Некоторая надежда на спасение

Часы высоко под потолком не тикают. Стрелка не перескакивает с секунды на секунду, а скользит плавно, и Сергей не замечает, как течет время, потому что оно в самом деле течет, как капля воды по стеклу. Когда-то – давно – ему нравилось сидеть на холодном от сквозняков подоконнике и смотреть, как прозрачные струйки бегут по мутному стеклу. Когда-то – тоже давно, но не очень – ему нравилось стоять у огромного окна и смотреть, как городские огни дробятся и плавятся через призму дождевых капель. Благо, неровная питерская погода предоставляла уйму возможностей для этого занятия. Она и сейчас предоставляет, но залитое дождем окно Сергей видит исключительно в кабинете психиатра. В палате окон нет, а во внутренний двор его выпускают только в очень хорошую погоду, то есть нечасто. Окно, к слову, выходит именно туда, и со своего неизменного места за столом Сергей видит верхушку дерева. Листва на ней из сочно-зеленой становится ярко-желтой, потом тускнеет, редеет и исчезает, потом появляется бирюзовой дымкой, потом густеет и зеленеет, и все повторяется заново. Еще в самом начале Птица, шелестя черными в синеву крыльями и цепляя ткань смирительной рубахи длинными черными когтями, нашептывал ему на ухо, что скоро они выберутся отсюда, однако на электронном календаре, который так удобно сверлить взглядом, когда надоедает кусок дерева за окном, сменяются не только дни и месяцы, но и годы. Птица соврал. Ну или у них очень разное представление о понятии «скоро». Уточнить Сергей не может: Птица давно не появлялся. Смирительная рубашка тоже в прошлом – Сергей ходит в безразмерной футболке, спортивных штанах и растоптанных кедах без шнурков. Беседы становятся короче, тесты предлагают реже. Доктор Рубинштейн, который раньше восторженно сверкал очками и пожирал нового пациента восхищенным взглядом, озадаченно отмечает, что результаты тестов выдают в нем почти полностью здорового человека. За исключением определенных проблем психологического характера, о которых Сергей прекрасно знает сам и которые доброму доктору очевидно не интересны. Доктор Рубинштейн теряет энтузиазм. Сергей не думает о том, что будет, когда запал исчезнет совсем. Он не настолько свихнулся, чтобы вообразить, что его объявят излечившимся и выпнут восвояси. Пожалуй, после всего, что он натворил, здесь – в здании бывшего форта на островке в Финском заливе – сейчас безопаснее всего. Стрелка скользит плавно. С некоторым трудом оторвав от нее «залипший» взгляд – с ним случается – Сергей выключает воду и по нагревшемуся мокрому полу шлепает три шага до раковины. Раковина низкая, и большое зеркало над ней отражает Сергея почти по пояс. Он чистит зубы и полощет рот тепловатой кипяченой водой из пластикового стаканчика. Вода из крана тут так себе. Потом поднимает взгляд в зеркало, дергается и зажимает рот ладонью, чтобы не заорать. Пусть хорошим поведением (читай: сонной апатией) он и заслужил некоторую свободу, но это все еще психиатрическая больница специализированного типа – дверь не запирается, и за ней дежурят здоровенные санитары, готовые ворваться внутрь на любой подозрительный звук. Птица стоит у него за спиной. Он именно такой, каким появлялся в первые месяцы «лечения» (Сергей быстро понял, что лечить его тут никто не собирается): двойник в маскарадном костюме из темных перьев, с подвижными острыми пальцами, длинным подбородком и желтыми глазами. Крыльев пока не видно. Сергей до боли цепляется за края раковины и смотрит, как в зазеркальной глубине чересчур вытянутые когтистые пальцы ползут по его груди, резко черные на фоне бледной кожи. – Давно не виделись, – Сергей первым начинает разговор. Он понимает, что не говорит вслух, потому что из коридора никто не заходит, а у отражения не шевелятся губы, но так проще. – У тебя какие-то новости? Сергей первым начинает разговор, но, когда Птица с готовностью заводит старую пластинку об освобождении, мести и очищающем пламени, перестает слушать почти сразу. Может, Птице надоест? Может, надоест ждать санитарам, и они выведут его из душевой, а заодно спугнут Птицу? Птица продолжает говорить, то хрипит, то шепчет, то посмеивается. Кончики перьев фантомно щекочут спину, но помимо этого ощущений нет – ни от них, ни от когтей. Наверное, это просто скатываются по коже капли. Сегодня Птица ужасно ненастоящий. Сергей не сразу замечает, что Птица умолк и внимательно смотрит из зеркала. – Ты меня не слушаешь, – укоряет он. Сергей осторожно пожимает тем плечом, на котором не лежит черная Птицына рука. Не то чтобы он ощущает ее тяжесть. – Как неродной, – фыркает Птица. – Может, так тебе будет привычнее? На последнем слове его голос – голос самого Сергея, слегка сдобренный зловещим клекотом, – становится ощутимо ниже. Рука на фоне его груди все еще до рези в глазах черная, но только до запястья – и покрыта не перьями, а тканью. Сергей снова давит вскрик, потому что за спиной стоит Олег. В зеркале видны черный пиджак и черная же водолазка с высоким воротом и тонкой струйкой серебра вокруг него. В зеркале видны дурацкая прическа – торчащие пряди, похожие на прямые карандашные штрихи, – и светло-голубые глаза глубоко под густыми бровями. В глазах сосредоточенное спокойствие и капелька участия. Как обычно. Не было никакого «обычно». Это не Олег. И никогда им не был. Каким был настоящий Олег? Сергей пытается и не может вспомнить. – Твои шутки с бородой, – холодно говорит он и морщится, когда «Олег» чуть приподнимает бровь и свободной рукой почесывает аккуратно подстриженную бороду: каламбур вышел совершенно случайно. – Он умер, и я это прекрасно знаю. И отойди, пожалуйста, на шаг назад. Раньше его не смущало, когда «Олег» при разговоре стоял чересчур близко. Раньше он не смущался, когда подходил так же близко сам. И это при том, что никаких ощущений по-прежнему нет, даже воображаемая щекотка пропала. Логично. Какой смысл смущаться себя же? – А какая разница? – «Олег» приподнимает обе брови. – Меня здесь нет. Есть только ты – стоишь перед зеркалом и смотришь какие-то … – он возводит глаза к потолку, подбирая слово, улыбается в усы, – грешноватые галюники. Выбор слова озадачивает. Ровно до того момента, когда Сергей понимает, что рука и шея «Олега» больше не контрастируют с его кожей и плиткой стены. Он все еще ничего не чувствует, но машинально дергается вбок, и тогда «Олег», качнувшись вперед, хватает его за запястья. Кольца пальцев не ощущаются никак, но убрать руки с раковины Сергей не может. Ее край больно впивается и холодит живот, но отойти тоже не получается, будто «Олег» прижимает его сзади всем телом. – Чего ты хочешь? – шипит он, старательно отключая воображение, которое силится сделать тело «Олега» материальным. – Он вернется. – «Олег» кладет подбородок ему на плечо и не по-настоящему царапает кожу ненастоящей бородой. – Он умер. – Ну ты же знаешь эти пацанские присказки про волчью верность, – невозмутимо отзывается «Олег». – Он все равно вернется. Он придет за тобой, он вытащит тебя отсюда, и вы оба об этом очень, очень сильно пожалеете. Сергей вздрагивает, когда «Олег» в отражении тычется кончиком острого носа ему в шею. Потом вздрагивает еще раз – сильнее – когда по шее бежит узенькая струйка крови. Но это не его кровь, это из носа «Олега». У «Олега» течет кровь из носа и изо рта, а на лице спокойствие сменяется растерянностью-горечью-смирением, и, когда Сергей в панике все же шарахается в сторону, то замечает, что его грудь и живот продырявлены пулями в полудесятке мест. А потом «Олег» исчезает. И зеркало исчезает, потому что душевым психбольницы не положено зеркал точно так же, как штанам не положено ремней, а кедам – шнурков. Сергей, привалившись к низкой раковине, ловит тонкое застиранное полотенце, сползающее с бедер, и с истерическим весельем думает, что доктор Рубинштейн, кажется, рановато поставил на нем крест.