Золотой мальчик

      Точнее, Мария Андреевна Фролова. Она работала на кухне у миллиардера Гречкина много лет. И отчего-то влиятельный бизнесмен, который мог позволить себе нанять лучших поваров из самых элитных ресторанов, с удовольствием ел обычную еду, приготовленную ее руками. По имени-отчеству никто не называл повариху. Только тетя Маша. Статная, полная, с постоянной добродушной улыбкой, она напоминала печку из старой сказки «Гуси-Лебеди». Она помнила, что у Всеволода Григорьевича проблемы с печенью и желудком, что ему нельзя острое, пересоленное, жареное. Но и паровые тефтели выходили у нее нежнейшими и вкусными, а если к ним была подлива, то можно было проглотить тарелку. О себе она никогда не рассказывала, да и кому? Все время проводила на кухне, где порой готовила и по ночам. Или отсыпалась в своей комнатке в корпусе для прислуги.       Кирилла она обожала и называла «Кирюшенька». Благодаря маленькому капризуле и малоежке, она в совершенстве овладела искусством карвинга. И подавала на стол паровозы из картошки и огурцов с колечками морковки и кустиками брокколи. Или делала котлетный кораблик на макаронное море с парусом из болгарского перца и дельфинами из помидоров. А уж цветов могла сделать множество из чего угодно – от яблок до ананасов. В праздники даже гости удивлялись тому, какие розы украшают праздничный салат, пробовали, ахали и не верили, что такое великолепие можно сделать из простой отварной свеклы. И не догадываются, что пришлось научиться, чтобы очередная няня, относя на кухню тарелки с недоеденным Кирюшей обедом, не жаловалась на то, что ребенок опять поковырял и ничего не съел. Кирилл рос капризным, мог среди ночи проснуться и потребовать какао с пенкой. Тетя Маша безропотно вставала и готовила просимое. А когда малыш заболевал, сама приносила еду и уговаривала его поесть. Ей было жаль маленького «золотого» мальчика. Она видела, что родным людям не до него. А няни, которые постоянно менялись, не давали ему никакого тепла. Возили на занятия, в бассейн, на верховую езду, на уроки живописи и английского едва ли не с года. Но никто не играл с ним, не читал на ночь сказки – максимум включали мультики перед сном. И недоласканный ребенок рос одиноким среди множества игрушек и вещей. - Ну-ка, поешь, милый, - ласково приговаривала она, гладя светлые волосы мальчугана, - давай-ка садись, покушай, сразу легче станет. И насыпала в бульон свежих поджаристых гренок и зелени. - Давай, держи ложку. Тебе покушать нужно, чтобы силы были. Тогда и болезнь поборешь. Ты же у меня молодец. После бульона она делала ему чай на травах. Липа, ромашка, немного мяты. И душистый мед на крохотном, будто игрушечном блюдечке. А когда Кирюша, разморенный теплом и сытостью, начинал дремать, она снова гладила его и приговаривала: Серые коты из-за моря шли, Из-за моря шли, сон-траву несли… Так что после бульона от тети Маши он выздоравливал быстрее, чем от лекарств, то прописывал домашний доктор Гречкиных. Постепенно Кирилл привык к тому, что к тете Маше можно заглянуть на кухню, слопать пирожок с яблоком или курагой. Дома полагалось есть в столовой, демонстрируя все навыки хорошего тона. От этого у Кирилла портился аппетит, и он порой вставал из-за стола, ни к чему не притронувшись. Отец хмурил брови и брезгливо поджимал губы. На кухню ходить запрещалось, так же, как и «дружить» со слугами. Но Всеволод Григорьевич порой уезжал, и тогда Кирилл ел только на кухне под присмотром тети Маши. - Ну вот, хоть щечки появились, - умилялась она, сложив полные руки на необъятной груди. Однажды Кирилл вернулся с Бали, где провел целый месяц. И по привычке примчался на кухню. Но, вместо тети Маши увидел моложавого мужчину в новеньком переднике. - Добрый вечер. Я – Евгений, повар из ресторана «Мезонин». Вы что-нибудь желаете заказать на вечер? - Кофе сварите, - буркнул Кирилл. - Какой вы желаете? Мокко, Латте, Американо? - Без разницы. Кофе показался противным и невкусным. Хотя был сварен по всем канонам. Кирилл не стал засиживаться дома. На Крестовском собрались приятели. Можно погонять. Но на душе было паршиво. «Опомнись, она всего лишь прислуга», - повторял он сам себе. «Она была единственной, кто любил тебя. Не за деньги отца. Просто за то, что ты есть», - отвечал внутренний голос.