Дыхание вечного лета

— Серый… Се-е-еры-ы-ый, — шепчет Олег на ухо Сереже, который только поудобнее устраивается в его объятьях и так и не открывает глаза. — Серый! — уже более возмущенно повышает голос, как следует встряхнув Разумовского. Тот недовольно возится и послушно разлепляет веки. — Ты чего, реально вздумал спать, а?! Это же последняя ночь! Королевская ночь! — А ты откуда про нее знаешь? — Разумовский зевает, с трудом повернувшись лицом к Олегу. Они еле-еле умещаются на этой койке вдвоем — Волкову постоянно кажется, что он непременно упадет с кровати, поэтому приходится покрепче цепляться за Сережу. Честное слово, нужно было выпросить у Зайцевой комнату с двумя кроватями. Или попросить Диму выселиться из комнаты хотя бы на одну ночь. — И, между прочим, мы не только спали… вернее, не только в том смысле. Олег улыбается, целует Сережу в лоб, по которому чуть ведет своим носом. — Пойдем мазать пастой девчонок. — А потом? — Потом полюбуемся рассветом на крыше. Или можем успеть еще полюбоваться на звезды, пока не рассвело. — Звучит отлично. — Сережа вновь зевает, принимает сидячее положение, потягивается и чего-то ждет. — Ты… иди пока вперед, ладно? Мне нужно сделать кое-что. Я почти об этом забыл. — Хорошо. — Олег чуть хмурится, наблюдая, как Разумовский ворочается и достает из тумбочки свой блокнот. «Что рисует?» — Я быстро… Серый, — вновь зовет сонного Сережу, — можно тебя кое о чем попросить? — Что такое? — Хочу подарить тебе эту футболку. — Олег кивает, когда Разумовский вопросительно указывает на свою грудь— черная футболка с принтом Нирваны бесформенно покрывает его усталое тело. — Можешь забрать ее себе. На память. — Правда? — Сережа сияет ярче луны за окном. — А ты… ты тогда можешь забрать Гарри Поттера! Да! Того самого, из-за которого все началось… Сердце Волкова сжимается, когда он вспоминает «Дары Смерти». «Он правда мне их отдаст? На память?» недоверчиво спрашивает себя самого, задержавшись в дверях. — В общем, я быстро, — шепчет он, осторожно кивнув. — Одна нога там, другая — здесь. Он хватается за ручку двери, чтобы прикрыть ее, но едва ли не матерится прямо сейчас, когда оказывается, что она вся уже измазана пастой. Пальцы тут же начинают липнуть друг к другу и обдаются мятной прохладой, пока Волков пытается смыть с себя эту чью-то явно удавшуюся шутку. «Юлька? Игнат? Может, Игорь?» гадает он, тихо выползая в темный коридор. В любом случае, он начнет свою месть с Димы, чья комната находится по соседству… Тюбик пасты почти заканчивается под конец путешествия. Добрая часть уходит на беззаботно спящего Дубина, еще половина — на пустую кровать Пчелкиной, тоже вышедшей на охоту, а остатки расходуются на дверные ручки: в таком случае тот, кто сделал ту пакость самому Олегу, уж точно получит по заслугам. Возвращается в комнату Волков довольный-предовольный, надеясь, что никто не успел набедокурить в его комнате, ведь в ней был Сережа… Когда Олег включает фонарик, Разумовский лежит на кровати в обнимку с блокнотом, и с его стороны слышится характерный храп. Олег не может не улыбнуться, пока подходит к нему, нависает сверху и разглядывает его умиротворенное лицо. На голом боку Сережи красуется вырисованный пастой смайлик, оставленный таинственным неизвестным, и Волков тщательно стирает его бережными движениями рук, чтобы не разбудить усталого Разумовского. «Что ж… звезды и рассвет подождут», думает он, осторожно укладываясь рядом и обнимая спящего парня. «Да какие звезды и рассветы мне нужны, когда рядом есть он…» Пальцы натыкаются на шуршащие листы бумаги, после чего любопытство берет верх: мысленно извинившись перед Сережей, Олег выуживает блокнот из его рук и светит на него фонариком, с изумлением глядя на свое лицо. Портрет, безусловно красивый, и очень точный — теперь в нем нет фантазии вроде сеттинга Гарри Поттера, на бумаге красуется самый настоящий Олег со своей озорной улыбкой и искорками в темных глазах, влюбленным взглядом смотрящих прямо в «камеру»… «На память себе оставил», понимает Волков, кивнув. Сейчас боль затупляется кроткой нежностью, расцветающей в животе. «Любимый художник…»

***

Колесики чемодана с противным звуком цепляются за вымощенную желтыми кирпичами дорогу, ведущую прямиком к автобусам. Олег, тащащий не только свой чемодан, но еще и помогающий нести вещи Сереже, смахивает крупные капли пота со лба и продолжает путь. Ощущения такие странные — повсюду вновь галдят дети, солнце вновь слепит глаза, воздух вновь пропитан запахом бензина и автобуса, отчего обманутое сердце сладко сжимается: создается ложное чувство, будто он только-только приехал в этот лагерь, а не собирается из него уезжать. — Сюда! Те, кого родители будут забирать у Площади Восстания, идут сюда! — бойко кричит Исаева, взмахивая руками. Вокруг нее толпится добрая половина всех ребят, желающих разобраться, куда сдавать свой багаж. — Автобус, который едет в Петергоф — второй справа! Олег хмурится, пытаясь припомнить далекий-далекий приезд. Двадцать один день назад он очутился здесь… может, поэтому это место стало таким родным? Говорят, за три недели вырабатывается привычка, человек привыкает к какому-то действию, месту проживания, вещи… — Ты откуда приехал? — тихо спрашивает он у Сережи, шагающего рядом. Разумовский вздрагивает, явно отвлекшись от каких-то своих мыслей, морщится, покрепче обвивает левую руку Волкова своими ладонями и качает головой. Когда они подходят к вожатым, сигарета из его пальцев летит в траву и как следует прижимается подошвой ботинок. — Неважно. Я… хочу поехать с тобой. Поездка все равно долгая, а так мы проведем время вместе… — Но ты… ты хотя бы из Питера сюда попал? — Олег хитрит, осторожно пытаясь вывести Сережу на нужную тему, и тот, кажется, этого не замечает. — Конечно. Все дороги ведут в Питер. — Он грустно улыбается. — Все автобусы едут туда… а вот из него… — Разумовский! — торжественно объявляет Зайцева издалека, довольно агрессивно помахав руками. — Разумовский! — повторяет она, когда удивленные парни подбираются к ней ближе, едва ли пробравшись через толпу орущих детей, которые боятся потеряться и не уехать отсюда. — За тобой приехали. — Чего? — хором восклицают Сережа и Олег, чуть ли не одновременно фыркнув. Вожатая окидывает их придирчивым взглядом, поджимает губы и просто указывает в сторону. Волков следит взглядом за направлением ее руки и слегка глуповато уставляется на черную, довольно новую машину. Сначала не верит — улыбается глупой шутке, что плавно перетекает в гнев на Зайцеву: «Экая врушка, решила пошутить так напоследок и думает, что мы ей поверим?» — думает Олег, ища помощь на лице Сережи, но тот стоит бледный, испуганный, ужаснувшийся и явно узнавший эту машину. Олег не понимает, почему от осознания, что Разумовский знаком с этим автомобилем, становится как-то… больно? Он ничего не знал о прошлом Сережи, а теперь оказывается, что его родители богаты настолько, что могут позволить себе целый автомобиль… «Но почему у него тогда не было телефона? Почему он никогда не говорил о семье? Почему мне казалось, что у него самого нет ни гроша в кармане?» отчаянно думает Волков, продолжая глядеть на бледного Сережу. «Неужели он не чудной гений, взращенный улицами, а просто тайный мажор, у которого есть доступ ко всем благам человечества?» В сердце колет черная ревность, которую Олег пытается как можно скорее унять. Он не должен завидовать, не должен, не должен… ну почему, почему Сережа ни слова ему не сказал? Неужели не хотел? Неужели у него на самом деле столько возможностей приезжать в скромный детдом Олега, которыми он просто не хочет пользоваться? — Уже пятнадцать минут ждут, — слегка злорадно подтверждает Зайцева. — Говорят, что вы куда-то опаздываете. «На какой-нибудь светский прием в доме олигарха», мрачно отмечает Олег, скривив губы. Ему непривычно понимать, что он, ненавидевший, когда люди судят о человеке по его материальному состоянию, сейчас делает то же самое. Разумовский не кажется ему совершенно другим человеком, но… что-то будто в нем поменялось. Неуловимо, но заметно. — Я… я не пойду! — внезапно заявляет Сережа и пятится назад. Олег моргает, смотрит на парня, качающего рыжей головой и чуть не споткнувшегося о свой же чемодан. — Я совсем забыл… совсем забыл об этой дурацкой олимпиаде… Летние конкурсы, чтобы набрать портфолио для МГУ, будь они прокляты, — объясняет то ли себе, то ли Зайцевой, то ли все-таки Олегу. — Причем такие нужные, интересные… нельзя пропускать… — Так не пропускай. — Олег удивляется тому, как спокойно звучит его голос. — Иди, Сереж. Тебе пора. Разумовский глядит на него с таким возмущением, будто Волков сейчас очень серьезно его предал, ищет поддержки в его черных глазах, но только еще больше пугается и становится беспомощным. Словно напоминание, что время поджимает, раздается гудок той самой черной машины. «Олимпиада, конкурс… кто знает, правда ли это? Да и неважно», качает головой Олег, стараясь не смотреть на Сережу. Сил понимать происходящее уже не осталось. — Я… я поеду с тобой, — не очень уверенно протягивает Сережа, с печалью глядя, как Олег отдает ему исцарапанный грязный чемодан. — На автобусе… это не так уж и важно, не важнее тебя… я же просто забыл… — Серый, пожалуйста, уезжай. Этот конкурс важен для тебя. Твое будущее важно для тебя. Ты должен там быть, — чеканит словно механический робот в человеческой оболочке. — Ну почему он выпал именно на сегодня. — Шея Сережи покрывается красными пятнами, смещающимися к щекам и мокрым глазам. — Почему конкурс именно сегодня, именно с утра… почему все вокруг так старается нас с тобой разлучить… «Может, потому что ты был прав… то, что наши жизненные пути сплелись однажды, не значит, что мы будем вместе навечно», хочет злобно выговорить Волков, но не может — голос вдруг подводит его, и с губ срывается непонятный стон боли. — Поезжай… пожалуйста, — все-таки выговаривает он. — Тебе пора. Сережа смотрит на машину, на Олега, снова на машину и буквально разрывается от разнообразнейших мыслей и чувств. «Пора, пора… нам всем пора», эхом отдается в затылке Волкова тупой болью, когда Разумовский крепко обнимает его в последний раз. Руки не могут не обвиться вокруг Сережи в ответ, крепко, сильно, до хруста сжимая рыжее недоразумение, которое, кажется, может поместиться в ладошках — настолько маленьким и беззащитным кажется сейчас Разумовский… И так тяжело осознавать, что Олег больше не сможет быть рядом, не сможет прийти на помощь, если понадобится… Губы сталкиваются очень внезапно, резко, и поцелуй кажется таким пламенно-горячим, будто вокруг нет никого вовсе. Подавленный кашель Зайцевой слышен где-то вдалеке — сейчас они совсем одни, окутанные теплым дыханием вечного лета, убаюкивающего их своими запахами кошеной травы, нагретой под солнцем речки, сорванного букета лютиков и большой-большой любви, расцветшей в плодородной почве… Послевкусие соленой прохладой остается на губах, когда их время неумолимо подходит к концу. Сережа плачет. Олег молчит и смотрит, как неясный мужской силуэт подхватывает чемодан Разумовского, кладет его в багажник, потом и самого Сережу ведет к черной машине и приглашает его сесть. Жалостливый взгляд голубых-голубых глаз… Потом Волков вроде как на секунду прикрывает веки, практически сразу их открывает — и никого не видит. Ни Сережи, ни машины, ни ее водителя… Сплошная пустота. Будто там ничего и не было никогда. И точно такая же дыра ощущается где-то под ребрами. Все летние деньки две тысячи седьмого года неизбежно проходят и заканчиваются. Олег тускло смотрит, как Дима машет грустному Игорю из окна автобуса, отъезжающего в сторону, как Юля трижды уверяется, что Лера записала ее номер, как саму Макарову увозят ее родители, как Игнат загадочно садится в машину к мужчинам в черных очках, очень напоминающих мафию… все происходит где-то за плотной стеной, за белой шторой в кинотеатре, прямо на экране, как в каком-то фильме, и почему-то на это кино сейчас так плевать… Олег по-настоящему плачет уже в автобусе, когда смотрит через заднее стекло на удаляющиеся ворота с неказистой вывеской «Радуга», чьи крупные разноцветные буквы со временем стали совсем блеклыми — просто уже нет сил сдерживаться. Хочется натурально завыть во весь голос, захлебнуться, удавиться собственными слезами, но сил остается лишь на то, чтобы закрыть лицо ладонями и спрятаться от всего мира за своими руками. Олег плачет и плачет, наконец-то позволяя своей слабости выйти наружу и обнажить его настоящую натуру… Почему он не побежал за ним? Почему не остановил? Почему не догнал машину? Почему позволил уйти? Почему позволил расставанию случиться? Олег не думает — мысли сами кружат его в своем водовороте и отпускают по течению, накрывая новым штормом. Очень скоро наступит штиль, но сейчас ему предстоит пережить самую настоящую бурю воспоминаний. И он тонет в них — без шанса на спасение и с вероятностью всплыть на поверхность только холодным трупом. Воспоминания — вот и все, что у него остается. Нет никаких фотографий, рисунков — только четкие картины в голове, на которых со временем появится пыль. Не суждено уже сбыться никаким мечтам. И тому фанфику Юли Пчелкиной, где все закончилось хорошо, уже тоже сбыться не суждено. Наверное, в этом и есть отличие сказки, фэнтезийного Гарри Поттера, уютно лежащего в рюкзаке, который Олег крепко прижимает к груди, от реальной жизни — в настоящем мире все далеко не так радужно, как бы сильно этого не хотелось. Дорога кажется долгой-долгой и в то же время протекает слишком быстро; кажется, они стояли в какой-то мертвой пробке без шансов двинуться ближайшие пару часов из-за аварии впереди и плохой погоды, потом еле-еле ехали в сторону Петербурга… Олег не помнит. Пейзаж за окном превращается в размытые зеленые линии, надоедая своим серым однообразием. Создается ощущение, будто жизнь лишилась своих красок и теперь кажется блеклой, унылой, неинтересной… — Выходим, — четко произносит ему на ухо вожатый младших отрядов, щелкнув пальцами перед лицом Волкова. Олег моргает, обнаружив, что автобус совсем опустел и только он сам до сих пор в нем сидит. Улица встречает его душным воздухом, новой порцией криков и огромным количеством взрослых — Волков даже теряется, наблюдая, как родители попеременно встречают и увозят детей с площади. Вожатые суетятся, пытаясь ответить на все вопросы и проводить всех ребят, отчего Олегу становится совсем тоскливо: он кое-как заставляет себя подойти к Зайцевой, а не сбежать тайком ото всех, и буркнуть: — Я поеду на метро. Один. Вожатая окидывает его придирчивым взглядом, и Волков проделывает то же самое своими опухшими от слез глазами — Зайцева и правда необычно сияет, кажется такой свободной, пусть сейчас ее волосы ради приличия заплетены в нетугие косички… — Да, точно, — согласно проговаривает она, — у тебя нет… гм, опекунов, которые могли бы тебя забрать. Вот Сережку… да. — Олег хмурится, не понимая, почему она вспоминала Разумовского, а от мысли, что она напоследок хочет поиздеваться, становится тошно. — Тогда я свяжусь с твоим детдомом через два часа и уточню, что ты доехал до него в целости и сохранности. — Ну да, а то вдруг меня похитит по дороге маньяк в маске зайца, верно? — язвит Волков и кривится. — А теперь рядом не будет тех, кто сможет меня спасти. Зайцева смотрит на него очень странно, будто бы с какой-то жалостью, но ничего не говорит. Олег отворачивается от нее и грустно думает, что, по крайней мере, вожатая действительно будет свободна и счастлива. Сил прощаться снова с остальными ребятами нет, поэтому Волков уходит тихо и бесшумно, как планировал изначально. Станции питерского метро сменяются одна за другой, а постукивание и скрип поезда прерывает нерадостные мысли «а что, если я прямо сейчас убегу?». Ведь правда, и что его держит? Надежда поступить на тренера в престижный институт благодаря своим спортивным навыкам? Смешно. Так только в Америке бывает. Ему максимум светит армия… Когда Олег бредет по улице в сторону детдома, он даже радуется, что голова, разрывавшаяся после бесконечного плача, немного проясняется и позволяет подумать о будущем. Оно все же есть — может, не такое радужное и приятное, но все еще существующее в теории. «Скоро все должно наладиться», пробует утешить себя, отыскав глазами родное здание. «Будет полегче…» Во дворе снуют дети, выведенные на прогулку, потому что сразу после дождя начинает светить солнце, и их так много, что Олег и не сразу уверяется в нужном местоположении. Потихоньку начинает доходить суть происходящего — он так редко бывал в детдоме в последнее время из-за постоянных спортивных мероприятий, спортивных сборов и ночевок у друзей, что даже подзабыл, какое количество детей приходится на такое маленькое тесное и старое здание. «Говорили, в Радуге, бывает, вшестером селят, а тут по десять человек на комнату», грустно вспоминает Волков, пытаясь отыскать взглядом воспитательницу. Поиски то и дело прерываются бесконечными разговорами детей и подростков вокруг. — А потом я ему ка-а-ак врезал! И вот так у директора оказался. Чуть не отстранили… — Ну, Машк, послушай, это я так симпатию проверял, за косички дергая… — Поварешкин! — Среди этого гула Олег улавливает голос воспитательницы и на слух двигается в его сторону, огибая детей. — Сколько раз говорила, не трогай младшеньких! А ты чего тут расселся? — Ты хотя бы ради приличия не кури при детях! — Хочу — и курю! Олег останавливается, чуть не споткнувшись о свои ноги. Да ладно, у него уже и глюки начались? С ума сойти. — Мы из-за этих чертовых пробок никуда не попали! Никуда! А ведь у меня была возможность подольше побыть с ним, понимаете? Все из-за вас! Нет, у него же не такая богатая фантазия, чтобы это выдумать? — Теперь у меня нет ни конкурса, ни его! Никого и ничего нет! Да пошло оно все на… Взгляд ползет по макушкам ребят чересчур медленно, ищет нужный цвет, нужный оттенок волос, напоминающий смесь бронзы и имбиря; губы подрагивают, а легкие перестают получать кислород, когда глаза смотрят на знакомую черную машину… Сережа стоит в двадцати метрах от него, сжимает двумя пальцами сигарету, прижимает к себе смятый рисунок свободной рукой, затягивается каждые десять секунд и злобно смотрит на хладнокровного мужчину, который забрал его из лагеря. В той же футболке, украденной у Олега. С тем же макияжем и неаккуратным пучком рыжих волос. С тем же потрепанным старым чемоданом. Будто они и не расставались несколько часов назад. Олегу кажется, что земля уходит из-под ног от непонимания происходящего. Потом сердце делает острый удар и начинает скакать с удвоенной силой, а ноги сами несут его вперед, увеличивая скорость. Разумовский, стоящий к нему боком, словно тоже чувствует нечто странное, поэтому поворачивается и встречается с Олегом глазами, которые расширяются то ли от испуга, то ли от недоверия… А потом бежит. Бежит навстречу, отбросив ядовитую сигарету куда-то в сторону и наплевав на нее, мужчину и свои вещи, просто бежит, не отрывая взгляда от Олега, бежит, преодолевая расстояние между ними за считанные секунды… Волков задыхается, несется вперед, стремительно сокращает дистанцию и едва ли не сбивает встречных подростков с ног… Когда они влетают друг в друга, Олегу кажется, что руки Сережи фантомные и невесомые, будто и не ощущаются вовсе, будто он ненастоящий, фальшивый, выдуманный, но потом эти самые руки так крепко стискивают его, что он забывает обо всем. Как он тут очутился? Что он тут делает? Почему тут находится? Что происходит? Да разве это важно? Ведь Разумовский, задыхающийся в его объятьях, такой реальный, настоящий до невозможности. Ведь это его Сережа. Прямо здесь. Сейчас. Олег чувствует, что по щекам вновь текут слезы, но теперь из него сочится непонимание и светлая радость. Нос зарывается в пропахшие никотином волосы, пальцы вцепляются в черную футболку с принтом Нирваны, ноги подкашиваются, они вдвоем падают, валятся на мягкую траву, так и не отпускают друг друга… — Олеж, господи, Олежа-а-а, — воет Разумовский ему в плечо, — ты здесь, хвала небесам, ты здесь, ты со мной, ты… ты чего здесь забыл?! — Он отрывается так поспешно, что Волков не успевает незаметно стереть мокрые дорожки с лица и теперь с заплаканными красными глазами изумленно уставляется на Сережу, внезапно недобро встряхнувшего его прямо за футболку. — Ты чего здесь делаешь?! — А ты чего?! — машинально кричит в ответ, подавившись своим же потрясением. — Ты же уехал со своими родителями на дурацкую олимпиаду! — Какими еще родителями? — Сережа вновь его встряхивает. — Что ты несешь? Нет у меня родителей! — У меня тоже! — рявкает Олег и замолкает. — Зачем ты сюда приехал? Оба дышат порывисто, сбивчиво и сильно, бесполезно пытаясь восстановить свое дыхание, пока до них доходит суть происходящего. — Я… я тут… — Сережа пытается договорить свою фразу очень хрипло и ломано, — я тут как бы… живу? — Так я… тоже, — как-то тупо выдавливает Волков, хлопнув ресницами. — Я что-то ничего не понимаю. Они сидят напротив друг друга, вцепившись в одежду и траву, замерев в неудобной позиции на жесткой земле и чувствуя головокружение от всего происходящего. Мыслей очень много, чувств — еще больше, и от их сочетания Олег готов взорваться, но только если Сережа сделает это вместе с ним. Природа, дети, воспитательница, детдом — все это отходит на задний план, потому что мир сужается до рыжего счастливого Разумовского в паре сантиметрах от него. — Ты давно… тут? — одними губами произносит Олег, качая головой. Разумовский так же в ступоре кивает и протирает глаза. — Ну да… с пяти лет, потому что моя мама, она… а ты? — С самого рождения, — все еще недоуменно отвечает, прикладывая пальцы к вискам. — Но это… это невозможно… ты шутишь, да? — Он начинает сердиться. — Опять издеваешься? Я тебе не верю! Я тебе… И тут в голове что-то щелкает — сундучок с нужными воспоминаниями распахивается, уступая им дорогу, чтобы наконец-то прояснить ситуацию. — Стой-стой-стой! — Волков машет руками, будто просит тайм-аут. — Это получается… Стрелков на допросе именно об этом говорил? О нашем совместном прошлом! О том, что мы из одного детдома! Господи, — хватается за голову, — мы реально тут… все это время были вместе? — И Пчелкина! — в ужасе подхватывает Сережа, неожиданно оказавшись на бедрах Олега. — Она говорила, что знает что-то о нашем прошлом! Она все знает! Она знала, и Лера знала, они обе знали, что мы не просто живем рядом, а… а… а-а-а! — Но потом они на нас обиделись и решили ничего не говорить! — ахает Волков, машинально подтянув Разумовского к себе поближе. — Ну Юлька! Ну дела! Ну они… но как мы… да это же невозможно! — взрывается он, застонав. — Неужели я тебя никогда здесь не видел? Да ни за что не поверю! Ни за что! Это бред! Бред собачий! Да и спортивные соревнования я выиграл! Я! Не ты! — Так я выиграл олимпиаду, идиот! — Сережа скрещивает руки на груди, а потом на его лице появляется озарение. — Так я же… я же всегда на олимпиадах и конкурсах пропадаю! И на шахматных соревнованиях! Или за учебой! Я тут практически всегда последние пять лет отсутствую! — А я… а я на спортивных мероприятиях! — Волков во все глаза смотрит на Разумовского, не в силах осознать, что это происходит наяву. Это сон. Сон, верно? — Неужели мы… реально пересекались здесь раньше и не видели этого? Сережа только покрепче вцепляется в Олега с таким страхом в глазах, будто тоже боится, что он ненастоящий. — Но тогда получается… Олеж, тогда получается, что ты… Это всегда был ты! — вдруг жалобно-скрипуче выдавливает он, блеснув голубыми глазами. — Этот мальчик, которого я помню, который уже спас меня от гомофобов… там, в лагере, ты сделал это снова, и я подумал, что это был ты, но не совсем был уверен… но это ты! — Сережа вновь обнимает его. — Это всегда был ты, боже мой… Олег вспоминает, как сам пытался вспомнить кого-нибудь рыжего в детдоме, пока был в лагере. И ему это почти удалось, но он сбился в самый неподходящий момент, поэтому не успел зайти в закоулки своей памяти и дойти до шестилетнего возраста. Темный вечер. Шестилетний Олег, видящий, как какие-то парни издеваются над маленьким мальчиком. Пятилетний рыжий Сережа, не сумевший дать им отпор и нуждающийся в помощи. — Это был я. — Он соглашается с этим так уверенно, потому что совсем не сомневается в этом факте. Чувствует, как глубоко они связаны на самом деле. Это никогда не был просто лагерь, просто переплетение на три недели их судеб, которые потом станут параллельными линиями. Это всегда была их вечность на двоих. И плевать сейчас на улюлюкающих детей вокруг, плевать на детдом и воспитательницу вместе с тем хмурым мужиком, плевать на все, что происходило в лагере — Сережа был с ним и до этого. Просто они, идиоты, об этом не знали. — Значит, после стольких лет? — Разумовский недоговаривает фразу, горько улыбнувшись, потирается носом о мокрую щеку Олега и сцепляет пальцы в замке за шеей Волкова, запирая его в кольце своих рук. Олег смотрит в небо и солнечно улыбается — где-то вдалеке ему мерещится семицветная радуга. Яркая-яркая. Блестящая. Появляющаяся после сочетания ненастной погоды и первых лучей солнца. И так хорошо на душе, так свежо и радостно, что лето теперь будет бесконечным, что будущее у них все-таки есть, что жизнь продолжается, отчего Волков смеется — и Сережа, тоже едва ли веря в их вечное счастье, смеется вслед за ним, пока Олег наконец-то приникает к губам, которые и не подумает отпустить в ближайшее время, тихо шепча то, в чем уже отныне не будет сомневаться: — Всегда.