Горячая кровь и вспыльчивый характер

Четверг был особенным днём для двойного чёрного. Ведь именно в четверг по какой-то неясной причине у них сложилась традиция встречаться и бесить друг друга чуть дольше обычного. В первый раз это случилось в больнице, когда Осаму в ночь очередного задания схватил пулю в плечо, а Чуя наутро понёс тому невесть где добытый, побитый жизнью кактус¹. Коё лишь ухмыльнулась, взглянув на этот интересный подарок, наскоро набросала в другую руку рыжеволосого букет из вербены², энотеры³ и красных маков⁴, поправила галстук-боло (подарок Осаму на прошлый день рождения, сопровождённый словами:"Не одному же мне в петлю лезть, слизняк! А вот с тобой было бы чудесно~" Это и вечные возмущения скумбрии о том, что руки рыжего всегда закрыты и ему трудно останавливать "Порчу", и послужили поводом сменить стиль, начав, к великой радости Дазая, носить рубашки.) под жилеткой да и отправила в добрый путь, ни слова не сказав ученику о том, что он собрался дарить. Сам ведь отказался учить с ней ханакатобу⁵, вот пускай тогда уроки по ней ему приподносит жизнь. Ведь даже Дазай присутствовал на некоторых лекциях Озаки, и наверняка не побрезгует нашутиться в этой ситуации вдоволь. Увидев тогда цветастый набор умерщвлённых растений размером с напарника, а только потом и его самого, Дазай даже выбросил в урну тупой нож, припасённый им с завтрака для продления раны с плеча до самых запястий. Грустно улыбнулся, поближе взглянув на цветы, но тут же расхохотался, завидев игольчатую зелёную палку в маленьком горшке, украшенном этикетками от некоторых чуевских вин и наклейками с изображением персонажей, за которых обычно отыгрывал Дазай в их любимой игре. Большинство из них, правда, протыкали иголки, но Осаму любезно решил этого не замечать, обрывая лепестки с цветов и насаживая на свободные иголки. –Ты чего ухохатываешься, скумбрия?! –Да так....просто он такой маленький и злой, Чуя! Ты что, принес мне своего брата? Мы плохо ладим, ты же знаешь, запру его в подвале и~ –Дазай! Тц! Да он, вообще-то, больше на тебя похож! –Да~а? Намекаешь на мой острый ум, верно?–лепестков осталось не так много, и Дазай начал считать: любит–не любит, любит–не любит... –Зелёный пацан, который живёт только потому, что иногда выпивает! ...любит... –Только в хорошей компании. На меня похож, говоришь...а ты знал, что дети часто сильнее походят на отца? ...не любит... –И к чему это ты сейчас клонишь, а, мумия несчастная?!–рыжий аж грязным ботинком на стерильные простыни упёрся, притянув напарника за грудки. –Нет-нет, ни на что!–невинные глазки и взмах забинтованных рук с не скрещенными пальцами, а Чуе почему-то на секунду становится жарко. ...любит... –Так и...как его зовут? –Что? –Что? У всех детей должны быть имена! Ты разве не подумал?! –Но это кактус, Дазай! ...не любит... –Не-а! Отныне это — Мелос! Для особенно рыжих и злых — господин Мелос! –Если этот придурок собирается воспитывать тебя по своему образу и подобию, то лучше сразу беги, Мелос⁶. ...любит. Ровно через неделю напарники уже возвращались с совместного задания, и Чуя захотел проверить, как там поживает "В свинарнике у этого тупицы" Мелос. О том, кто в их доме обычно устраивал беспорядок, Дазай благоразумно смолчал. А в итоге они всю ночь провалялись на небольшом диванчике Осаму, играя в видеоигры и собачась время от времени. Чуя снова сделал Дазаю чай, и он снова был невероятно отвратителен. Давно шатен не проводил свободное время так прекрасно. Уходя, Накахара заметил над дверью в вагончик бинтованого надпись "Здесь проживает более высокий человек", что явна была выбита с расчётом на то, что рано или поздно напарник в эту берлогу заглянет. А так же с расчетом, видимо, на то, что тот ещё и вытянется, потому что даже на носочках кончики пальцев голубоглазого не доставали приличных двадцать сантиметров до этого безобразия. Хорошо, что гравитация на его стороне. Вагон покачнулся, и с улицы послышался грохот. Но когда Осаму вышел, никого уже не было. Лишь старый-добрый вагон и новая надпись "Здесь проживает неполноценный!!!! человек⁷" над входом. Кареглазый усмехнулся, допивая ужасный остывший чай. Ещё через неделю Чуя любезно согласился подвезти напарника до дома, а через две тот сам запрыгнул в машину раньше ее законного хозяина, во всё горло распевая какую-то песенку про двойной суицид. Всё это продолжалось уже довольно долго, они встречались в самых разных местах и дурачились всю ночь, а наутро шли снова держать в страхе весь город. И было здорово, правда, даже они могли это признать, пускай пока что и не вслух. Но проводить вместе целых два дня подряд? Нет уж, спасибо, увольте. Вот только боссу организации они так сказать не могли. А именно он сейчас, в ранее утро среды, зачитывал им новое задание. –Итак, через пару часов вы двое должны будете встретиться со вражеской организацией на острове Хоккайдо, прямо на нос саму или... –С носом Осаму мой кулак может встретиться прямо сейчас. –Не знал, что твой крошечный мозг способен запомнить моё имя. Элис, сидящая на столе, хихикнула, а Мори устало потёр виски. –... или, как его ещё называют, мысе Носаппу⁸. Место отдалённое и заброшенное, так что можете не стесняться. Выйти сегодня с острова должны только те, –он поднял на двойную тьму устрашающий, слегка безумный взгляд пылающих алым глаз,–кто зашёл с чёрного хода. –Поняли. –Сделаем. *** Место оказалось красивым. Таким, каким приятно любоваться на фото. Повесить такую картину на стене в гостиной — и взгляду сразу есть за что зацепиться. Вот только побывать на этой картине захочется не всем. Ледяной океан, бурными волнами врезающийся в покатый берег, а в нём сотни, тысячи кристально белых кусочков айсбергов, наползающих друг на друга до болезненного хруста. Территория самого́ острова почти пустует. Лишь пара-тройка кустов, несколько развалившихся домов и старая-старая заброшенная церковь, больше походящая на маяк. И пара десятков до зубов вооруженных солдат и самоуверенных эсперов в боевых стойках. Что такого сподвигло их вызвать на бой портовую мафию Дазай не интересовался, ведь за успешно проведенную операцию по зачистке Мори обещал отправить отряд на помощь Одасаку. Поэтому потребность убить каждого из этих людей вызывала в его душе ещё ме́ньший отклик, чем могла бы. Он, восемнадцатилетний худощавый юноша, обвел взглядом своих коньячных глаз сотни наёмных убийц, обозлённых воинов, чьи ружья направлены прямо на него... ...и улыбнулся. –Самое время спустить на вас мою ручную псинку, плохие парни. –Ты кого псом назвал, полудурок?! –Тебя, конечно! Ты же проиграл в прошлый раз. Как и в позапрошлый, и поза-позапрошлый... –Но завтра я отыграюсь, скумбрия поганая! Тебе мало не покажется! –Да-да, конечно-конечно. Но пока что,–он указал тонкими пальцами на противников, изображая пистолет,–фас! Б у м. Спусковой крючок опустился. Накахара сорвался с места. На бегу деформируясь в жаждущее одних лишь разрушений чудовище, он ещё с расстояния в сотню метров обезвредил передовую линию сопротивления, навсегда запечатлев ужас безысходности на их лицах. Ни свистящие над головой пули, ни жалкие бесполезные способности ни на секунду не останавливают рыжего демона-лиса. Значительной части острова уже не стало, а он всё продолжает срывать целые пласты сырой земли, могильными плитами обрушая их на головы врагов. Маленькие чёрные дыры метаются из стороны в сторону, превращая в небытие всю уверенность и храбрость вражеской армии. Они, подобно тараканам, разбегаются во все стороны, надеясь найти укрытие. Самые сообразительные уже самостоятельно подставляются под светящиеся тьмой гравитоны, понимая, что это — самая лёгкая смерть, что может их здесь ждать. Другие с криками гибнут под тяжестью земли или же голыми руками Цербера, что устроил этот ад на земле. Покрытый постепенно алеющими от крови бинтами Дьявол стоит посреди поля боя, с восхищением наблюдая за своим богом разрушений. Пускай Накахара и прекрасен всегда, но в такие моменты по-особенному. В такие моменты Осаму единственный, кто смотрит на него без страха, с одной лишь гордостью. Огненные волосы вздымаются, синева глаз становится ещё ярче из-за белеющей кожи, а под ней медленно вырисовываются извилистые красные узоры, прожигая насквозь и опоясывая всё тело. По краям устрашающе прекрасного узора запеклась кровь, все продолжающая покидать хрупкое человеческое тело, пока его хозяин проливает чужую. Да, эта картина являлась самым настоящим произведением искусства, на которое можно было смотреть вечно. Вот только сам Чуя вряд ли выдержал бы и пару часов. Поэтому, будь такая возможность, Осаму никогда не позволял бы напарнику использовать эту саморазрушающую способность. Но его мнение ничего не решает. Поэтому остаётся лишь наблюдать, готовясь сорваться с места и отменить "Порчу", как только все будет конечно. Но погодите.... Последнего врага накрывает способный и солнце закрыть, если потребуется, квазар, а Чуя так и зависает в воздухе, истерично хохоча и разбрасывая разрушающие бомбы по всей округе. Но почему?! Всегда, абсолютно всегда, каждый чёртов раз Накахара оставался на земле, в пределах досягаемости Осаму. Так что же сейчас?! Чёрт. Суматошно оглядываясь по сторонам, Дазай со всех ног бросается в сторону церкви, поскальзываясь на останках тел и падая, поднимаясь и падая, падая, падая, с каждым разом всё больше пачкая белоснежные бинты. Безудержно хватая ртом воздух, добегает до закрытых дверей заброшенного здания, начиная колотить по застрявшей дубовой двери с такой силой, что собственные кости дробились в щепки. Этот звук не скрывал даже хруст осколков льда на беснующейся воде. А вот треск рвущейся кожи любимого, с чьего тела в холодный океан уже ручьём стекала кровь, скрывал ещё как, эхом разносясь по всему острову в сопровождении хриплого надрывистого хохота и монотонных ударов. Наконец послышался древесный хруст и тяжёлая дверь поддалась, впуская шатена в свою обитель. Стрелой он промчался по пылящемуся мраморному полу, взлетая на крышу по старой ветхой лестнице. Разбег по дырявой хлипкой крыше, толчок от небольшого каменного ограждения, и Осаму прыгает. Срывается с высоты старого здания вниз, в удушающие объятия бушующих волн... ...но по пути хватает за руку Чую, притягивая того к себе и буквально вгрызаясь в его губы, выдыхая в них воздух, который и у самого из лёгких выбивается. Локоть больно ударяется об острый край ледника, неестественно выгибаясь и заставляя глаза распахнуться от пронзившей всё тело судороги. Но зрение тут же смазывается, затмевается, а тело немеет от холода. Лёгкие уже разрывает, а мысли безудержно мечутся из стороны в сторону, не давая понять, в какую сторону нужно плыть. По голове больно бьют ледяные глыбы, а ноги путаются в длинных лентах непривередливых водорослей, хаотично дёргаясь из стороны в сторону. Осаму стальными щипцами охватывает паника, вместе с ледяными струями заливаясь в рот и уши, но оторопелый взгляд цепляется за единственное яркое пятно в этом хаосе. Рыжее, пламенем трепещущее перед лицом пятно и ясный взгляд голубых глаз, направленный на него, действуют как пощёчина. Надо выбираться. Осаму наконец ориентируется, собирая все мысли в одну — спасти Чую. Откуда взялись силы плыть — не ясно, но он дотаскивает едва держащегося за жизнь напарника до ближайшей крупной льдины, ложит на нее и гребёт к берегу, слушая неразборчивый шёпот парня. –Продолжай говорить, Чиби. Смотри на меня. Только не закрывай глаза, ты слышишь? Смотри на меня. Смотри в мои бесячие бесполезные глаза, Чуя, Чу, пожалуйста, прошу тебя, только смотри... И он смотрит. Смотрит до тех пор, пока льдина не врезается в берег. Смотрит и тогда, когда единственной здоровой рукой Осаму подхватывает его под поясницу, придерживая второй, и мчится к церкви, захлопывая дверь в попытке спастись от сквозняка хоть так. Мутная, ослабевшая голова любимого соперника лежит на его дрожащих коленях, в его вечно тёплых руках. –Ты меня слышишь, Чиби? Понимаешь, что я говорю?–старается произносить каждое слово спокойно, отчётливо, скрывая дрожь в голосе. –Ещё бы я тебя...не слышал...ты ведь и на том свете достанешь, скумбрия... Голос рыжего хриплый, тихий. Пару раз тот норовил закашляться, но только кривился от боли, откидываясь обратно на ноги Осаму. –Конечно, достану! Ещё как! Никуда ты от меня не денешься, коротышка! –Ты кого назвал... коротышкой, каланча?!–Дазай рассмеялся, запрокинув голову, пытаясь скрыть подступившие к глазам слёзы. –Прости-прости. Больше не буду! Тишина. Чуя смотрит вроде на него, а вроде и совершенно в никуда. Дазай кладёт тёплые ладони на подрагивающие от холода губы и щёку и, глядя в глаза, продолжает. –Никогда не буду называть тебя ни коротышкой, ни гномом, ни карликом, даже слизняком!–синие губы Накахары постепенно алеют, а в глазах начинает показываться осознание. –Ах, совсем забыл! И своим мужем я тоже тебя никогда не назову, Чуечка! Хотя ладно, может, и действительно так.....но вот невестой уж точно не стану обзывать даже перед Коё и Мори, честно-честно! Голубые глаза наполнились злобой, а кулаки сжались... сжались! Пальцы больше не немеют от холода, наоборот! Подушечки покалывает приятное тепло, различающееся по всему телу, и Чуя расслабляется, продолжая слушать эмоциональные речи Осаму. Так всё это время... –И входя в эту церковь я совсем не представлял тебя в свадебном платье, Чуечка~ ... всё это время этот идиот был его соулмейтом. –... а знаешь, почему всё это, крошка Чу? Знаешь-знаешь? Ох, вряд ли, ты же не так силён в мыслительных процессах...все мы знаем, кто тут из нас двоих настоящий детектив~ Тут в бок Осаму легонько врезается ослабевший кулак, и на губах Чуи наконец появляется улыбка. Сколько они уже смотрят друг другу в глаза? Пару минут? Часов? И оба не понимают, как могли не делать этого раньше. Осаму буквально зависим от этой искрящейся синевы под длинными ярко-рыжими ресницами. –Слышь ты, скумбрия, ты мне зубы не заговаривай. –Но без этого ты бы со мной не заговорил, верно? Ты только не злись! Ну, хочешь, можешь пораскинуть мозгами и выбрать место, куда мы пойдем завтра?–бледная тонкая рука поднимается выше и треплет шатена по волосам пару секунд. "Ты совершенно не оставляешь мне выбора, когда так говоришь, идиот". А после этого безвольно падает. Но её перехватывают, поднося к губами и оставляя дорожку лёгких поцелуев. –Это всё потому, что я совершенно не люблю тебя, Чуя Накахара. Не влюбился с первого удара твоих абсолютно не привлекательных ног, буквально выбившего землю из-под моих. И не влюбляюсь каждый раз, когда вижу. Или слышу. Или прикасаюсь, пускай эти касания – это всего лишь удары моим лицом о твои кулаки. И я совершенно не хочу провести жизнь с тобой, Чуя. Ведь я не вижу в ней смысла,–тут рыжий больно прикусил оглаживающий его губы палец, злобно рыкнув.–Ай-ай-ай, плохой пёсик! Я хотел сказать, что не вижу в ней... тебя, Чуя. Лицу рыжего вернулись краски, причем даже в избытке. Ведь это именно из-за потеплевшей крови его щёки и уши порозовели, верно? Да и руки в коем-то веке потеплели. Значит, пора прекращать этот спектакль одного актёра. –Ведь только ради тебя я готов жить, слизняк. Вместо ответа его тянут вниз, заставляя сложиться чуть ли не в две погибели. Но боль Дазай почувствовать не успевает — теплые, мягкие, слегка влажные и столь желанные губы касаются его собственных, затягивая в первый поцелуй, инициированный самим рыжим демоном. Целует он неумело, порывисто, до боли прикусывая и оттягивая губы, зализывая ранки языком. Когда язык Осаму встречается с его собственным тот замедляется лишь на секунду, тут же открывая острозубый ротик шире и вступая с напарником в схватку, постепенно возвращая себе инициативу и с напором исследуя рот Дазая. Он обескуражен, сбит с толку и, кажется, с самой земли. Неужели Чуе удалось воспользоваться способностью? Потому что Осаму не чувствует пола, не может сориентироваться. Он будто летит, голова кружится, и воздуха не хватает, но оторваться от столь долгожданных искусанных в кровь губ уже просто физически невозможно. Поэтому он лишь сильнее сжимает рыжие волосы на затылке, помогая голубоглазому усесться к себе на колени. –А ради тебя я всегда готов был умереть, скумбрия. И Дазай не выдерживает. Срывает плотную промокшую жилетку, плотные ремни портупеи летят туда же, а тонкая рубашка снимается через голову, оголяя подтянутую грудь и пресс, покрытые шрамами и нитями вен руки, которые так нравились Осаму, по-женственному узкую талию...Шатен прижимает Накахару ближе, впиваясь в пульсирующую венку на шее зубами и вырывая из его горла первый хриплый стон, эхом облетевший всё здание. –Ай, Дазай! Больно! –Я если так?–он оттянул подаренный им самим пару лет назад чокер, проводя под ним прохладным влажным языком, слизывая остатки солёной воды и капельки пота, выдохнув на влажное место горячий воздух, согревая.–Прости~и? –Тц! Чего ж ты раньше так не вымаливал прощения? –Могу теперь рассчитаться с процентами, если ты записывал мои долги,–теперь шатен легонько покусывал вздутые венки на руке шляпника, кончиком языка выводя узоры на запястьях. –Тогда я чуть позже придумаю, как ты будешь их отрабатывать, мумия,–Накахара усмехнулся, подцепил пальцами обмотанный вокруг шеи бинт и, подтянув парня ближе к себе, кончиком носа провел по щеке, горячо выдыхая, и опустился к былым промокшим нитям, разрывая их зубами, слегка прикусывая и кожу.–Эти штуки надо снять, а то ты заболеешь. –Не уверен, что это лучшая идея,–он поднял острый подбородок юноши вверх, заглядывая в сапфировые глаза своими, янтарными. Молчаливый спор продолжался пару мгновений, но решимости на лице рыжеволосого только прибавилось. –Я лично бинтовал тебя сотни раз, Осаму, чего я там не видел? –Много чего. Мы давно не живём вместе, Чиби... –Мне плевать. Он опустил голову, продолжая разматывать километры и километры белых змей, обнажая бесчисленное количество шрамов. Происхождение некоторых он знал, о некоторых ему только предстоит спросить. А о некоторых, особенно старых и объемных, лучше спрашивать не стоит. Чуя понимает. Чуя всегда его понимает. Не может не понять. Юноша проводит прохладными подушечками пальцев по каждому шраму, завороженно разглядывая, а затем... ... пригибается, нежно касаясь губами по очереди абсолютно каждой отметины. Так увлеченно, что даже глаза закрыл, и кажется, что скоро замурлычет от удовольствия. –Чуя?... –Не порть момент, скумбрия. И он не портил. Сидел молча, положив здоровую руку на пламенеющий затылок, и перебирал мягкие волнистые локоны, пока Чуя занимался своим делом. В какой-то момент ослабевший юноша так и уснул у него на коленях, в теплых объятиях своей родственной души. Вокруг темно и пыльно, но сквозь разноцветную мозаику окон скоро пройдут первые лучи солнца, заставляя белый пол пестрить яркими оттенками зелёного, голубого и жёлтого. Но все они всё равно не сравняться с яркостью волос его собственного солнца, что пламенными волнами рассыпались на его груди, согревая само сердце. *** За ними приехали на рассвете. Толпа медиков сразу окружила сопящего шляпника, унося того прочь, в стерильные объятия кареты скорой помощи. Дазаю предлагают поехать туда же, но он отказывается, попросив лишь вправить плечо, подлатать слегка опухшую ногу и одолжить пару рулонов бинтов. Возможно, придётся походить с гипсом, но ему не привыкать. Это всё потом. Сейчас – к Мори, доложить об успехе операции. Теперь всё будет хорошо...в коем-то веке внутри тонким ручейком разливается радость, и Осаму улыбается сам себе, поднимаясь в кабинет Огая. –Босс? Я могу войти?–нарочито вежливо спрашивает Дазай, входя в залитый утренним солнцем кабинет.–Задание выполнено успешно. Но...те люди, они действовали без командира,–в голове что-то щёлкнуло, поворачивая холодные металлические шестерёнки, которых он не хотел касаться хотя бы сегодня. И даже убедил себя, что получится. Чёрт.–Это с ним сейчас сражается Ода, верно? Вы помогли организации внедриться на территорию Йокогамы? Наше задание изначально не имело и шанса стать выигрышным...Зачем вам это? Подстраивать иностранный террористический акт? –Благодаря этому мы получили признание специального отдела одаренных и стали официальной организацией эсперов. Очень удачная сделка, а ценой станет всего лишь жизнь одного из сотен штатных сотрудников... –Потому что только Ода может убить их командира. Ценой собственной жизни. –Верно,–алые глаза сверкают полным удовлетворением, а на вытянутом лице расползается мерзкая улыбка. Внутри Осаму всё кипит от негодования, и уже даже просачивается через кожу, стальной холодной коркой покрывая его с ног до головы, замуровывая под собой пар, который никак нельзя выпускать здесь и сейчас. Не сказав ни слова, он разворачивается, направляясь к двери, перед которой уже выстроилась охрана с пушками наперевес. –Вы не будете в меня стрелять, босс. И ваши ручный псы тоже не станут. –Почему ты так в этом уверен? –Вам это не выгодно. –Как и тебе не выгодно идти наперекор моему приказу, Дазай. –Пускай так, но,–вместе с подступившими к горлу словами по телу разливается и полное спокойствие, оставляя одну только уверенность и решимость,–всё же Одасаку—мой друг. И он уходит, хлопнув дверью. Выбирает самую короткую дорогу до нужного места на окраине города, стопует первое же такси, приставив дуло к виску водителя и вежливо прося гнать как можно быстрее. Солнце всё громче заявляет свои права на этот день, и к заброшенному складу физически больно подходить: зеркальные стекла принуждают закрыть глаза и бежать на удачу. Осаму и бежит. Со всех ног летит вперёд, несмотря на слепящий свет... –Одасаку! ...и из-за бликов перед глазами не сразу видит лужу крови, растекающуюся под телом друга. Дазай ускоряется ещё, и ещё, плащ слетает с плеч, больная нога подкашивается и оставшуюся часть пути он просто скользит на разбившихся надеждах и коленях. Осаму приподнимает голову друга, и ладони тут же окрашиваются вязкой липкой кровью. Кислорода не хватает, и он начинает задыхаться от покалывания в носу и глазах, хватаясь за куртку Оды, как за спасательный круг, а беспорядочный глаз мечется по всему лицу близкого человека, из раза в раз возвращаясь к затуманенным глазам. –Ты чокнутый, Одасаку! На всю...голову...–он устраивает эту самую голову удобнее на своём плече, дрожащими руками убирая с лица волосы.–Зачем ты пришёл сюда?! –Дазай...я должен... кое-что тебе сказать...–слабый хриплый голос, но Осаму уже и не надеялся его услышать. Он замирает, даже дышать перестает, пока не соображает, что сейчас человек, ставший ему другом, братом...да что там, заменивший для него самого отца, как и для множества других сирот, собирается с ним попрощаться. Уйти так же, как и родные родители, как и все те, кто был для него дорог, навсегда покинуть этот мир, так и не выслушав до конца решившегося открыть ему свою душу юношу... –Нет! Замолчи! У тебя ещё может быть шанс!–глаза неприятно щиплет, и он беспробудно врёт, внушая себе, что это правда.–Он обязательно будет! Так что не смей...–но ослабевшая рука с хлопком ложится на его собственную, вынуждая замолчать. –Слушай! Ты сказал, что пытаешься найти смысл жизни в мире жестокости, насилия и убийств. –Да, сказал!–голос готов сорваться на крик, но пока что вырывается лишь тихим звоном, мелодичной песней вырываясь прямо из мыслей Осаму и непрерывным потоком заполняя помещение.–Но сейчас это не важно! –Ты его не найдешь!–вроде и не крик, а ударило, как обухом по голове. Он верил изумлённые глаза в бледнеющее лицо, ловя каждое сказанное другом слово.–Да ты и сам, наверное, это знаешь. Будь ты среди тех, кто убивает или спасает жизни, тебе никогда не найти то, что ты ищешь. Ничто в этом мире не сможет заполнить пустоту одиночества в тебе. Ты будешь до конца дней блуждать в пустоте... С каждым словом Осаму всё больше накрывала волна безысходности и паники, угрожая захлестнуть с головой. Ода, самый светлый человек, которого он знал, тот, чьи одобрение и гордость он так старался заслужить, в ком всегда искал поддержки и совета, сейчас за пару секунд разрушил фундамент счастливой жизни, который юноша так долго и усердно пытался выстраивать. Но это было гораздо, гораздо лучше, чем момент, когда Сакуноске замолчал. Секунда, две...ни единого вдоха или хрипа, даже глаза не шевельнутся. –Одасаку?...–он легонько сжал бинты на лице, переведя на Осаму взгляд. Теплая вода облегчения накатила, но растворилась в холоде безысходности, опутавшем юношу.–Что мне делать? –Стань тем, кто спасает жизни,–Дазай поднял покрасневшие, влажные глаза, блеснувшие надеждой первый раз за последние минуты. Сжал руку мужчины, внимая каждому его слову, беспорядочно кивая.–Если разницы нет, выбери светлую сторону. Защищай слабых и заботься об обездоленных. Знаю, для тебя не разницы между добром и злом, но это хотя бы...сделает тебя капельку лучше. Новая надежда на невесомых крылья летнего ветра опустилась на развалины прошлых, начав снова по маленькому кусочку их выстраивать. Слезы перестали литься из глаз, и парень твердо решил, что сделает всё, что скажет ему человек, ставший для него отцом. Станет тем, кого тот хочет видеть, во что бы то ни стало. –А... откуда ты знаешь? –Знаю. Лучше кого-либо... Потому что я... твой друг,–легкая, добрая, такая знакомая улыбка, и на душе сразу становится спокойнее. Теперь она навсегда останется на бледном, уставшем лице человека, наконец обретшего покой. –Хорошо! Как скажешь,–Дазай улыбается в ответ, стараясь не думать о том, что Ода этого уже не видит. Глаза его закрываются, а губы лепечут еле различимые слова: –Люди живут, чтобы спасти себя. А ведь так и есть... Рука срывается на пол вместе с бинтами, открывая второй коньячный глаз, горящий уверенностью в том, что нужно делать. Да, Ода, ты прав. Люди живут, чтобы спасти себя. И Дазай спасёт свою душу, чтобы после долгожданной смерти снова встретиться с тобой... Шатен аккуратно укладывает друга на пол, пару секунд раздумывая над тем, чтобы спустить обойму в грудь человека, убившего Одасаку. Но лишь грустно улыбается, оставляя того медленно истекать кровью в пыли и грязи. *** Всё ещё ослабленный после ночи Чуя уже пару часов лежит на своей постели, горящим взглядом глядя на пылающую в своём дворе машину. Свою машину. "Слишком много времени у тебя заняла эта шутка с огнём, водой и медными трубами, скумбрия, я уж было решил, что у тебя появились зачатки мозгов". Но тушить её никто не спешил. Хотя, впрочем, после такого взрыва вряд ли там оставалось что-то, что требовало спасения. А вот пульсирующая болью и раздражением голова рыжего требовала. Спасения от постоянных телефонных звонков, начавшихся ещё в обед и продолжавшихся уже часов десять без перерыва. "Какого хуя все они решили, что местонахождение этого дезертира известно именно, блять, мне?!" Впрочем, после известия о дневной утрате Накахары и осознания того, что в таком состоянии он вряд ли помогал кому-то куда-то сбежать, звонки с допросами прекратились. Начались с сочувствием, а иногда и соболезнованиями. Его нервным клеткам, судя по всему, потому что за этот день их явно стало меньше. В конец заебавшись, Чуя все же поднялся с кровати, подошёл к окну и выбросил к хуям собачьим доставучий гаджет прямо в пепелище любимой ласточки. Всё равно он не позвонит. Выбирать место собрания ведь не пришлось. Чуя лениво отходит от окна, по пути бросая на порог старенькие тапки с лисьими мордочками. Сам он давно носит другие, с лыбящимися мордами обезьян в клоунских колпаках, которые так приятно пищат, стоит врезаться носком о высокие пороги спросонья. Из-за этого, собственно, Накахара и полюбил ходить по квартире, шаркая ногами по полу и натыкаясь на все находящиеся на нём предметы. На часах без пятнадцати полночь, и рыжий, сонно щурясь, включает напольную лампу на кухне, включая чайник. На стол приземляются две чашки, и в них насыпается любимый купаж голубоглазого из черного чая, листьев бергамота и сухих цитрусов. Чуя и сам не замечает, как начинает тихо напевать одну из дазаевских песен, прикрыв глаза и подтанцовывая. –Когда время становятся тяжёлыми, и вы делаете всё, что только можете, но и этого не достаточно! И палки, и камни могут сломать ваши кости, но слова могут разбить ваше сердце. И если вы не знаете, куда идти, я покажу вам, с чего начать... –У~убей себя~я!–Чуя распахнул глаза, вздрогнув. Он, конечно, ждал его прихода, но не настолько же эффектного! Чертов Дазай ходил в своих лисьих тапках так бесшумно, что становилось даже жутко.–Это займёт всего минуту! Вы будете счастливы, что решились! Просто подойдите к духовке и засуньте в неё голову!⁹ –Прекрасная идея, кстати говоря, давай опробуем на тебе, головёшка?!–Накахара обернулся, целясь горячей из-за чая ложкой прямо в лоб любовника, но встретился с опухшим взглядом покрасневших глаз, глядящих в самую душу рыжего беса с такой тоской и любовью, что бить такое чудо рука не поднялась. Поэтому шляпник притягивает кареглазого к себе, заключая в полные нежности объятия. Осаму холодный и немного заторможенный, он весь дрожит, когда обнимает рыжего в ответ, утыкаясь лицом в его плечо. Чуя думает, что это от холода, пока не чувствует, как ткань рубашки становится влажной, а слух улавливает еле слышные всхлипы. Они стоят так ещё немного, Чуя целует кудрявую макушку и гладит подрагивающую спину, прижимая к себе. Когда ноги Осаму окончательно подкашиваются, тот поднимает его на руки и несёт на кровать, усаживая к себе на колени и накидывая на обоих одеяло. Слова богу, то было большим и невероятно теплым, ведь Накахара и сам постоянно мёрз среди этих прохладных атласных простыней. Он укладывает голову Дазая себе на грудь и легонько раскачивается с ним из стороны в сторону, большим пальцем размазывая горячие ручейки слёз по щекам, горячо выдыхая в кудрявые локоны и ничего не говоря. Кажется, сегодня у Осаму стало больше шрамов, о которых не стоит спрашивать. Когда дыхание Дазая становится ровным, а сердце перестает так громко биться о грудную клетку, шляпник легонько прикусывает нежную солоноватую кожу щеки, обращая на себя внимание, и во второй раз за день встречается с полными нежности карими омутами. –Где твоё пальто, Дазай? –Пальто? Я его сжёг. –Так вот, что за горящая летучая мышь прилетела в мою машину!–Осаму усмехнулся, строя невинные щенячьи глазки. –Ну~у тебя не должны были заподозрить в пособничестве дезертиру, Чиби! –Я, вообще-то, хорош только в пособии по пыткам. –Пра~авда? –Сейчас сам увидишь, Да~азай!–рыжий лис снова укусил на этот раз другую щеку, одновременно начав щекотать прохладными пальцами все участки кожи бинтованого, разрывая эти самые бинты острыми зубами где было надо, а затем щекоча и языком. Впервые за долгое время шатен заливался таким громким смехом, пытаясь поднять руки в сдающемся жесте, не попавшись при этом под натиск трепещущих над телом пальцев. Чуя отмечает, что присутствие Дазая в его квартире уже ощущается таким обычным и необходимым, хотя тот пришёл сюда впервые за пару лет. –Почему у тебя нет люстры, крошка Чу? Она бы вписалась сюда определенно лучше ламп! –Чтобы не пришлось вписывать ее в завещание одной суицидальной скумбрии, которая на ней же и повесилась,–о том, почему квартиру Чуя обустраивал с расчетом на напарника, тот решил не уточнять. Хотя потолки и некоторые коридоры были всё же слишком малы для Осаму, и тот постоянно во что-то врезался. –У тебя слишком маленькая ванная, слизняк, в ней же даже не растянуться напоследок! –А? А мне нормально. –Тц! Точно. Да ты бы и в тазике поместился... –СЛЫШИШЬ ТЫ, СКУМБРИЯ! –Не-а, не слы-ышу-у, ла-ла-ла-ла-ла-а~ Когда Чуя обрабатывает набитую им самим за излишние выебоны шишку, Дазай отмечает, что аптечка у того обустроена так же, как и его собственная, да и находится примерно там же, где была в их общей квартире. А рядом с ней, на полке, излишнее колличество бинтов. Это показалось таким умилительным, что Осаму загляделся. А затем начал разматывать свои, обнажая шрамы под удивлённым взглядом голубых глаз. Удивлённым и счастливым. Бинты полетели в мусорку. Ещё через пару дней (за которые шатен как-то чересчур легко и, видимо, надолго обустроился в чужой квартире) Дазай обнажил и тот шрам, что остался на его сердце от последних слов друга. *** Две недели спустя –Не думал, что встречу шишку из МВД, пьющего в одиночку в такой забегаловке,–Дазай уселся напротив лысого мужчины с козлиной бородкой, мило улыбаясь.–Мне Вас даже жаль, шеф Танеда. –Ты же... –Да ладно Вам~ –Ходят слухи, что ты решил на какое-то время залечь на дно. –Вообще-то я ищу новую работу. Может, что-нибудь посоветуете?~ –Если хочешь в отдел по правам одаренных, тогда... –К сожалению, вынужден отказаться! Мне некомфортно работать там, где куча правил. –Что же тогда ты ищешь? –Место, где я смогу помогать людям. Тот удивлённо вскинул брови, немного над чем-то задумавшись: –Это рождает ещё больше вопросов. У тебя весьма паршивая репутация. Чтобы начать с чистого листа, тебе бы на пару лет скрыться. Хотя...есть у меня для тебя одно местечко... –Я слушаю?~ –Боевая организация одаренных людей. Они занимаются делами, за которые никто другой не хочет браться. Директор у них—человек чести. Думаю, вы с ним поладите. –А я смогу помогать людям?~