаблял. Напряжение уходило. С мышц спадало оцепенение. Твои пальцы на моих плечах. Я вздрогнул, пытаясь вырваться. Ты чуть надавил, лишь заставляя не двигаться. Волны воды, скакнув, выплеснулись за край ванны, облив тебя. Я замер, поражённый. Ожидая, что твои пальцы надавят на плечи, голова уйдёт под воду, и я захлебнусь. Ты знал, что я боюсь так умереть. Поэтому у меня были причины бояться. Твои пальцы даже на миг дрогнули. Но не сдавили. Не утащили под воду. — Ну вот что ты наделал? – С небывалой смесью мягкого укора и удивления спросил ты, глядя на свою облитую футболку. Я едва не захлебнулся воздухом, слишком резко осознав, что смотрю на кубики пресса, резко очерченные прилипшей тканью. Я молчал. — Веди себя спокойно. Всё будет хорошо, обещаю. И я поверил этому спокойному голосу. Этому обещанию. Сам не знаю почему, но поверил. Твои пальцы ласкали мои истерзанные плечи. Следы от ногтей жгло, пятна от зубов и засосов наливались багрянцем. Всё это — следы бурной ночи в клубе. Твои руки по спине. Массирующими движениями. Потом густо намыленной мочалкой. Я лишь шипел, когда мыло попадало в царапины. — Подними ноги. Тёплая вода омывает расслабленное тело. Если бы ты попытался меня утопить – я не стал бы сопротивляться. Твои сильные руки нежными движениями по спине, по плечам, по ключицам. Щедро намазав их шампунем, ты запустил длинные пальцы мне в волосы. Я почувствовал настоящее наслаждение от твоих действий. Ковшиком зачёрпываешь воду и аккуратно льёшь на голову. Даже, кажется, закрываешь уши, чтобы туда не попала вода, как маленькому. Ты вздыхаешь, как-то слишком обречённо. — Тэён, поднимись. Я не сразу понял, что ты имеешь в виду. Лишь повернулся к тебе, глупо моргая. Мыльная пелена въелась в мой мозг. Наверное, потому я беспрекословно встал. Ты как будто удивился такому тихому поведению. Что уж там, даже я удивился. Но мне совсем не хотелось сейчас кричать и ругаться. Мягкой губкой по коленям, вверх. Выше. Ты поднимаешься с колен. Я чувствую только смущение и желание закрыть глаза. Наслаждаться твоим угольно-чёрным взглядом, твоими действиями. Должно быть, тот парень в клубе подложил в травы опиум. Я почти готов упасть от расслабления. Даже захныкать готов. Вовремя вспомнилось неприятное ощущение сухости и горечи во рту. Такое бывает после обморока. Наконец, обогнув, слизав пену с бёдер, губка выпадает из его пальцев. И я понимаю, что бежать поздно. Когда я отшатываюсь, твои пальцы, потянувшиеся к коже, замирают. Снова тяжкий вздох. — Не бойся. Нужно вымыть и там. Обещаю, я буду аккуратен. Я помотал головой, ещё больше вжимаясь во влажную плитку за спиной. Твой взгляд стал темнее. — Тэён , успокойся. Иди сюда. Чёртов наркотик. Первая доза уже во мне. Привыкание слишком быстро. Страх слишком тягуч. Глаза слишком близко. Но я всё же подхожу. — Умница. Хороший мальчик. У меня никогда не было собаки. Я мог только лишь издалека наблюдать, как счастливый хозяин кидает своей любимице мячик или палку. Тогда я почувствовал себя его собачкой. Сучкой, если быть точнее. Его пальцы, его длинные, тонкие пальцы, скользнули вверх по внутренней стороне бедра, давая привыкнуть. Я не ожидал подобной нежности. В его чёрных глазах что-то мелькнуло, зажглось, но я не успел заметить, поглощённый своим смущением. Палец, на секунду замерев, скользнул внутрь моего тела. Боль и разряд электричества пронзили одновременно. Я задрожал всем телом, но промолчал. Я ждал, когда же всё это закончится. И когда пальцы втолкнутся глубже. Когда кончиком пальца ты резко задел мою простату, я не выдержал — захрипел, сполз по стене, отдаляясь. Искры в твоём взгляде стали ярче. — Тэён, встань на колени. — В голосе хрипотца. Я покорно встаю, погружая колени в воду. Упираясь руками в стену. Ты немного резким, несдержанным движением раздвигаешь мне ноги. Лёгкое касание электрическим током в теле. Импульсом по коже, адреналином в кровь. Стоном на губах. Я поворачиваю взгляд и едва не падаю. Язык скользит во мне, едва касаясь. Похоть в твоём взгляде одурманивает. Мне непривычно чувствовать, что ты хочешь меня. Вздохи рваными клоками из лёгких. Эхо от стен. Твой язык во мне. Руками по гладкой плитке. Ноги шире, развратнее, догадываясь, что тебе понравится. Ощущение влажного жара пропадает. Позади шорох скидываемой одежды. Я снова жмусь к стене. Я боюсь тебя. Но тело доказывает другое: я дико хочу своего сводного брата. Ты встаёшь в ванную, резко разворачиваешь меня и снова нагибаешь. Я упираюсь руками в край ванны. Ты ударяешь по нервам, обхватив меня сзади. Ноги подкашиваются, я снова ударяюсь коленями о дно ванной. Вода зло плещется, но чудом держится в пределах. Ты садишься следом. Я чувствую твой член у самого входа, и кольцо мышц сжимается, умоляя, чтобы мой брат трахнул меня. Я не вижу, что ты делаешь, но слышу, как энергично натираешь член мазью. Нежный брат. Отбрасываешь тюбик в сторону, обхватываешь живот одной рукой, второй – тянешь за волосы на себя. Эта грубость меня только возбуждает. Хотя, вряд ли тебе есть до этого дело. Ты толкаешься внутрь, и с губ срывается стон. Долгий такой, протяжный. Тебе он наверняка кажется эротичным. С рыком врываешься в меня. Продолжая держать за живот. Вторую руку вниз, по изгибу талии, прямо на член. Обхватываешь – и я стону уже не сдерживаясь, покорно насаживаясь на тебя. Прижимаешься ко мне всем телом. Мне дико нравится безумие, с которым ты это делаешь. Хочу тебя в себе. Твоя гладкая кожа трётся о мою, влажную. Вода выливается огромными массами прочь, но мне пофигу. Я чувствую только твой член, только твои руки, ласкающие грубо мой член. Звучные хлопки мне тоже нравятся, и я надсаживаюсь в голос, надеясь, что ты кончишь первым. Эхо оглушает. Твои толчки сильнее и глубже. До конца проникаешь в меня, методично массируя простату. Я и не знал, как ты хочешь своего маленького братика. Прекрасно. Цепляясь пальцами хоть за какую-то опору, я хватаюсь за занавеску. Она тут же срывается с крючков и падает вниз. Резкие звуки повсюду. Я затыкаюсь, закусывая до дикой боли губы. Хочу слышать твои стоны. Продолжай, Джэхён, продолжай. Бери меня, да. Твои губы на моей шее. Резкие толчки. Наши голоса сливаются. Аромат трав оглушает. Хочу тебя, мой невозможный брат. — Я люблю тебя. Люблю. Тэён, люблю тебя. Я замираю на секунду, и оргазм волнами накрывает нас обоих. Я кричу, кончая, и чувствую твою горячую сперму в себе. Невероятное ощущение. Мой брат взял меня. Ничего прекраснее никогда не чувствовал. И мой оргазм был таким острым из-за этого признания. Знаешь, в этом твоё проклятье, но я снова поверил. Как верил всегда. Ты затихаешь, так и не поняв, что проговорился. Я пытаюсь отдышаться. Звон в ушах – шатаются стены перед глазами. Ты наркотик, с которого мне не соскочить никогда. Теперь я это знаю. Помню то ощущение твоего взгляда на себе, когда выходил из ванной. Одеваться не стал. Плевать. На этот раз, если ты захочешь – я буду даже рад. Я лёг в своей комнате, холодной, пустой, ненавистной комнате и уснул почти на двенадцать часов. После этого ты без стеснения имел меня везде, где только можно. Университет, дом, иногда даже улица – обстановка тебя мало волновала, а моё мнение – тем более. Твоя комната пропахла моим одеколоном, отцовский рабочий стол исполосован моими ногтями, а в университетской кладовке так и остались две пачки презервативов. Я выкинул с десяток маек, которые ты в похоти изодрал прямо на мне. И сменил больше семи пар джинсов, после того, как выяснилось, что далеко не все молнии могут вынести натиск твоих жадных рук. Ты всегда был несдержан и брал меня тогда, когда тебе этого хотелось. С тех пор это стало моим наказанием. От которого, кстати, я был в восторге. Я не признавался тебе, но уже тогда мне дико нравилось быть подстилкой своего брата. Я научился испытывать наслаждение и млел от каждой твоей прихоти. Особенно мне нравилась твоя дикость дома. Ты позволял себе сдирать меня с кровати, тащить в отцовский кабинет и дико и долго брать на его любимом столе. Родители кстати начали догадываться о твоих пристрастиях. Тебя это волновало по-прежнему мало и, провоцируя новый конфликт, ты оставлял свои отметки там, где их могли видеть все. Мама задыхалась от ужаса, отец – от ярости. А мне уже было всё равно. Новая доза – вот то, что мне было нужно. Днём они в унисон орали на нас, а ночью ты тащил меня в первую же подворотню, где мы снова и снова занимались безумным сексом. Твоя несдержанность нравилась моему телу, а я подстраивался и, в конце концов, стал таким же требовательным, как и ты. Я называл тебя во время секса братом, и ты насаживал меня до тех пор, пока голос не срывался на хрипы. Но одно меня в тебе бесило – ты продолжал притворяться. Я вовсе не требовал от тебя, чтобы ты бросил каждодневных подстилок, но твои попытки убедить меня в своём равнодушии раздражали своей скупостью. Это был единственный раз, когда я тебе не поверил. Помню твой дикий поцелуй и приказ совершенно обезумевшим голосом: "Соси". И знаешь, я послушался. И мне жутко понравилось, что ты дёргал мои волосы, сжимал мои плечи, толкаясь в рот, и что едва не застонал, кончая, именно моё имя. Раз за разом ты притаскивал с собой новую переносчицу всех известных венерологам стафилококков, я равнодушно ждал, когда ты проводишь её за дверь и зайдёшь в мою комнату – доказывать, что я просто очередная твоя прихоть. Что ж, как пожелаешь. Мне лично плевать, кем там ты меня будешь считать.

.

С момента исчезновения Джэхёна из моей жизни прошло уже больше месяца. И ведь что именно я сделал не так? Родителей и сегодня нет дома. В последнее время она слишком часто уезжают в командировки, но я и не против вовсе. Одному даже легче. Но если раньше моё одиночество мог скрашивать Джэхён, то сейчас и он здесь не появляется. Я писал конспект статьи, который мне задали на понедельник, когда услышал звук подъезжающей к нашему дому машине. Это была машина Джэхён. Точно его, я бы никогда не смог забыть. Быстро сбегаю вниз по лестнице, чтобы выйти на улицу и увидеть тебя. Как же я скучал. Я удивился, когда ты вдруг появился будто из пустоты, схватил меня за руку и поволок в мою комнату. Мозг соображал слабо, и я тупо шёл за тобой, дёргаясь от усталости. И я охотно поддерживал твою игру, выгибаясь в жадных руках, отвечая на карающие поцелуи твоих жёстких губ. Ты снова кусал мои ключицы, ставил обжигающие засосы. Я стонал, почти кричал от восторга каждый раз, когда твой язык проходился по коже, а рука в столь знакомом жесте сдавливала волосы. Ты будил во мне безумие, которого никто и никогда не добивался, и к моменту, когда ты решил закончить эту увертюру, я едва не кончил от острого желания. Я сел на колени прямо перед Джэхёном. Резко звякнула молния на брюках. Не церемонясь, сразу взял его член в рот. Признаюсь, я никогда не хотел его так, как тогда. Ты резко поднял меня с колен и швырнул к стене. Твой горячий, влажный член у моего входа. Ты тоже не церемонился. В тот раз ты был просто великолепен. Брал меня снова и снова, доказывая своё превосходство. Не помню, сколько раз кончал от твоих безумных ласк. Безостановочно скользящие губы, пальцы на моём члене, ты весь до основания во мне, и твой жаркий шёпот, ядом в сознание: "Ты скучал по мне?" На секунду полностью выскальзываешь из меня. - Да. - Тебе ведь это нравится? – снова внутрь до основания. Безумно горячо. - Да.. - И ты хочешь этого? – твой язык на моей шее. Пальцами по соскам. Вторая рука сжимает бедро. - Да! Да, чёрт возьми, да! Возьми меня! И ты в диком танце действительно брал меня всю ночь. Потом ты уложил меня в твою кровать. Знаю, ты не думал, что я ещё не сплю. И целовал мои волосы и губы, шепча «Люблю».

.

Кофе постепенно остывает. Твой взгляд цепляется за мою фигуру. Узнал? Да-да, это твоя любимая рубашка и джинсы. Сегодня без белья. Интересно, ты это видишь? Офигительно смотрятся, правда? Тебе нравится… я научился видеть это по одному взгляду. Демонстративно потягиваюсь, собираясь затащить тебя в спальню. На твою же кровать. Ах, нет, у моего холодного мальчика на меня другие планы. Обхватываешь сзади за бёдра. Я не спеша расстёгиваю пуговицы. Твой язык за ухом. Одна рука ниже, ниже, пальцами под край. Ты даже, кажется, не удивился развратности своего братишки. Я дёргаюсь в твоих руках и тихо постанываю. Снова называю братом. Тебе же нравится, не скрывай. Ты всегда хотел окунуть меня в глубину инцестной связи. Радуйся, я зависим от тебя с пятнадцати лет. Ты не позволяешь мне повернуться, но я всё же поворачиваю голову. Твоё лицо непозволительно близко. И эти дикие глаза, алые до черноты. Родные, почти всегда безумные. Интересно, ты всё же плакал из- за меня? Твои нежные, сладкие губы тоже близко. Это единственное сладкое, что я люблю. Ты приучил меня слизывать с них свой героин, разрешил кусать до крови. Я целую твои губы влажно, с языком, желая опуститься до порока. - Я так хочу тебя, - шепчу только тебе. Мне кажется, я догадываюсь, что это больше, чем просто слова для тебя. Если бы я сказал это кому-то другому, ты убил бы меня. И я был бы рад. Ты сваливаешь всё со стола, усаживая меня на его поверхность. С предвкушением облизываю губы, обнимая твою талию ногами. Мир перевернулся, когда ты медленно вошёл в меня. Мы делали это столько раз, но мне всегда мало. Я хочу ещё больше, сильнее ощущать тебя внутри, снаружи, повсюду. Только бы ощущать. Сегодня я хочу удивить тебя. Это сложно, ведь в своей страсти ты безумен. Но я попытаюсь. Сегодня мир разрушится для меня в последний раз. Если всё получится, я перееду в твою новую квартиру, если нет – забуду ключи от неё. И перееду в Осаку. Я думал над этим. Невыносимое наслаждение. Знал бы ты, чего оно мне стоило! От чего я отказался! Знаю, ты пожертвовал большим, но мне не легче. Ведь я так и не получил от тебя желанного. Я почти выталкиваю тебя из себя. Хочу, хочу ощущать ещё. Задыхаюсь от острого блаженства смешанного с болью. Хватаю открытым ртом воздух. Не хочу, чтобы ты целовал меня сейчас. Выгибаюсь над поверхностью стола дугой. Обнимаю за плечи и обвожу влажным языком угол твоих губ. Не знаю, что это мне принесёт, но пусть будет больно и тебе тоже. - Я люблю тебя. Ты замираешь. На секунду. А потом резко вталкиваешься в меня. Молчишь. И мой мир, грязный, порочный, но тщательно охраняемый от чужих глаз, рушится с каждой секундой твоего молчания. Откидываюсь назад, чтобы не видеть лица. Повсюду простыни. Белые, съеденные пустоголовыми солнечными зайчиками, они покрывают старый диван, который я всегда ненавидел, картины, которые никогда не понимал, зеркала, в которых всегда читался немой упрёк. Ты берёшь меня судорожно, как-то обречённо, безумно. Прогибаюсь, по привычке задерживая дыхание на каждом выпаде. Ты не можешь иначе. Ты доказываешь что-то, подчиняешь. А я подчиняюсь. Ломаюсь в судорогах и стонах, не смея сказать «хватит». Наверное поэтому с тех пор брал меня так, словно я был твоей шлюхой. Неистово, жадно, без сожаления. И вставал всегда первым, словно боялся отвергнуть принятую роль. Я не выдерживаю напряжения. Мышцы отпускают боль, сознание проваливается в пустоту сквозь вспышки сине-чёрных капель искрящегося масла. Или красок. Мне вдруг становится интересно, а какого цвета пустота? Твои губы резко смыкаются на обнажённой коже плеча, сжимая до боли зубами. И посторонние мысли вылетают из головы, оставляя место в ней только для безумных криков. Я знаю, ты именно этого добивался. Обжигающая боль, рассыпающаяся остро-колючими кубиками льда в низу живота. И как-то особенно больно. Отчего, непонятно. Секунды тишины. Оргазм отпускает, тепло рассеивается, сперма остывает и течёт по бёдрам. Звон в ушах тише, мыслей никаких. Ты выходишь из меня, и я, словно нажравшийся амфетаминов одновременно со снотворным наркоман лежу на столе, не шевелясь. Внутри пустота. Ты моё прошлое. Странно, мы столько раз были вместе. Столько раз я чувствовал твои горячие поцелуи на своей шее, руках, груди. Но не помню ни одного – в губы. Они исчезают из памяти, словно ты, циничная тварь, стираешь их самолично. Помню бессвязные ощущения потоптанной гордости, сладости твоей кожи, и терпкости твоего неповторимого вкуса. Но не помню, чтобы ты хоть раз шептал мне, что любишь. То, что в обрывках моих воспоминаний, не в счёт. Это всегда было твоей ложью. Твоей и моей, но никак не «нашей». Я помню каждый твой стон, мелодичный, немного жёсткий, словно признание в слабости. Но не помню, чтобы ты хоть раз просил меня что-нибудь сказать. Я всегда проигрывал сам, сам сдавался, сам раздевался или позволял тебе сделать это. Без сопротивления. Ты жесток. Всегда и со всеми, во всём. Сожаление, страдание, боль… Ведь всё это не о тебе, Джэхён? Ты вряд ли испытывал вину хотя бы за что-то передо мной. Этот голос – твой тоже. Ты научил меня петь, как не поёт ни одна из райских птиц. Ты подписал со мной контракт, кровью, разорвав внутренности и вытащив в залог сердце. Ты моя доза героина. Мне нужно всё больше и больше. От этого тошнит. Но соскочить нереально. - Ты плачешь. Ты смотришь на меня без интереса, как на предмет декора. Произносишь это без чувств, констатируя факт. Но отчего кажется, что по смыслу там должен быть знак вопроса? - Мне плохо. Мне действительно резко становится плохо. Тошнота подкатывает к горлу, и сладость, приторная до мерзости, вдруг вызывает желание упасть. Провалиться. Оставить тебя здесь одного. Я соскальзываю с полированной поверхности стола стола, и ты отходишь в сторону. Недоумённо. Что я делаю? Какого чёрта я сейчас так хочу причинить боль своему больному брату? Это же никогда не помогало. Чтобы я не делал с собой, с тобой, с окружающими, ты никогда не реагировал, своим чёртовым рентгеном видя мои махинации. Вряд ли сейчас что-то изменится. Сейчас ты будто избиваешь меня. Тем, что не касаешься. Тем, что относишься уже не как к родному человеку, а как к твоей сучке. Меня это бесит. Почему пытаюсь надеть рубашку? И почему руки дрожат так, словно трёхнедельная лихорадка зацвела именно сейчас? Меня тошнит. Всё вокруг кружится и тает. Нужно на свежий воздух. Немедленно. Он смотрит на меня, но я не чувствую ничего. Только омерзение и запах простыней. Меня тошнит от него. Вырываюсь на улицу как на свободу. Вдыхаю полной грудью, всё дальше и дальше удаляясь от этого адского места. Почему я так ненавижу всё, что связано с тобой? Может, виноват ты сам? Всё, что было связано с тобой, это лишь путанные чувства и самобичевание. Ты ведь этого хотел, Джэхён? Ты не позвонишь. Я не позвоню. Телефон будет молчать до рассвета. До заката. И снова до рассвета.