Дыхание вечного лета

Сережа осторожно огибает завалы одежды, лежащей на полу, перешагивает разбросанные по всей комнате туфли и едва ли не спотыкается о шуршащий пакет, но вовремя удерживается на ногах и смотрит на Юлю, хаотично пытающуюся попрыгать на чемодане, чтобы все в нем уместить. — Поможешь мне? — бросает Пчелкина через плечо, даже не окинув Разумовского взглядом, но явно понимая, кто здесь находится. Сережа, помявшись, нерешительно кивает и опускается на колени. Последний день в лагере наполнен особенной атмосферой постоянной паники — все дети собирают свои вещи, чтобы завтра отправиться по домам, что непременно рождает хаос. Кто-то успел потерять что-то важное, кто-то просто, как Юля, не может уместить все в свой чемодан, а кто-то просто ленится и думает, что успеет собрать все завтра… — Моих вещей будто бы стало в два раза больше! И это если не брать в расчет запрещенку! — жалуется Юля, положив ладони Сережи сверху чемодана. — Надави на него, вот так… Запрещенку мы все должны успеть съесть в тихий час, ясно? Отпразднуем последний день Ордена Дружбы, так сказать. Орден Дружбы… Уголки губ Сережи опускаются вниз, и в очередной раз возникает резкое желание закурить. «Существовал ли этот Орден когда-либо?» спрашивает он себя. «По-настоящему дорог мне был только Олег, Игорь и Дима были хорошими товарищами, Игнат — забавным шутником, а вот Юля…» Он мрачнеет. — Юль? — зовет девушку, когда та буквально встает на чемодан, пытаясь придавить его крышку сверху. — Можно задать честный вопрос? — Конечно! Ты только попытайся молнию потянуть чуть-чуть на себя, ладно? — Юля изображает щепотку, потирая пальцы друг о друга, когда вновь пытается попрыгать на своем чемодане. — Он вот-вот закроется… я чувствую… — Насколько хорошо ты общаешься с Зайцевой? Вжух! Молния застегивается почти до конца и лишь слегка заедает, когда Юля перестает прыгать на своих вещах. Она соскальзывает вниз, нервно приглаживает волосы. — А что? — Просто думаю, что она не смогла бы следить за нами сутками напролет и уж тем более не могла знать обо всех наших планах. А вот девушка в том же отряде, которую мы считаем подругой… да, она могла бы все ей рассказывать. Разумовский молчит, давая время и себе, и ей, чтобы осмыслить сказанное. Юля замирает на пару мгновений, но затем ее пальцы резво подцепляют молнию и застегивают ее до упора. — Я не сразу это понял, — честно признается Сережа, наблюдая за ее действиями. — Ни о Зайцевой, ни о тебе. В моей голове, — крутит ладонью у рыжих волос, — пронеслась шальная мысль, когда мы впервые собрались всем Орденом, чтобы обсудить происходящее, а ты сказала что-то вроде «думаете, это Цветков? занятно». Ты никогда не подтверждала, что это он, но и не думала опровергать. Пчелкина жмет плечами, поднимается, собирает вещи, разбросанные на полу, а Сережа продолжает сидеть на корточках, глядя на нее снизу вверх. — Это так странно… Ты же знаешь все обо всех — ни для кого этот факт не является секретом. Так что, разумеется, ты знала, что Цветков, пусть и является гадом, не имеет к маньяку никакого отношения. Ты знала также то, что он чуть ли не заставил Зайцеву согласиться на помолвку, знала, что она мечтает от него избавиться… почему молчала? — Его голос чуть срывается от непонимания. — Ну почему? Мы бы все равно рано или поздно догадались. — Нет, не догадались бы. — Пчелкина звучит серьезно, когда вновь подходит к чемодану и принимается запихивать обувь через тонкую щелку в молнии. Она все еще не смотрит на Разумовского и продолжает выглядеть так, будто ведет оживленную беседу с давним знакомым о какой-то несусветной чуши. — Вернее, мне так казалось, когда дело коснулось Леры… Ты бы знал, как я тогда хотела вам все рассказать. Передумала. Зайцева пообещала больше никого не трогать. Сережа смотрит на нее с непонятной болью во взгляде. Вот сидит перед ним девушка, прекрасная, живая, но со спокойным лицом говорит о предательстве… и Разумовский бы наплевал на это, если бы дело не коснулось Олега. — Цветков получил то, что заслужил, а его прекрасная невеста стала свободной. — Тщательно запаковывая чемодан, Пчелкина размеренно и неторопливо выговаривает каждое слово. — И… знаешь, я ведь долго не верила, что это делает Зайцева. Пока не увидела, как она тащит Шурика в лес, через окно. Говорю, чтоб ты не думал, что у нас какое-то женское общество психопаток, изначально спланировавших это все. Она впервые поднимает свой взгляд и с легкой улыбкой смотрит на Сережу. Тот глядит в ответ и абсолютно не понимает, что должен сделать. — Я видела, какой она была в прошлом году. Прекрасная, любящая эту жизнь, детей, лагерь… Цветков ее сломал. А женская солидарность не позволила мне ее сдать в ваши руки. Уж извини. — Она вновь жмет одним плечом и закрывает чемодан. — Мне правда жаль, что все так вышло. — Я тебе не верю. — Имеешь право, — соглашается она, потягиваясь и медленно поднимаясь на ноги. — Хотя я умею бывать настоящей. Лера подтвердит. Сережа кривится, не желая слышать такие подробности ее личной жизни. В груди становится как-то пусто и тоскливо. — Спасибо за помощь! — Юля хлопает в ладоши, прижимает руки к груди, с благодарностью глядя на Разумовского, которому она почему-то в этот миг кажется совершенно глубоко несчастной. Вот мелькает в ее глазах что-то такое, показывающее душевные переживания, терзания по поводу выбора, который ей пришлось сделать — друзья или чувство справедливости. — Ну что, теперь ты пойдешь собирать свои вещи и расскажешь обо всем остальным? Нотки в голосе обиженные, досадные и очень-очень мокрые. Сережа смотрит на закрытый чемодан, а руки сами хлопают по карманам в поиске сигареты. — Не расскажу… Олег бы очень расстроился, если бы узнал всю правду, — тихо произносит он, тоже поднимаясь с пола. — А ты ему… скажем так, очень-очень нравишься. — Ты тоже, — не остается в долгу Пчелкина и складывает руки на груди. — Но совсем иначе. Знаешь, — чуть медлит, — ты все-таки парень умный, и я тебя недооценила. За это мне хочется, скажем так, тебя отблагодарить и рассказать то, о чем ты должен знать. — Не стоит. — Сережа оборачивается уже в дверях и кисло улыбается, с жалостью взглянув на девушку. — Правда. Я же все равно об этом узнаю, если придется. А тебе… тебе я, в отличие от Олега, никогда и не доверял. Уже в коридоре острая нехватка никотина в легких буквально начинает его душить, поэтому дрожащие пальцы вытягивают сигарету из смятой пачки, чтобы Сережа наконец-то с наслаждением затянулся прямо в жилом доме, почему-то совершенно не беспокоясь, что его могут увидеть вожатые. Солнце нещадно бьет по глазам через окно, и Разумовский жмурится, чувствуя, как сигаретный смог обволакивает все внутренности. Если бы он знал, почему это действует так успокаивающе, может, попробовал бы заменить эту пагубную привычку на источник расслабления, но сейчас остается лишь вновь делать глубокую затяжку, прикрыв глаза… Рядом раздается сухой кашель — разлепив веки, Сережа косится на Олега, отмахивающегося от дыма, и машинально хочет спрятать сигарету, как привык делать это раньше. — Кто тут… ты что, куришь? — Волков удивленно упирает руки в бока и недоверчиво глядит на рот Разумовского, с губ которого срываются мелкие струйки дыма. Ах да, он же никогда не рассказывал Олегу об этой странной привычке, приобретенной чуть ли не в десять лет. — Не знал… ты в курсе, что это вредно? — Да что ты? — едко огрызается Сережа и тут же чувствует себя неуютно от того, что накричал на Олега. Поспешная затяжка помогает в очередной раз прийти в себя. — Может, поэтому я и курю, — невнятно бормочет себе под нос, передернув плечами. — Тебе помочь собрать чемодан? — осторожно интересуется Волков, видимо, осознав, что Разумовский пребывает в не очень хорошем настроении. В голове что-то щелкает, спускается ниже и бьет под дых — Сережа кривится словно от зубной боли, осознав, что прятать мысли о завтрашнем отъезде у него получается все хуже и хуже. — Сам справлюсь, — сухо отрезает он, смахивает пепел куда-то на пол и спешит в свою комнату. Нет сил ни с кем говорить, да и слов нет, чтобы описать всю ядовитую злость, разъедающую изнутри все остальные чувства. Когда Разумовский отрывистыми резкими движениями закидывает свои вещи в чемодан, появляется непреодолимое желание заорать во весь голос или кому-то врезать, настолько неудержимой и всепоглощающей является его боль. Завтра будет конец, завтра наступит эндгейм, закончится партия, достигнет финиша их нелегкая трехнедельная дорога в этом лагере — а потом Сережа пропадет… Разумовский хватает первое, что попадается в руку, и хочет кинуть это об стену, но замирает, осознавая, что крепко сжимает своими тонкими пальцами изрисованный блокнот. Рисование — вот еще одна его страсть, позволяющая расслабиться и даже забыться на какое-то время. Мягкие подушечки перелистывают полупрозрачные страницы, гладят пейзаж реки, который он нарисовал, пока Олег купался в ней, проходятся по неровным зубчикам бумаги, оставшимся, когда Сережа вырвал лист с портретом Олега, пробегаются вдоль наброска маньяка в страшной маске зайца… «Будет, что вспоминать», с грустной улыбкой думает Разумовский, внезапно осознав, что картины — единственный способ запечатлеть происходящее в лагере и оставить это на память. У него нет камеры, нет даже телефона, есть только карандаши и фломастеры, с помощью которых он может нарисовать весь мир… может нарисовать Олега. К глазам подступают злые слезы, но он сердито смахивает их и качает головой. Не время страдать. Нужно… нужно успеть закончить рисунок за сегодняшний день. Когда-нибудь лицо Волкова выветрится из его памяти, но картина… картина останется с ним навечно.

***

— Я планирую поступить на врача, — делится Дима, когда Орден Дружбы устраивается в беседке и вместе доедает остатки от Юлиной запрещенки. Сама Пчелкина отсутствует, сославшись на дела с Лерой, и только Разумовский знает истинную причину ее ухода. — Или все-таки на ботаника… не знаю, так сложно определиться! — Поступай в милицейское училище! — предлагает Игорь, хлопнув того по плечу. — Не пожалеешь. Я думаю, из тебя выйдет удачный мент. — А ты, значит, продолжишь дело своего отца? — с улыбкой уточняет Волков, зачерпывая новую порцию чипсов в свою ладонь. Гром жмет плечами и поправляет кепку. — Да. Как-то так повелось… Мне хочется стать таким, как он, и даже лучше. — А я дальше продолжу свой бизнес с корешами развивать! — гордо рассказывает Игнат таинственным тоном. — Вам, если шо, скидочку непременно сделаю. — А ты чем торгуешь? — Игорь выгибает бровь. — Информацией, — вновь не менее загадочно и уклончиво отвечает тот, хохотнув. — Самый ценный ресурс в наше нелегкое время. Если шо, можете меня найти, — чуть порывшись в кармане рыжей жилетки, он выуживает визитку и протягивает ее Игорю, — кодовая фраза «шо там улицы шепчут?» — Чего? — ничего не понимает Дубин, почесав голову. — Пароль такой. Слушайте, а у вас визиток не найдется? — Бустер отпивает пиво и кивает в сторону Олега и Сережи. — Давайте-как тоже свои номерочки или адреса, штоб мы могли связаться друг с другом в случае чего. Или даже встретиться! Гулянки устроить! От милиции побегать… ой, Игорек, прости… Сережа, и без того кое-как выслушивавший радостные рассказы ребят о светлом будущем, окончательно падает духом. Вдобавок Олег еще и косится на него с жалостливым взглядом, только больше распаляя жаркую боль и делая ее более тяжкой, ужасной, неприятной… — Не дам, — сухо отрезает он, качнув рыжими волосами. — Обойдетесь. — Шо кислый ты такой? — Игнат надувает губы. — Чем тебя обидеть успели? — Ничем, — раздраженно бормочет, — просто не понимаю, с чего вы взяли, что мне вообще захочется с вами связываться, когда смена кончится. Гнетущая тишина виснет в воздухе, неприятно давит на плечи и заставляет подавиться собственными же словами. Сережа ловит полные непонимания взгляды и отворачивается, с интересом начинает рассматривать зеленые кусты. — У него просто нет телефона, — внезапно объясняет Олег, чем заслуживает досадный смешок со стороны Разумовского. — Вернее, он был, но разбился буквально в первый день в лагере, а у его родителей нет возможности купить ему новый в ближайшее время. Вот он и грустит. Когда во взглядах парней появляется уже характерная жалость, Сережа корчит мину и встает, поставив банку с колой на стол. — Мне пора. Удачно повеселиться. Бежать, бежать, сам не зная куда — главное, подальше от людей, которые сейчас действительно проживают лучшие мгновения жизни, чтобы не портить их своей черной завистью… Не завидовать не получается, увы, потому что, как бы Сережа не старался, сейчас его просто раздирает на мелкие кусочки слепая ревность. У Ордена Дружбы все действительно будет замечательно. Они будут встречаться не раз, найдут друг друга, может, даже будут созваниваться чаще одного раза в неделю… А как бы сильно Разумовский не хотел того же самого, этого никогда не будет. Может, лет через пять с его соцсетью что-то получится, но до этого времени он забудет уже обо всем лагере, даже об Олеге забудет, и от этого так невыносимо мерзко, что хочется задохнуться от безумного смеха. «Ною, как девчонка» обиженно и мрачно думает он, пробираясь к корпусу через кусты. «Накручиваю себя, вгоняю в уныние, копаю могилу… такой жалкий и ничтожный». Все чувства хочется вырезать кривым ножом, чтобы стать бесчувственной машиной и перестать истерить на ровном месте, но Сереже остается только беспомощно поддаваться панике все больше и больше. Когда сзади раздается шорох и становятся слышны тяжелые мужские шаги, Разумовскому становится немного легче. Олег как-то вовремя понимает, что сейчас Сережа хочет побыть в тишине, поэтому молча присутствует рядом столько, сколько понадобится.

***

День как назло пролетает быстро. Слишком быстро. Сережа едва ли высвобождается из объятий меланхолии, моргает — и обнаруживает себя в полутемном актовом зале, где проходит прощальная дискотека. Все мероприятия пронеслись мимо шумным вихрем, Разумовский даже не помнит, какая команда выиграла в волейбол и участвовал ли в нем Олег, который когда-то ходил на утренние мастер-классы по данному виду спорта. Все как-то забылось, прошло рядом, не затронув Сережу, и почему-то этот факт навевает новую порцию тоски. Как скоро сотрется из памяти все остальное? Как скоро он перестанет даже вспоминать о Радуге? Да и, может, это будет к лучшему… На глазах выступают слезы, когда спокойная музыка меняется так невовремя на очень знакомый Сереже трек, пробирающий до самых мурашек. «Ветер перемен… прекрасно, просто отлично», бурчит он про себя, впервые открывая в такой родной песне совершенно новый смысл. — Серый… ты как? — Голос Олега мажет по левому плечу, и Разумовский вздрагивает, возвращаясь в реальность. Scorpions отходят на второй план — на первом оказывается беспокойное лицо Волкова, тонущее во мраке помещения. Почему-то только сейчас Сережа осознает, что сегодня страдает вовсе не он один — Олегу ничуть не менее больно от того, что их ждет. Стыд яркой краской разливается по щекам и ушам, пока Разумовский шмыгает и обещает себе больше никогда не быть таким эгоистом. — Потанцуем? — вместо ответа просит он, помотав головой. — Пожалуйста… Олег смотрит на него еще пару мгновений, потом, соглашаясь, кивает и протягивает ему руку. Его ладонь теплая, родная, а Сережа вновь чувствует себя слабым мальчиком, позвавшим Волкова потанцевать в коридоре на Святочном Балу. Только сейчас они уже никого не стесняются — обнимают друг друга и танцуют прямо здесь, вместе со всеми, не обращая внимания на остальных и даже не думая, что кто-то посмеет сказать хоть одно гневное слово в их адрес. Сейчас разве что нет той беззаботной атмосферы первой влюбленности и легкой нежности, передающейся через осторожные неловкие касания — даже наоборот, воздух полон невыраженной грустью, которой они оба дышат как в последний раз. The world is closing in, Did you ever think that we could be so close, like brothers? Закрыть глаза, положить голову на крепкое плечо Олега, обвить руками его спину — все, что хочется сейчас. Так проще забыться на пару мгновений, потому что все внимание концентрируется на теле Волкова, его ладонях, волосах и губах на самой макушке… Мокрый всхлип — он никогда больше не почувствует то же самое — а потом яростные попытки закрыться и больше ничего не чувствовать… The future's in the air I can feel it everywhere blowing with the wind of change. Медленные осторожные шаги — танцевать у них определенно получается лучше, чем в прошлый раз. Сережа танцевал бы с Олегом все вечное лето. Застыл бы навсегда в этом мгновении, заснул бы вечным сном и больше никогда бы не просыпался… Волков переплетает их пальцы, когда скользит ладонью от плеча до запястья Разумовского, уверенней притягивает его к себе, что Сережа буквально чувствует его внутреннюю дрожь вместе с попытками сдержать себя и не поддаться эмоциям. «Хоть кто-то из нас побудет сильным сегодня», едва уловимо мыслит он, но продолжает молчать в объятьях Олега. Возможно, стоило бы его поддержать, но сейчас сделать он это не может.

***

В темноте рекреации, где устроился весь первый отряд, горит лишь маленькая свечка, передающаяся по кругу из рук в руки. Ежедневная традиция высказываться о своих эмоциях после продуктивного дня сейчас тоже кажется особенной — теперь каждый член первого отряда говорит о впечатлениях обо всем лагере в целом. Сережа сидит, сжимает ладонь Олега, вполуха слушает эмоциональные рассказы товарищей и думает о том, как все-таки мало знает некоторых ребят. Тамара делится тем, что выиграла соревнования по плаванью, Рома с гордостью рассказывает, как подкармливал бездомного кота, живущего у столовой, Игнат с легкой печалью жалуется, как его бизнес по продаже запрещенки в эту смену не удался, да и все остальные рассказывают не менее увлекательные истории. Так странно осознавать, что у других ребят была совсем иная жизнь — они не гонялись за маньяками, может, даже не влюблялись, просто наслаждались мероприятиями и спортивными играми, общались с младшими отрядами, построили свои собственные компании друзей, а теперь горят желанием приехать сюда снова… Все такие разные, неповторимые, прожившие свой жизненный путь — это даже наводит на мысли о том, насколько удивительна вселенная, создавшая столь уникальных личностей, которых свела судьба в одном лагере. — … в общем, я обязательно приеду сюда в следующую смену и в следующем году, — бодро заканчивает Пчелкина. Разумовский вздрагивает, смотрит на свечку, характерно приближающуюся к его ладоням, и понимает, что все слова просто вылетают из головы. — Твоя очередь. Свеча греет ладони, почти обжигает. Сережа некоторое время взвешивает ее в руках, пока перед глазами проносятся все пережитые моменты… — Мне тут понравилось. — Ему удается произнести это ровно и сухо, когда свечка кочует в руки Олега. — Так не пойдет. — Зайцева качает головой. — Ты должен быть чуть более сговорчивым. Это твой последний день, последняя свечка, поделись с нами… — Не хочу, — плотно отрезает тот, отодвигая от себя руки Олега, протягивающего свечку обратно. — Твоя очередь говорить. Волков пожимает плечами и крепко задумывается. Вздох, сорвавшийся с его губ, заставляет пламя задрожать и отбрасывать тени на его грустное лицо. — Я попал в лагерь впервые за семнадцать лет своей жизни. И, получается, именно этот раз становится и последним, потому что в силу возраста я больше не смогу сюда приехать, — размеренно начинает он. — В лагеря можно ездить в любом возрасте, всем и всегда, — со значением дела прерывает его Игнат. — В зависимости от того, какой срок дадут. — Тш-ш-ш! — зыркает на него Зайцева и хватает кулаком воздух — просит поймать тишину тех ребят, которых одолел смех после удачной шутки. Олег кивает, ожидая, пока все успокоятся. — Сначала мне очень хотелось, чтобы эта смена закончилась поскорее, ведь я оказался тут, скажем так, не совсем по своей воле, но сейчас… сейчас я понимаю, что был глупцом. Это место, оно… может, неидеальное, со своими недостатками, но ставшее таким родным для меня! — Сережа поджимает дрожащие губы и смотрит на Олега, который впервые открывает свою душу кому-то, кроме Разумовского. — Все ребята до меня уже высказали свои мнения о вечерних мероприятиях, вожатых и еде в столовой, так что я не смогу сказать ничего нового на этот счет, но хочу отметить самое незабываемое в «Радуге» — это люди. Ребята, с которыми я познакомился, такие колоритные, живые, непохожие друг на друга, и они… они стали мне настоящими друзьями. — Разумовский замечает его взгляд на Пчелкину, который медленно ползет к лицу самого Сережи. — И не только друзьями… пожалуй, самая болезненная вещь состоит в том, что нам придется расстаться на неопределенный срок, однако я всегда, всегда буду пытаться найти способы связаться с ними. Сереже плохо от того, что буквально все в этой комнате понимают, о ком идет речь. Глаза Волкова чуть блестят влагой, он продолжает смотреть на Разумовского и силится продолжить свою пламенную речь. — Как бы банально это не звучало, я никогда не забуду то, что произошло в этом лагере… и сейчас я говорю вовсе не о маньяке в маске зайца. — Вожатая на этом моменте характерно вздрагивает, послав Олегу недобрый взгляд. — Что бы ни случилось дальше, воспоминания всегда останутся со мной. Всегда. Однако мне бы хотелось постараться получить нечто большее, чем приятные мысли о былом. Разумовский не выдерживает, отводит взгляд в сторону и больше не смотрит на Волкова, явно ожидающего какого-то ответа с его стороны. «Зачем, зачем ты заставляешь меня вновь испытывать это?» хочется завопить Сереже, когда новая волна боли захлестывает его с головой и неумолимо топит, погружает на самое дно. «Зачем, зачем, зачем…» Олег передает свечку вожатой, которая произносит финальный монолог и разрешает лечь спать на полчаса позже, чем обычно, после чего Сережа быстрее всех несется в свою комнату, умывает лицо холодной водой и в очередной раз пытается не разреветься с позором прямо сейчас. За окном, где-то высоко в небе блестит луна, которая скоро сменится солнцем — через пару часов наступит новый день, последний день, последние минуты в этом лагере… Волков сидит на кровати, когда Сережа выходит из ванной, хлопает по подушке рядом с собой, предлагает присесть. Разумовский качает головой, точно зная, что любое действие со стороны Олега прорвет плотину, в которой и так полно болезненных трещин. — Серый, — Волков мягко улыбается, но сейчас его улыбка больше похожа на усталую гримасу, — я тебя не обижу, не трону. Давай просто поговорим. — В чем смысл? — срывается с сухих губ. — В чем смысл сейчас это делать? Тебе не кажется, что лучше… не знаю, уже осознать, что у нас нет будущего, и поэтому прекратить все это сейчас, чтобы не было так уж… неприятно? — Но у нас оно есть! Я был серьезен, когда говорил об этом на свечке! — Олег встает с кровати и хочет подойти к Разумовскому поближе. — Я хочу отыскать тебя. Плевать, где ты будешь, хоть на другом континенте! У меня нет денег, но я их достану, чтобы приехать к тебе… — Хватит, пожалуйста, просто замолчи, — шепчет Сережа, чувствуя, как его пальцы сами лезут в карман за очередной сигаретой. — Не неси чепуху, ты этого не сделаешь… — Сделаю! Сделаю ради тебя! — горячо восклицает Олег, попытавшись взять руки Разумовского в свои ладони. Тот поспешно их выдергивает. — Я уже говорил, что мне нечего терять… Просто скажи свой адрес, улицу, да хотя бы город! Я буду… буду как Юля, отыщу всю информацию о тебе, плевать, что у тебя даже мобильника нет! От воспоминания о Пчелкиной Сережа только кривится и поджигает сигарету черной зажигалкой. Затяжка длинная, глубокая — он чуть не давится дымом, вдохнув это чересчур поспешно, но начинает ощущать, как ему становится легче. — Не скажу! — огрызается он. — Хватит! Тебя ждет твоя жизнь, а меня — своя. То, что наши судьбы случайно переплелись здесь, в лагере, не значит, что они будут связаны навечно! — Он кричит, уже ничего не стесняясь, параллельно пытаясь вдохнуть как можно больше никотина. — Дурацкая затея приезжать сюда… дурацкая… — Почему ты так уверен, что шансы найти друг друга настолько малы, а?! — Олег начинает злиться, его глаза уставляются на сигарету, зажатую двумя пальцами Разумовского, с нехорошей мрачностью. — Потому что я даже не смог найти своего спасителя! — взрывается Сережа, даже не осознавая, что Волков понятия не имеет, о чем идет речь. — Он спас меня, когда мне было пять, и с тех пор я ни разу его не видел, а ведь мы все живем в одном чертовом здании! В одном! Может, его давно забрали, — обреченность в голосе затмевает всю невыраженную злость, — да, наверняка его забрали в лучшую жизнь… И тебя тоже заберут! — заканчивает он, вновь затянувшись горькой сигаретой. — У тебя наверняка будет шанс иметь лучшую жизнь, от которого ты не откажешься! — Что за спаситель? — откровенно недоумевает Волков, нахмурившись. — Что ты такое говоришь? Сережа не отвечает, отрешенно смотрит в сторону тусклым взглядом и хочет выдохнуть дым прямо в лицо Олега, но тот неожиданно выхватывает его сигарету и сжимает в своем кулаке. — Значит, послушай меня, — напряженно проговаривает он, — прекрати захламлять свои легкие этой гадостью и послушай! Не хочешь, чтобы я тебя искал — да пожалуйста! Твое желание — для меня закон. Но я скажу тебе, где я живу, чтобы ты знал, насколько на самом деле большим был твой шанс на счастье. — Сережа тянется за сигаретой, но Волков ловко отбивается от его руки. — Слушай меня! Я живу в П… Разумовский толком не понимает, что происходит дальше и была ли это попытка заткнуть Олега или же все-таки достать сигарету: его кулак заезжает по носу Волкова, а в голове взрываются фейерверки ярости, которая тут же пропадает. Становится очень тихо. Олег отшатывается, роняет сигарету, которая падает на пол и затухает, пока Волков держится за свой нос и с неподдельным изумлением смотрит на окровавленные пальцы. С его правой ноздри стекает тонкая струйка, покатившаяся по подбородку и капнувшая прямо на черную толстовку. Сереже кажется, будто это происходит не с ними — это не он ударил Олега, он не мог это сделать, не мог и пальцем его тронуть, верно? Не мог же? Реальность доказывает обратное. В абсолютной тишине они оба смотрят на окровавленную ладонь и не понимают, как до такого докатились. — Мне больно, — негромко говорит Олег. И в его абсолютно спокойном голосе почему-то чудится такая невыразимая обида, что это окончательно ломает Сережу. Он срывается, оказывается рядом, пробует вытереть эту чертову кровь с лица, но только еще больше ее размазывает, уворачивается от Волкова, пытающегося перехватить его руки, всхлипывает, смаргивает слезы, от которых все расплывается перед глазами… Потом плачет, уже ничего не стесняясь, чувствует себя пятилетнем ребенком, беспомощным, жалким и очень одиноким, пытается не смотреть на Олега, когда обнимает его каменное тело и вжимается носом в плечо, чтобы окончательно разрыдаться, разреветься и заглушить свой плач этой пропахшей слезами, потом и кровью толстовкой… — Прости меня, — булькающими звуками шепчет он, подрагивая от истерики, — прости меня, прости, прости, прости… Ему плевать, что Олег обнимает его вовсе не сразу, что целую минуту он размышляет, нужно ли ему это все, что потом корит себя за такие мысли… ему просто плевать. В конце концов это снова теплые ладони на плечах, спине и затем в волосах, это снова родные объятья, которых он не заслужил, это снова Олег Волков, успокаивающий его после кошмаров, ставших явью. Все, что ему нужно в данный момент. Все, что всегда ему было нужно — чувствовать себя любимым — и Олег исполняет это желание. Он не знает, чьи слезы льются по щекам, потому что Волков тоже подрагивает в беззвучном плаче, когда их лбы соприкасаются и они замирают так на несколько минут, соприкасаясь кончиками носов. Дышат сигаретным смогом, пропитавшим никотином всю комнату, дышат запахом усталых тел и покалеченных душ… Дышат друг другом. Глубоко-глубоко. Никак не желая переставать это делать.