Некоторая надежда на спасение

Он знал – знал, что на Олега можно положиться. Олег, умница, умудрился наловить не шестнадцать знакомых Игоря, а на добрый десяток человек больше. Знакомые со студенческих времен, может быть? Неважно. Главное, есть кем… повлиять на Игоря, не вынося раньше времени живые фигуры, когда тот отказывается играть, поочередно принимаясь то плеваться от злости, то торговаться, то умолять. Ну что, сыграем, Игорек? Живые шахматы. «Гарри Поттера» смотрел? Ну вот как там. Правда, магию к нам не завезли, но голь на выдумки хитра. В клетке у меня за спиной – твои друзья и приятели. В клетке у тебя за спиной – бравые ребятки, которые на меня работают. И один мой давний знакомый. У Олега на лице растерянность сменяется горечью, а горечь – смирением. Сергей читает его лицо, как положенную по школьной программе книгу, и не чувствует ни-че-го. Игорь соглашается на игру прежде, чем заканчиваются не занятые непосредственно в партии люди, но не раньше, чем клетка у Сергея за спиной превращается в подобие забойного отсека на мясокомбинате. На полу лежат трупы с разорванными шеями. Кровь на полу и на прутьях, на мертвых и на живых. Запах – полынь и апельсиновые корки – так закладывает ноздри, что сложно дышать. Шахматы на столике между Сергеем и Игорем старые, наверное, еще советские. Белые фигуры пожелтели от времени. У белых короля и ферзя – черные верхушки, у черных, соответственно, белые. Рядом с доской лежит свернутая газета. Взгляд выхватывает цитату: «Я не играю в шахматы – в шахматах я борюсь». Сергей не умеет играть в шахматы. Птица, склонившись у него над плечом, подсказывает ходы. По обе стороны падают все новые и новые мертвецы. Механическое жужжание – вздох или вскрик – негромкий хлопок в унисон с тошнотворным влажным звуком – глухой стук рухнувшего на пол тела. Музыка небесных сфер, – воркует Птица. – Твой ход, Сереженька. Наверное, не стоило надевать цветные линзы. Просто Птица сказал, что с желтыми глазами он будет выглядеть более зловеще, и Сергей поверил, но теперь он едва видит собственные руки: пальцы дрожат и расплываются. Птица берет его за запястье и направляет руку. Минус белый слон – за спиной падает Дима Дубин. Птица вспоминает, как этот мелкий очкарик, смахивающий на Шурика из советских комедий, сперва сбил его с ног струей из пожарного шланга, а потом, в лифте, оттащил от Игоря и приложил об стену. Птица мстительно радуется. Над ответным ходом Игорь думает слишком долго. Или недолго? Сергей нервничает, а чертовы шахматные часы совсем не помогают. Что-то испортилось в дисплее, и черточки электронных цифр мигают, то исчезают, то появляются в новых местах. Вроде, проверял перед партией. Или нет? Взгляд все норовит соскользнуть с доски. «Шахматы – игра не только фигур, но и людей», – замечает газета. Еще бы. Буквально в данном случае. Спустя примерно бесконечность Игорь делает ход. Минус черный слон. На ошейнике Олега загорается красный огонек. Странно. Разве Олег не должен быть ферзем? Олег сжимает пальцы на решетке, судорожно сглатывает и жмурится. Сергей сжимает пальцы на краю стола, судорожно сглатывает, но глаза не закрывает. Огонек гаснет. На лице Олега – удивление и робкая надежда. Ты где эти ошейники брал? – фыркает Птица. – На «АлиЭкспресс», что ли? Как доиграем, открывай спор и требуй возврат денег: тут явное «мэйд ин чайна». Сергей поднимается на ноги. Он сжимает пальцы на рукояти пистолета и закрывает глаза. Ему не нужно видеть: Птица направляет его руку и здесь. – Прости, Олежка, – говорит Птица его губами, – но правила есть правила. От грохота первого выстрела Сергей машинально распахивает глаза и, словно в замедленной съемке, видит, как пять пуль одна за другой находят цель. Хватка Птицы такая сильная, что рука немеет, и пистолет немедленно вываливается из пальцев. Дальше придется играть левой. «Победа достается тому, кто сделал ошибку предпоследним», – глубокомысленно сообщает газета. Сергей хватает ее и швыряет под стол. Надоела. Не газета, а какая-то бегущая строка. После этого партия не затягивается. Игорь выигрывает, что, в принципе, неудивительно, ведь Сергей не умеет играть в шахматы, но ради выигрыша ему приходится пожертвовать своей девушкой, и это подслащает горечь поражения. Может, Сергей и проиграл, но Игорь потерял всех друзей, а Сергей – кучку каких-то безымянных наемников и давнего знакомого. Тьфу, мелочь, плюнуть и растереть. Едва размыкаются оковы, Игорь вскакивает со стула и мчится к клетке. Сергей смотрит, как он воет над своей мертвой подружкой, и не знает, что делать дальше. Птица куда-то исчез. Ноги сами несут его к другой клетке. Ее пол – бугристый темно-красный ковер, на котором вытканы изломанные конечности, остекленевшие глаза и искаженные лица. Олег лежит у самой решетки. Наверное, держался за нее, да так и сполз. Он лежит на животе с закрытыми глазами и вялым приоткрытым ртом, будто спит. – Олег, – негромко зовет Сергей. – Просыпайся. Он знает, что трогать Олега нельзя. Служба в горячих точках даром не прошла: если его резко разбудить, он может заломить руку, а то и ударить. Но Олег не двигается, и тогда Сергей, наплевав на риск, сует руку между прутьями решетки и трясет его за плечо. Олег переваливается на спину, но не просыпается. Его тело продырявлено пулями в полудесятке мест. Он не спит, он мертв, дурачина, – Птица появляется сзади и обнимает Сергея поперек груди, стискивает стальным обручем. – Мы его убили. Он снова мертв и больше уже за тобой не придет. Ты рад? Сергей не радуется. И не грустит. Он вообще ничего не чувствует, только черные Птицыны крылья смыкаются вокруг него, и он падает, задыхаясь, в душную темноту. *** Жарко, темно и нечем дышать. Темнота удушливо пахнет полынью и апельсинами. Олег говорил, что эти запахи отпугивают моль. Олег! Эмоции, которых только что не было, накрывают его с головой, словно они обманчиво отошли на время, как вода от берега перед цунами, а теперь нахлынули высокой разрушительной волной. Сергей ожесточенно брыкается, а потом вдруг рушится – по ощущениям – на твердое дно бассейна с остывшей водой. Но легкие, наконец, наполняются воздухом, и он понимает, что нет ни бассейна, ни воды – просто он наполовину выпутался из пледа и свалился с кровати, а в комнате холодно, почти студено. Сергей пытается оттолкнуться от ледяных досок, но отлежанная правая рука подламывается, и он неловко падает боком. Вскакивает, путается ногами в свисающем с кровати пледе и падает снова. Проползает немного на локтях, освободившись, выскакивает из комнаты, шарахнувшись плечом о косяк, и почти вслепую быстро идет по длинному коридору. По пути задевает что-то, еще раз, еще, спотыкается о какие-то вещи и собственные ноги, но умудряется не потерять равновесие. Кто-то не прекращает подвывать, монотонно и жутко, – наверное, Игорь продолжает оплакивать свою Юлю. Через несколько мгновений Сергей осознает, что он больше не в зале с клетками, никакого Игоря здесь нет, и эти надрывные звуки издает он сам. Но они существуют как-то отдельно, и он не знает, как перестать. Коридор все тянется и тянется, а потом вдруг выплевывает его ко входу в маленькую, освещенную лампой комнату, в которой на кровати сидит Олег – сидит с очень прямой спиной, в теплом свитере и с пистолетом на колене. – Олег, – зовет Сергей, – просыпайся, Олег, – после чего спотыкается снова, о высокий порог, на этот раз все-таки падает и, больше не доверяя ногам, путь до кровати – и сидящего на ней Олега – преодолевает на четвереньках. Приподнявшись, он наваливается животом Олегу на колени, а когда тот расставляет ноги шире, обхватывает его за пояс и утыкается лицом в живот. – Я не сплю, Сереж, – говорит Олег. – А вот ты, кажется, еще не проснулся. *** Сережа выкладывает всё захлебывающейся скороговоркой, всхлипывая и поскуливая. Олег животом чувствует, как по свитеру расползается мокрое пятно. История не нова: то же самое ему рассказывал Птица, только деловито и без подробностей. Олег гладит Сережу по голове и сверлит взглядом шахматы на столе под окном. Шахматы старые, еще советские. Белые фигуры пожелтели от времени. У белых короля и ферзя – черные верхушки, у черных, соответственно, белые. Вчера вечером было нечего делать, и Олег от скуки решил научить Сережу играть в шахматы. Того при всей его гениальности эта игра обошла стороной. – Это просто сон. – Олег гладит его по покрытым испариной и мурашками плечам и спине. – И на редкость дурацкий, к тому же. От недостатка воздуха, наверное. Лучше бы оделся и взял одеяло потоньше. – Это Птица, – бормочет Сережа. – Он рассказывал что-то… Я помню. – Очередной сюжет для комиксов, – возражает Олег. – Ну кто вообще додумался бы до такого фарса? Это вычурно и совершенно нереалистично. Сережа глубоко вздыхает. – Если я когда-нибудь… – глухо говорит он. – Если я когда-нибудь… – Если ты когда-нибудь попросишь меня отловить для тебя тридцать с лишком человек и нацепить на них взрывающиеся ошейники, я отправлю тебя колоть дрова, пока в голове не прояснится, договорились. Сережа не то всхлипывает, не то хихикает. Он больше не издает эти кошмарные звуки, но зато начинает трястись всерьез. Что неудивительно: они еще не вполне освоили искусство растопки печи, поэтому в доме холодно, особенно под утро. Олег тепло оделся на ночь, а Сережа предпочел закопаться в добытые из сундука толстые пледы. – Держи, – Олег стягивает свитер. – Надевай и залезай под одеяло. Сережа неохотно отцепляется от него, присаживается на колени, ныряя в свитер, и внезапно вскрикивает. – Что такое? – По-моему, я, пока к тебе шел, палец сломал, – жалобно отзывается Сережа из глубин свитера. Вот откуда весь этот грохот. Отлично. Хорошо хоть не шею. К счастью, оказывается, что это всего лишь ушиб: палец двигается обычно, хотя и с болью, хруста не слышно. Сережа, закрутившись в одеяло от носа до едва прикрытой свитером задницы, беспокойно дремлет, положив ступню Олегу на бедро. Олег прижимает к пострадавшему месту гипотермический пакет из аптечки и машинально поглаживает Сережу по ноге от щиколотки к колену и обратно. За окном снова метет. Надо будет все-таки разобраться с печкой, хорошенько протопить дом. И выкинуть эти шахматы к чертовой матери, вот что.