Горячая кровь и вспыльчивый характер

Всё хорошо, пока я в запое И я живу у тебя, пока не допиты Наши запасы вина

Жизнь мафиози — штука, наполненная множеством различных цветов, а не одним лишь ярко-алым, как может показаться сначала. Зелень полей, куда мафиози одной дружной семьёй выбираются на пикники, желтоватый свет солнца, бьющий в стекло машины на закате, когда ты наконец возвращаешься на родину после затянувшейся командировки, оранжевые огни города, подмигивающие тебе через прозрачные стенки лифта, когда, после очередного отчёта, наступает время выходить в ночь...или же в свет, если отправляешься на задание. Синева чистого неба, в которое ты выпускаешь облачка сигаретного дыма. Тёмно-фиолетовая первая машина Чуи на стоянке (байк все же не выдержал плавания...ну или сдался под напором множества последующих выходок Дазая. Кто знает?), и голубой зонтик Осаму, который пылится на её заднем сидении уже пару месяцев. О нём не забыли, нет, что вы? Просто Чуя не собирается нести эту непосильно тяжёлую вещицу прямо в руки напарника, пока тот сам не приползёт к нему на коленях, моля её вернуть. "Пусть мокнет, мумия поганая, авось ещё и развалится под дождем, прям как настоящее египетское чудище". А Дазай напоминать об утерянной вещице и не собирался, надеясь, что в следующий дождливый день Накахара вновь снизойдёт к своему непутёвому напарнику со своего пьедестала и позволит укрыться от холодных капель кары божьей в своей машине. Несмотря на всё это, красный действительно занимает не последнее место в ночной жизни порта. Но вряд ли вы найдёте в мафии того, чьей первой ассоциацией с этим цветом будет кровь. Есть ведь куча вещей этого оттенка, которые встречаются в организации намного чаще! Например, алые ягодки клубники, которые так любит сестрица Коё и постоянно угощает ими своих подопечных; багряный шарф босса, из которого Накахара совсем недавно вытаскивал своего горе-напарника, забывшего свою верёвку и забившего на рабочий этикет. А так же красное элитное вино, к запасам которого Чуе совсем недавно открыли доступ. Очень и очень зря, по мнению розововолосой мамочки всей организации, но всех остальных это, судя по всему, устраивало. Винодельни, кажется, и вовсе были на седьмом небе от счастья, открывая всё новые и новые филиалы. А всё это потому, что рыжий оказался человеком, весьма легко поддающимся зависимостям. И худшим проявлением этого раньше были лишь обычные тёрки с Осаму, вошедшие в привычку обоим. Даже к сигаретам юноша ещё не притрагивался. Как следствие — пить портовый лис не умел от слова совсем. Пьянел с половины стакана, но состоянием своим, должно быть, наслаждался, потому что опустошать запасы содержимого затемнённых бутылок не переставал до тех пор, пока вконец отяжелевшая голова смиренно не опускалась на плечо сидящего рядом Осаму, а свинцовые веки не опускались, ощущая на себе мятное дыхание и теплые губы. А заканчивалось всё действо непременно именно этим, потому что без Дазая голубоглазый и не пил. Никогда. Не только из-за того, что Осаму был охуенным собутыльником, с которым и душевно поговорить можно, и так же душевно помолчать, и подебоширить. Даже не из-за того, что тот умел создать нужное Накахаре настроение не то, что не спрашивая, чего тот хочет, а даже особо не стараясь. Видит в голубых глазах искорку веселья — подталкивает к нему поближе бутылочку игристого; видит смутные проблески печали—достанет из воздуха портвейн; у напарника заёбанный жизнью и в край уставший вид—самое время для крепкого полусладкого! И просить ни о чём не нужно было — понимал с полувздоха. Но все же напиваться только не спуская глаз с напарника вошло в привычку из-за того, что случилось в первый раз, когда алкоголь коснулся бледных губ синеглазого. *** Он уже выстроил пять углов шестиконечной звёзды из опустошённых рыжим бутылок, но восседающий в центре этого пиздеца парень явно намеревался в ближайшем времени дать Осаму материалы для завершения его шедевра. –Люди собираются отмечать рождение Бога, а ты тут Сатану призываешь, мумиеподобный? –Вообще-то, ты сам пришёл, а я просто пытаюсь наполнить твоё здесь прибывание смыслом!–Чуя и правда пришёл в кабинет босса на пару часов позже, чем Осаму, смирившись к вечеру с тем, что Рождество придется отмечать с лучшим врагом. Сам Мори ушел с малышкой Элис за подарками, сообщив, что скоро подтянутся некоторые другие члены мафии, а вечномёрзнущий Чуя может воспользоваться его запасом вина за неимением другого способа согреться. Дазай, правда, предлагал тому свое пальто, но рыжий наотрез отказался. –Жизнь свою лучше бы смыслом наполнил, гадёныш. Или мой стакан,–сказал Чуя, протянув вышеназванный сосуд напарнику. Назвать это чудо просто "стаканом" язык, правда, не поворачивался. Стеклянный бочонок на ножке в виде шипастой розы, претендующий на звания "бокала", но больше похожий на средних размеров аквариум. Если сильно постараться, то в него бы и вся голова синеглазого влезла, а вот его собственная..... –Ну и что ты делаешь, придурок?–ледяной взгляд прожёг бы глаза шатена насквозь, если б тот не воздвиг на свою голову стеклянный сосуд, в данный момент намереваясь во что бы то ни стало засунуть туда и нос.–Я понимаю, что у тебя рыбьи мозги, пацан, но топиться в вине—не лучшая идея. –Я бы многое отдал, чтоб на самом деле почувствовать вину, Чиби, но нет, нам с ней не по пути!–Осаму наигранно схватился за сердце и собирался приложить тыльную сторону ладони ко лбу, но натолкнулся на стеклянное препятствие.–А сейчас я, вообще-то, просто наполняю твой стакан смыслом жизни~ –А я просил вином, идиот!!! –Но я же лучше вина, слизняк! –Кровь из твоей сонной артерии могла бы быть лучше, а не весь ты, скумбрия. Отдай стакан! –А ты забери, неблагодарный,–обиженным голосом произнёс брюнет, становясь на единственный в комнате стул. Кто сверкал ярче, его улыбка, когда Чуя, вытянув руки, начал прыгать вокруг, или украшенная свечами ёлка в углу комнаты—вопрос, честно говоря, не из простых. Почему король гравитации этой самой гравитацией в данном случае не воспользовался? Ответить на это ещё сложнее, но пьяный мозг парня видимо попросту решил, что он выше этого. Но не выше Дазая, который наконец соизволил снять бокал с головы и держал теперь его на своей длинной вытянутой руке, громогласно возглашая: –О, бедный Чуя! Я знал его, Ринтаро! Это был человек бесконечного тупоумия, неистощимый на ругательства! Он тысячу раз таскал меня за уши! А теперь, как и всегда, это само отвращение подступает к горлу! Здесь должны были двигаться губы, которые шептали мне проклятия не знаю сколько раз! Где теперь твои шляпы, твои смешные... Закончить свою тираду парню не дал удар под колени, выбивший артиста театра одного актера из равновесия. Не успел шатен и испугаться, как под теми же коленями, как и под лопатками, его подхватили на удивление сильные бледные руки с синеватыми выделяющимися нитями вен, которые так любил разглядывать Осаму. Выпустил он бокал сейчас, засмотревшись, или раньше—он уже не помнил. Но звон разлетевшегося на миллион осколков стекла стал первым звуком, прорезавшим тишину. –А ты умеешь расставлять приоритеты, Чиби!–сказал неудавшийся поэт и тут же полетел на пол, больно ударившись своей хвалёной задницей. –Просто хотел лично сбросить твою самооценку с небес, бинтованый, не обольщайся. –Далеко же ты сам был от небес, раз сбрасывать пришлось в два захода, малыш Цербер! –Ага. Первый—коронный, второй—похоронный. Какие цветочки носить тебе на могилку, а, Дазай? –Чу~уя! Так и знал, что ты будешь меня навещать! –Тц. Да я просто закопаю тебя под собственным порогом, чтобы всякую нечисть отпугивал. –Ну это же как ставить сигнализацию от самого себя, Чу, неужто тебе так не хочется входить в дом, в котором нет меня? –Сейчас это, вообще-то, моё единственное желание!–Чуя уселся на ковёр возле ёлки, отринув предрассудки и начав пить прямо из горла. Хотелось бы из дазаевского, но пока что только из стеклянного зелёного горлышка бутылки. Осаму же улыбнулся ещё шире, почувствовав привычное теплое покалывание в кончиках пальцев. Провел ими по холодному полу, наслаждаясь разницей температур, и наткнулся на уцелевшую "розочку" от бокала. –Ну-ну, у тебя уши краснеют от вранья, крошка Чу,–Осаму зажал цветок зубами, аля испанский мачо, и буквально подкатил по скользкому полу к Чуе, становясь перед тем на колено.–Чего сеньора желает на самом деле?–глаза в глаза, а носы почти соприкасаются. Дазай видит, как нервно Чуя сглатывает, как дёргается кадык под черным ремешком, щёки алеют пуще прежнего, а острые зубки прикусывают нижнюю губы. Отросшая чёлка спадает на вздёрнутый носик, подчёркивая небесную синеву глаз, а едва заметная россыпь веснушек складывается в чудные узоры под отблесками прыгающих на дереве огоньков. Щеки Осаму касаются длинные холодные пальчики, оглаживая мягкую кожу, а в глазах напротив пылает пламя, рвущееся, кажется, наружу изнутри, а не наоборот. Подушечка проходится по нижней губе, и Осаму сам нервно сглатывает, заворожённый этой картиной... ...но тут бледная рука съезжает на подбородок и надавливает, угрожая раздробить зубами друга стеклянное изделие, лишив тем самым того языка. Немая сцена продолжается, только теперь её подобие вряд ли можно найти в ромкоме. Накахара даже смотрит теперь агрессивно, а Дазай послушно не отводит взгляд, полностью вверившись в руки напарника, как послушный пёс. –Желает, чтобы ты, дурень, заткнулся!–и рука покидает линию челюсти, перед этим легонько потрепав по каштановым волосам. –Желание дамы закон~ И он, о чудо, действительно замолкает. Уходит куда-то, возвращается с расчёской и садится сзади Чуи, аккуратно собирая в ладонях отросшую шевелюру рыжего. Тот бы возмутился, да только нежные ленивые касания зубчиков расчёски на удивление приятно расслабляли потяжелевшую от вина голову, так что здравый рассудок покинул юного мафиози, и пробудившиеся кошачьи инстинкты заставили закрыть глаза и подставиться под чужие ладони, чуть ли не мурлыча от удовольствия. –Чуя?–спустя пару десятков минут подал голос Осаму, шепча посапывающему напарнику на ухо из уважения к образовавшейся тишине. –Ммм? –Тебе уже не холодно? В ответ тот лишь что-то неразборчиво угукгул. –А понравилась ли тебе последняя бутылка вина? –Угу. –А в мафии тебе теперь тоже нравится работать? –Угум. –И... ты уже не так расстроен, что проводишь Рождество со мной? –Угу. –Любишь шляпы? –Угу~ –И ты гей?–пальцы едва заметно затряслись, собирая последние пряди, и Осаму закусил губу от волнения. –Угуу,–парень выдохнул, не ощутив обжигания вранья, наконец сбрасывая с сердца грузик незнания, который поселился там с самой первой встречи с напарником, и водрузил на его место надежду. –А ты натуральный рыжий? –Угу...БЛЯТЬ, ДАЗАЙ! Тот дёрнулся так, что острый конец стеклянной розочки, которую Осаму собирался вплести в рыжую косу, прошёлся по двум её прядям, оставляя в целости и сохранности лишь ту, что посередине. Пламенные локоны рассыпались по всему полу, подобно костру окружив Дазая. Но лёд голубых глаз обжигал сильнее любого огня. Накахара весь напрягся, отшатнулся и вскочил на ноги, презрительно глядя на Осаму сверху вниз. –Ты, ебаный суицидник, не имеешь права задавать мне блядские вопросы о моей сука личной жизни. Личной, понимаешь, скумбрия сушёная?! Уж тебя-то ебать не должно, с кем я, блять, сплю и с кем провожу своё время! Ты,–Чуя ткнул в грудь сидящего пальцем, но тут же отдёрнул руку, как ошпаренный,–даже коллегой мне нормальным не стал, не то, что другом, так что не лезь куда не просят хотя бы один чертов раз! Я не один из мальчиков для битья из твоей свиты, так какого же хуя ты решил поиграть и на моих чувствах, Осаму?! Подъебать меня решил? Скучно стало? Да клал я на твоё мнение, Дазай, и твою эту напускную доброжелательность! Так и знал, что не могу тебе доверять! С меня хватит, блять. Пошёл вон отсюда! Смотреть в эти мечущие молнии глаза было невыносимо. Почти физически больно. Но даже это ни в какое сравнение ни шло с адом, что разверзся внутри Дазая. Грудная клетка плавилась и крошилась под напором сердца, рвущегося на свободу. Но кипящая кровь все продолжала приливать к нему, прожигая изнутри. Каждый сантиметр его тела, каждая клеточка, горели, пылали от красной смерти, текущей по венам. Сосуды не выдерживали и лопались, заставляя органы вариться в собственном соку, а Чуя все продолжал. –Я презираю тебя, Дазай. Всем сердцем. Рыжий прикрыл глаза, рухнув на диван, а Осаму наконец получил возможность вдохнуть, сотрясаясь в безмолвном коротком приступе кашля. Нельзя дать Чуе понять, что происходит. Что его родственная душа—бездушный подонок, которого тот на дух не переносит. Дазай не для того хранил это в секрете столько времени, чтобы так палиться. Чуя ведь правильный. Ответственный. Узнает и смирится. Примет. Пожалеет. Ещё и винить себя будет за годы боли, которые он соулмейту устроил. Но Дазай так не хочет. Ведь Чуя, его лучик солнца, яркий и взбалмошный, громкий малыш Чуя заслуживает лучшего. Так пускай же тогда пребывает в счастливом неведении. С ног до головы покрытый бинтами юноша поднимается, почти не пошатнувшись, и направляется к выходу. У дверей сталкивается с Озаки, только вернувшейся с улицы и держащей корзину различных вкусностей. Вежливо кивает, успевая заприметить в корзине какую-то сушёную рыбу на палочке. О нет. –Тц! И тут эта скумбрия! Слушай, Коё,–он жестом приглашает её сесть рядом, намекая на то, что рассказ будет длинным,–знаешь, за что я так ненавижу Дазая?! Шатен буквально выбегает из кабинета, пролетая несколько этажей без остановки и забиваясь в угол в какой-то тёмной безлюдной комнате под землёй. Тело сотрясается в кашле, а изо рта с хрипами вылетает и кипящая кровь, обжигая ладони. Легче не становится, а голова уже готова взорваться от напряжения. К тому же сердце предательски начинает стучать быстрее, разгоняя алые реки боли по всему телу. Больно. Как же, блять, больно. Дазай ненавидит боль. Но он, сука, слишком любит Чую, чтобы её остановить. Образ напарника перед глазами заменяется разноцветными кругами, заполняющими всё поле зрения. Его глаза закрыты? Открыты? Не имеет значения. Осаму все равно не видит. И не слышит, перестав воспринимать грохот собственного сердца за шум. Спокойствие адской агонии. Этого он хотел? Умереть так? Медленно сгорать изнутри в каком-то пыльном подвале? Медленно. Слишком медленно. Парень безотчетно наматывает на безымянный палец рыжий волосок, прицепившийся к одежде. Останавливает приток крови и сосредотачивается на участке онемевшей плоти, жалея, что на шею этого волоска не хватит. Плывущий взгляд Дазая цепляется за какое-то богом забытое лезвие в стене. Вот оно. "Пожилым людям ведь нужно помогать, да? Чем же старуха с косой хуже них?" Парой резких движений сталь проходится по запястьям, повторяя извилистые линии вен. Багряная жидкость с паром вырывается на свободу, алым водопадом стекая на холодный бетон и потихоньку остывая. Пульсация в висках постепенно утихает, а тело перестаёт быть сплошным комком нервов, через пару минут и вовсе теряясь в пространстве. Он сидит? Лежит? Может, падает? Какая к черту разница? Может, он вообще летит. Да, именно! Летит. К свету. К тёплому, рыжеватому свету..... Свинцовые веки опускаются, и холод наконец-то окутывает всё тело. *** Просыпаться рождественским утром в больничной палате в его планы не входило. Просыпаться вообще в его планы не входило, если быть честным. Слишком светло для ада, в который он собирался. Или, быть может, он попал в рай? Его даже сам Бог встречает! Только почему этот бог спит, подмяв под голову осамовское одеяло, и слюни пускает, изредка пожёвывая при этом криво отрезанную рыжую прядь? Тело плохо слушается, но Дазай всё же садится на постель, на минуту выпадая из жизни от головной боли. Перемотанные свежими бинтами и, должно быть, зашитые руки тянутся к вискам, но одну из них ловят холодные ладони, прижимая к сухим искусанным губам. Они шевелятся какое-то время, тихо что-то нашёптывая, а затем Чуя все же поднимает на Дазая взгляд. Голубые глаза кажутся ещё ярче из-за покрасневших белков, а читающееся в них счастье и облегчение не выразить словами. Дазай не знает, что не сгорел заживо вчера только из-за тирады Чуи несколькими этажами выше, закончившейся словами:"И несмотря на все эти грёбаные выебоны я не могу его не любить!" Дазай не знает, что после этого Накахара бросился его искать, подняв на уши всех, кто остался в здании на праздник. Не знает, что именно он на руках нёс его из подвала к карете скорой помощи, а затем держал того за ослабевшую руку и бормотал извинения всю поездку, а затем и всю ночь, пока не вырубился прямо на постели напарника, прислушиваясь к тихому стуку его сердца. –Чёрт, Дазай! Не пугай так мен- нас! Труп в подвале—не самый хороший подарок на Рождество! Осаму лишь неловко усмехнулся, почесав затылок:–Да я бы всё равно воскрес, слизняк, и стал бы даже ещё божественнее~ –Божеские у тебя только швы, Дазай, а всё остальное — от лукавого. –Тц! Вот и устраивай вам представления после этого... –Представь себе, ни одного благодарного зрителя! Не говорит ли это что-то о самом представлении, как думаешь, а? –Ла~адно-ладно, я понял! Так и быть, в следующий раз прыгну из окна~ –Только минимум тринадцатый этаж, скумбрия, запомни. Чтобы чудо-доктора уж наверняка тебя обратно не собрали. –А мы бы всё равно собрали,–Огай вошёл без стука, поправив белый медицинский халат и распустив волосы из конского хвоста.–Постарайся не совершать больше таких глупостей, Дазай. Я давно предлагал тебе поговорить с психотерапевтом, пожалуйста...ты же знаешь, что нужен организации. –Ринтаро переживал за тебя, мальчик. У него до сих пор руки дрожат!–Элис выглянула из-за спины доктора, подбадривающе похлопав парня по коленке.–Мы все—семья, а из семьи не стремятся уйти во что бы то ни стало! –И даже если так,–Огай сжал пальцами переносицу, показавшись вдруг лет на десять старше,–что бы ты ни сделал, Дазай, мы всегда примем тебя обратно. –Но я всё равно обязательно тебя отпинаю, патлатый! Чтоб не повадно было! Улыбка получилась какой-то маленькой и странновато изогнутой, но абсолютно настоящей. Искренней. –А я всегда подставлюсь под удар, чтобы тебе было удобнее бить, коротышка~ –Ах ты!.. –Ой, посмотрите!–девочка указала на окно над головой Осаму, в которое ударилась одинокая веточка, лишившаяся почему-то своей снежной шапки.–Омела! Горько! –Элис, детка, так кричат на другом празднике... –Мне все равно! Им нужно поцеловаться! Скажи им, Ринтаро!!! Но тот лишь устало вздохнул, посмеиваясь и глядя на своих покрасневших подчинённых, старательно делающих вид, что всё в порядке вещей, всё так и надо. Кажется, что происходит между Дазаем и Чуей, не знают только Дазай и Чуя. –Ну что? Хочешь поцеловать мои ботинки, Рыж? –Это тебе тут не терпится лицом к капельнице прижаться, мумия! –Целу~уйтесь! Вы, оба! И они переглядываются, строя гримасы отвращения. "Ну что, слабо тебе?" "Ха! Мне-то?! Ещё чего!" ....а затем прижимаются губами друг к другу, кусая чужие до крови и до боли сжимая на затылке волосы. –Один! У Чуи горьковатые губы с удивительно приятным вкусом вина и крепкого кофе, а в уголках слышится привкус соли. Неужели там, на одеяле, расплывалась маленькая лужица слёз, а не слюны?... –Три! Волосы мягкие, шелковистые и теплые, а от грубых касаний к коже головы миниатюрный лис тихо стонет в поцелуй, сильнее сжимая губы Осаму своими острыми зубками. –Пять! Колено упирается между ног Осаму, заставляя мурашки, бегавшие по всему телу, собраться внизу живота. Вторая рука опускается на подушку, и Накахара почти ложится на Дазая, во всю хозяйничая влажным языком у того во рту. –Семь! Осаму натягивает второй рукой ремень на шее, лишая партнёра воздуха, и тот принимает условия, открыв ротик пошире и предоставив шатену право перенять инициативу. Дазай ни о чём не жалеет. Прошедшая ночь определенно того стоила. –Десять!!! ...и он бы все отдал, сколько угодно раз ее повторил, чтобы повторить это мгновенье ещё разок. Девчушка хлопает в ладоши, а парни отстраняются друг от друга, плюясь и чертыхаясь. –Тц! Гадость! –Ну-ну, не обзывай себя при детях~ –Элис, деточка, а может, и мы повторим? –Фу, Ринтаро!!!!!!!! И вся палата заливается звонким смехом. Что же, это определенно не худший способ провести Рождество.